Механизм для двоих

      Утро пробивалось в комнату сквозь неплотные шторы — ещё робкое, серовато-голубое, но уже обещающее ясный день. Где-то за окном чирикнула ранняя птица и тут же замолчала, будто спохватившись, что разбудит. Киврин проснулся первым. Не от толчка, не от тревоги — просто организм за десятилетия привык встречать рассветы в одиночестве. Он открыл глаза и несколько мгновений не мог понять, где находится. Потолок был чужим, свет — чужим, запах — чужим. А потом он почувствовал тепло. Кира спала, уткнувшись носом в его плечо. Рука её лежала у него на груди — расслабленная, тёплая, доверчивая. Волосы разметались по подушке, закрывая половину лица, и в этом беспорядке было что-то такое домашнее, такое настоящее, что у Ивана перехватило дыхание. Он замер. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть это мгновение. Просто лежал и смотрел на неё — на спящую, беззащитную, прекрасную. Кира что-то пробормотала во сне, чуть нахмурилась и крепче прижалась к нему, будто даже во сне искала защиты. Иван осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с её лица. Увидел, как подрагивают ресницы, когда ей снится сон. Увидел улыбку, тронувшую уголки губ, — и сердце его сжалось от такой острой, почти болезненной нежности, что на глазах выступили слёзы. — Кира... — прошептал он одними губами, не желая будить. — Родная моя... Он осторожно, боясь разбудить, коснулся губами её лба — легко-легко, как перышком. Кира вздохнула во сне, и уголки её губ приподнялись — будто даже сквозь сон она почувствовала его поцелуй. Иван улыбнулся и позволил себе ещё — поцеловал в висок, в закрытое веко, в кончик носа. Она пахла сном, теплом и чем-то неуловимо родным, от чего сжималось сердце. Кира чуть шевельнулась, прижимаясь к нему плотнее, и пробормотала что-то неразборчивое, но такое интимное, будто во сне разговаривала только с ним. Иван замер, боясь дышать, — и услышал: «Иван... мой...» У него перехватило дыхание. Она звала его. Даже во сне — звала его. Он притянул её ближе, обнял обеими руками, уткнулся носом в макушку и закрыл глаза. Впустил в себя это мгновение — целиком, без остатка. Запах её волос, тепло тела, мерное дыхание, которое касалось его кожи. Это было больше, чем счастье — это был дом. Так они лежали ещё долго. Солнце понемногу набирало силу, тени за окном становились чётче, золотистые лучи пробрались в комнату и легли на одеяло тёплыми пятнами. Одно из таких пятен упало на лицо Киры, и она поморщилась во сне, отворачиваясь, прячась от света в его плечо. Иван тихо засмеялся — беззвучно, одними глазами. Такая она была сейчас... не директор, не железная леди, а просто женщина. Его женщина, которая прячется от солнца в его объятиях. Часодей погладил её по спине — медленно, успокаивающе, и Кира выдохнула, расслабляясь ещё больше. Иван смотрел, как свет играет на её волосах, делая их похожими на расплавленную медь. Как ресницы отбрасывают тени на скулы. Как чуть приоткрыты губы — и ему безумно захотелось поцеловать их. Но он сдержался — пусть спит, пусть отдыхает. Он наглядеться не мог — и это было важнее любых поцелуев. Минуты текли, а он всё лежал, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое утреннее чудо. Вспоминал вчерашний вечер — её смех, её слёзы, её шёпот. Вспоминал, как она смотрела на него в кабинете, как таяла в его руках, как говорила, что любит. И не верил своему счастью. Но время шло, и где-то в глубине организма заурчало, напоминая, что прошлые сутки были долгими и почти без еды. К тому же Иван подумал, что, когда Кира проснётся, будет очень хорошо, если она проснётся не в пустой квартире, а от запаха завтрака. Он двигался медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром высвобождаясь из её объятий. Кира недовольно нахмурилась во сне, что-то пробормотала и потянулась к нему, но Иван подложил ей вместо себя подушку, и она, обняв её, успокоилась, снова задышав ровно. Киврин замер на секунду, глядя на неё — спящую, обнимающую подушку, счастливую даже во сне. Одна прядь волос упала ей на лицо, и он осторожно, едва касаясь, убрал её, заправил за ухо. Кира улыбнулась во сне — и у него сердце пропустило удар. — Сладких снов, родная, — прошептал он. — Я скоро вернусь. И бесшумно вышел из спальни. Одежда его была в беспорядке разбросана по прихожей, и Иван, усмехнувшись про себя (ну да, вчера им было не до этикета), натянул брюки и пошлёпал на кухню босиком. Рубашку надевать не стал — чувствуя себя почти домашним. Кухня у Киры оказалась такой же, как и вся квартира, — стильная, продуманная, но какая-то... нежилая. Идеально чистая плита, пустой стол, ни одной лишней мелочи. Иван огляделся, хмыкнул и открыл холодильник. В холодильнике было грустно. Директорский минимализм: йогурт с завтрашним сроком годности, бутылка минералки, кусочек сыра в вакуумной упаковке и три яйца. В морозилке сиротливо лежала пачка пельменей — явно на случай «совсем нет сил». — Ну, — сказал Иван сам себе, — будем импровизировать. Он нашёл муку, нашёл масло, обнаружил в шкафчике банку оливок (видимо, для салатов) и даже отыскал помидорку, которая честно пыталась притвориться овощем, но уже через день-другой могла бы отправиться в мусор. — Гренки с сыром и яйцом, — решил часодей. — Оливки — для пикантности. И кофе. Кофе священен. Он принялся колдовать у плиты. Делал всё тихо, почти беззвучно. Масло согласно зашипело на сковороде. Хлеб нарезался ровными ломтиками. Яйца взбивались с молоком (молоко нашлось, целая упаковка — видимо, Кира всё-таки иногда пила кофе с молоком, а не только чёрный, как он думал). Иван даже нашёл зелень — жалкий пучок укропа в стакане с водой, который чудом выживал на подоконнике. Укроп был немного вялым, но для дела сгодился. И пока гренки румянились, пока сыр плавился, превращая всё в ароматную вкуснятину, Иван налил воду в чайник и полез в шкафчик за кофе. И замер. На внутренней стороне дверцы висел календарь. Обычный, настенный, с видами Петербурга. Кира, видимо, отмечала в нём какие-то дела — несколько дат были обведены кружочком, стояли пометки «совещание», «комиссия», «отчёт». Иван машинально скользнул взглядом по числам. Сегодняшнее — шестое. Завтра — седьмое. А послезавтра... Он присвистнул тихо. Послезавтра на календаре было жирно, красным фломастером, обведено «8 марта». — Ох ты ж, — выдохнул Киврин. Он совершенно забыл. В череде последних событий — ссора, примирение, этот сумасшедший вечер, ночь, утро — все даты смешались. А ведь послезавтра Международный женский день. И у него нет подарка. Иван выключил конфорку, убавил газ под сковородой и задумался, глядя на календарь невидящим взглядом. Что дарят женщинам? Цветы? Конфеты? Духи? Всё это казалось ему таким... не тем. Кира не та женщина, перед которой можно откупиться букетом и коробкой конфет. Ей нужно что-то настоящее. Что-то, что скажет за него те слова, которые он и так будет говорить, но которые можно положить в ладонь. Что-то, сделанное руками. И тут его осенило. Часы. Он видел однажды у неё на запястье часы — строгие, элегантные, явно дорогие. Но они были какие-то... чужие. Не её. Будто надетые по обязанности, а не по любви. А ведь он умеет делать часы. Настоящие. Механические. С душой. У него в мастерской, в институте, лежат заготовки. Корпуса из дерева — он вырезает их сам, когда хочется успокоить мысли. Механизмы — есть пара старых, ещё довоенных, но ходячих, если их почистить, смазать, настроить. А для Киры... Для Киры он сделает особенные. Секундная стрелка будет двигаться так же плавно, как она двигается во сне. Циферблат — напоминать о цвете её глаз. А на задней крышке он вырежет что-то... Что-то только для неё. Иван почувствовал, как загорелись глаза. Как пальцы сами собой зачесались взяться за инструмент. Как внутри запело предвкушение — не просто подарка, а творчества. Того самого, ради которого он, собственно, и стал часовщиком. — Часы, — прошептал он. — Я сделаю для неё часы. Сам. От начала до конца. Он уже мысленно перебирал заготовки: дуб — для надёжности, как его чувства. Липа — для тепла, как её улыбка. И может быть, вкрапление карельской берёзы — редкой, узорчатой, как она сама. План созрел мгновенно. Сегодня они проведут день вместе, а вечером, когда она уснёт или займётся делами, он скажет, что ему надо к себе — и сделает. За ночь и завтрашний день он успеет. Успеет собрать механизм, выточить корпус, вырезать узор. Послезавтра утром, она найдёт их на подушке или на кухонном столе. Или он наденет их ей на руку сам. Иван улыбнулся своим мыслям и вернулся к плите. Гренки уже готовы, кофе закипает. Он разложил всё на подносе — красиво, как умел, нашёл вазочку для оливок, порезал помидорку кружочками, украсил укропом. И в этот момент за спиной послышался тихий шорох. Он обернулся. В дверях кухни стояла Кира. В его рубашке — той самой, вчерашней, мятая, накинутая на голое тело. Рубашка была велика ей, сползала с одного плеча, открывая ключицу, и это было так невероятно интимно, так по-домашнему, что у Ивана перехватило дыхание. Волосы её растрепались окончательно — торчали в разные стороны, путались, падали на лицо. Глаза ещё слипались со сна, на щеке краснела полоска от подушки — след от складки на наволочке. Она стояла, потирая кулачком глаз, как маленькая девочка, и смотрела на него — на поднос с завтраком, на его голые ступни, на улыбку. Смотрела и не верила. — Ты чего? — спросила она хрипло со сна. Голос сел окончательно, звучал низко, с той самой хрипотцой, от которой у Ивана мурашки бежали по коже. — Зачем встал? Рано же... Иди ко мне... Она протянула руки, и Иван шагнул к ней, забыв про завтрак, про поднос, про всё на свете. — Доброе утро, — сказал он тихо, обнимая её, прижимая к себе. — Ты как спала? — Без тебя плохо, — пробормотала Кира ему в грудь. — Подушка тобой не пахнет и не обнимает. У Ивана сердце сжалось от этих простых слов. — Я здесь, — прошептал он, целуя её в макушку. — Я рядом. Никуда не уходил. — Знаю, — она подняла голову, посмотрела на него заспанными глазами. — Я чувствовала. Ты ушёл — я проснулась. Подушку обнимать не захотела, пошла искать. — Нашла? — Нашла, — улыбнулась она. И вдруг зевнула — широко, по-настоящему, прикрывая рот ладошкой. Иван засмеялся — тихо, счастливо. — Иди сюда, соня, — он подхватил её на руки, она ахнула, цепляясь за его шею, и понёс к столу. Усадил на стул, пододвинул поближе, укрыл пледом, который висел на спинке. — Сиди, сейчас кормить буду. Кира смотрела на него круглыми глазами. — Ты меня на руках носишь? — спросила она. — Как принцессу? — Ты и есть принцесса, — ответил Иван, ставя перед ней тарелку с гренками. — Моя принцесса. Ешь давай, пока горячее. Кира послушно взяла вилку, отломила кусочек гренки, прожевала. И вдруг замерла. — Иван, — сказала она с набитым ртом... и это было так уморительно, так не по-директорски, что он улыбнулся. — Это... это божественно. Ты где так готовить научился? — Жизнь заставила, — усмехнулся он, наливая кофе. — Иначе с голоду бы умер. — А мне будешь готовить? — спросила Кира, глядя на него из-под растрёпанной чёлки. — Каждый день, — пообещал Иван. — Хочешь — завтрак, хочешь — ужин. Хочешь — в постель принесу. — Хочу, — кивнула она. — Всё хочу. Она доедала гренки, запивая кофе, и Иван смотрел на неё и не мог насмотреться. На то, как она жмурится от горячего кофе, как облизывает пальцы, испачканные в масле, как болтает босыми ногами под столом, как рубашка всё время сползает с плеча, а она не поправляет — будто так и надо. — Ты смотришь на меня, — заметила Кира, не поднимая глаз. — Смотрю... — И что видишь? — Счастье, — ответил Иван просто. — Я вижу своё счастье, Кира. Сидит за завтраком, в моей рубашке, сонное, растрёпанное, прекрасное. И не верит, что это правда. Кира подняла глаза. В них блестели слёзы. — Я тоже не верю, — сказала она тихо. — Что это со мной, что ты есть и что утро такое... тёплое. Что кто-то готовит мне завтрак и смотрит так, будто я — чудо. — Ты и есть чудо, — ответил Иван. — Моё чудо. Она встала из-за стола, подошла к нему, села на колени, обвила руками шею. Иван обнял её за талию, притянул ближе. — Спасибо тебе, — прошептала Кира ему в губы. — За что? — За это утро. За завтрак. За то, что ты есть. За то, что не испугался моих стен. За то, что постучался. — Я всегда буду стучаться, — ответил он. — А ты всегда открывай. Договорились? — Договорились, — кивнула она и поцеловала его — долго, нежно, благодарно. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Кира, когда они наконец оторвались друг от друга. — О чём? — О том, что я столько лет просыпалась одна. В пустой квартире. В пустой постели. И думала, что так и надо. Что я сильная, что мне никто не нужен. — А оказалось? — А оказалось, что очень нужен, — Кира провела пальцем по его щеке. — Именно ты. Что без тебя — пусто, а с тобой — дом. Иван поцеловал её в кончик носа. — Тогда я никогда не уйду, — сказал он. — Буду тут всегда. Надоем, буду под ногами путаться, гренки жечь по утрам... — Не сожжёшь, — улыбнулась Кира. — Ты всё правильно делаешь. И вообще... — она помолчала. — Я, кажется, начинаю привыкать. — К чему? — К этому. К нам. К утру вдвоём. Это так... правильно. Иван обнял её крепче, уткнулся носом в её волосы, вдохнул запах — сон, его рубашка, кофе, счастье. — Правильно, — согласился он. — Самое правильное, что было в моей жизни. Завтрак у них получился долгим. Таким долгим, что кофе пришлось греть дважды, а гренки давно остыли, но никто не обращал на это внимания. Они сидели на маленькой кухне — Кира в его рубашке, Иван в штанах — и просто разговаривали. Обо всём и ни о чём. О том, как пахнет утро. О том, что птицы за окном, кажется, с ума сошли от весны. О том, что вчерашний телефонный звонок Сатанеева теперь станет их семейной легендой. — Представляю его лицо, когда он вспомнит, — усмехалась Кира, откусывая кусочек гренки. — Я же ему в глаза смотреть буду. — А ты не смотри, — посоветовал Иван, подливая ей кофе. — Ты на меня смотри. Я красивее. — Самовлюблённый, — фыркнула она, но в глаза ему посмотрела — и замерла. Потому что в глазах его было столько нежности, что хватило бы на весь институт. — Я люблю тебя, — сказал он просто. И это были не просто слова — это было утреннее приветствие, ежечасное напоминание, обещание на день. — Я тоже, — ответила Кира. И улыбнулась той улыбкой, которой не улыбалась никому. Они доедали завтрак в тишине, но тишина была тёплой, домашней, наполненной. Иногда их руки встречались на столе — и замирали, переплетаясь пальцами. Иногда Иван ловил её взгляд и не мог отвести. Иногда Кира кормила его с вилки, и это было так интимно, так по-семейному, что у обоих щемило сердце. — Знаешь, — сказала вдруг Кира, глядя в чашку с кофе. — Я боялась, что утром будет неловко. Что мы проснёмся — и станем чужими. Или будем притворяться, что ничего не было. — А оказалось? — спросил он тихо. — А оказалось, что ты на кухне колдуешь, — ответила она, поднимая на него глаза. — Босиком. И это... это самое родное, что я видела в жизни. — Никогда не будет неловко, — пообещал он. — Никогда не будет чужих. Я теперь везде буду — босиком и с завтраком. Если захочешь. — Захочу, — кивнула Кира. — Всегда захочу. Они сидели ещё немного, допивая кофе, пока взгляд Киры не упал на часы. — Ой, — сказала она. — Иван, нам же на работу. — Успеем, — отмахнулся он. — Не успеем, — Кира встала, поправляя его рубашку, и это движение было таким естественным, будто она носила её всю жизнь. — Мне ещё душ, причёска, макияж... И одеться надо, в конце концов. Ты мою блузку видел? Она, кажется, в прихожей на полу так и лежит. — Красиво лежит, — заметил Иван, тоже вставая. — Я оценил. — Ох, — Кира закатила глаза, но щёки её порозовели. — Ты невозможен. — Твой невозможный, — напомнил он. — Ладно, — Кира чмокнула его в щёку и направилась в ванную. — Я быстро. А ты пока... ну, располагайся. Если хочешь, душ там же, я скоро освобожу. — А может, вместе? — ляпнул Иван и сам удивился своей наглости. Кира обернулась уже в дверях. Бровь её насмешливо изогнулась. — Иван Степанович, — протянула она тоном директора, но глаза смеялись. — Мы так точно никуда не попадём. Я вообще-то работать сегодня собиралась. — Я тоже, — вздохнул он. — Ладно, иди. Я тут посижу, подожду. Она скрылась в ванной, и через минуту оттуда донесся шум воды. Иван походил по квартире, чувствуя себя немного неловко в чужом пространстве, но в то же время — удивительно уютно. Остановился у книжного шкафа, пробежал взглядом по корешкам — классика, детективы, несколько трудов по магическому праву и огромная книга... сказок. Потом заглянул в спальню — заправил кровать, подушку, которую Кира обнимала вместо него, положил на место. Мелочь, а приятно. Через полчаса Кира вышла из душа — в махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове, раскрасневшаяся, пахнущая чем-то цветочным и свежим. — Твоя очередь, — кивнула она на ванную. — Иди, я пока волосы высушу. Там полотенца чистые, гель — пользуйся любым. Иван послушно отправился в душ, а когда вышел через пятнадцать минут — чистый, взбодрившийся, с мокрыми волосами и в том же самом мятом вчерашнем костюме, — Кира уже сидела перед трюмо в спальне и заканчивала с макияжем. Шемаханская обернулась на его шаги и замерла с тушью в руке. — Иван, — сказала она таким тоном, каким обычно разговаривала с нерадивыми сотрудниками. — А в чём это ты собрался на работу? — Ну... — он развёл руками, оглядывая себя. — В том, в чём пришёл. Другого у меня тут нет. — Ты вчера в этом костюме полдня проходил, потом на столе... эээ... лежал, потом на полу в прихожей, — перечислила Кира. — Он же мятый, как прошлогодняя газета. — Я думал, в институте переоденусь, — признался Иван. — У меня в кабинете запасной пиджак есть и рубашка. Не парадная, но... — Никаких «но», — отрезала Кира и встала. — Снимай. — Что, прости? — не понял он. — Пиджак и рубашку снимай. Я приведу в порядок. Иван послушно стянул пиджак, расстегнул рубашку и протянул ей. Кира взяла вещи, окинула их критическим взглядом и — Иван готов был поклясться — едва заметно шевельнула пальцами. В воздухе вокруг одежды возникло лёгкое дрожание, тёплое свечение на секунду окутало ткань, и — о чудо! — рубашка расправилась, разгладилась, исчезли все складки и заломы, а пятнышко от вчерашнего кофе (он и забыл про него) бесследно испарилось. Пиджак тоже преобразился — воротник принял правильную форму, рукава больше не топорщились, ткань сияла чистотой и свежестью. — Вот теперь другое дело, — довольно кивнула Кира, протягивая ему вещи обратно. — Надевай. Иван стоял с открытым ртом. — Ты... ты это... магией, что ли? — А ты думал, — усмехнулась она. — Не руками же гладить. Я директор или где? У меня на это ресурсов нет — время беречь надо. — Но..., — он всё ещё не мог прийти в себя. — Это же... это удобно. А меня научишь? — Не мужское это дело — гладить, — фыркнула Кира. — Ты лучше часы чини, а утюг магический я сама освою. И вообще, одевайся давай, опаздываем. Иван натянул рубашку — она сидела идеально, будто только что из химчистки, — и пиджак. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. К костюму всё ещё не хватало галстука, но это мелочи. — А теперь, — сказала Кира, появляясь рядом уже полностью одетая в свежий костюм (строгий, серый, но с какой-то изящной деталью — он не разобрался, в чём именно, но смотрелось потрясающе), — помоги мне с выбором. — В смысле? — Украшения, — она подвела его к трюмо, где в шкатулке переливались серьги, кольца, броши. — Что лучше под этот костюм? Я всегда сама решаю, а сегодня... сегодня хочу, чтобы ты посмотрел. Иван растерялся. Он ничего не понимал в женских украшениях. Но послушно уставился на шкатулку, пытаясь найти что-то, что подсказало бы ему правильный ответ. Кира ждала, чуть улыбаясь. — Вот эти, — сказал он наконец, ткнув пальцем в серьги — маленькие, изящные, с какими-то прозрачными камнями, которые переливались в утреннем свете. — Почему? — спросила она. — Потому что они... не кричат, — объяснил Иван, сам удивляясь своим словам. — Они тихие, но красивые. Как ты, когда уткнешься в подушку. Или когда говоришь, что любишь. Негромко, но так, что мурашки. Кира замерла. Посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла серьги и надела. — Правильно выбрал, — сказала тихо. — Это мои любимые. Их мама подарила. Я редко ношу — берегу. А сегодня... сегодня почему-то захотелось. — Я польщён, — улыбнулся Иван. — Ещё бы, — фыркнула она, но в глазах стояла благодарность. Она нанесла последние штрихи макияжа, поправила волосы — уложенные, блестящие, идеальные, — и повернулась к нему полностью. — Ну как? Перед ним стояла не та Кира, что утром в его рубашке и с растрёпанными волосами. Перед ним стояла директор НУИНУ — собранная, элегантная, неприступная. Глаза холодные, осанка королевская, взгляд — рентген. Но в самой глубине этих глаз пряталось что-то тёплое, что было только для него. — Ты прекрасна, — сказал Иван честно. — Но я скучаю по той, что в моей рубашке. Кира шагнула к нему, взяла за галстук (который он так и не успел надеть) и притянула к себе. — Та, что в твоей рубашке, — прошептала она, — будет ждать тебя вечером. А сейчас — пошли работать. Иначе я уволю тебя за прогул. — Не уволишь, — улыбнулся он, целуя её в нос. — Это почему это? — Потому что тогда тебе придётся объяснять Сатанееву, почему твой заместитель внезапно перестал ходить на работу, а у тебя голос срывается каждый раз, когда речь заходит обо мне. Кира засмеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову. И в этом смехе не было ни капли директорской сдержанности. — Пошли уже, — сказала она. — А то опоздаем. И галстук надень, в конце концов, — она ловко завязала узел, поправила его на груди и чмокнула в щёку. — Тебе идёт. — Ты идёшь, — ответил Иван. — Всё, что на мне, идёт только потому, что ты рядом. — Льстец. — Наблюдатель.

***

      Ровно в десять зал заседаний наполнился народом. Планерка у Сатанеева была событием. Народ собирался медленно, с шутками, перешептываниями, кто-то разливал кофе по пластиковым стаканчикам, кто-то раскладывал бумаги. Кира вошла ровно в десять — ни минутой раньше, ни минутой позже. Она заняла свое место по правую руку от председательского кресла, которое пока пустовало. Иван сел рядом — как обычно, справа от нее. Только теперь этот «рядом» ощущался совсем иначе. В зале постепенно стихали разговоры. Все взгляды были прикованы к ним двоим — директору и заму, сидящим бок о бок. Вчерашний спуск по лестнице еще не стерся из памяти, и сегодня все ждали продолжения. Кира чувствовала эти взгляды кожей. Но держалась невозмутимо — раскрыла папку, пробежала глазами повестку, поправила ручку. — Кофе будешь? — тихо спросил Иван, кивая на столик в углу. — Не хочу, — так же тихо ответила она. — Спасибо. Он чуть заметно кивнул и откинулся на спинку стула. Под столом, никем не видимая, его рука чуть коснулась ее руки. Секунда — и он убрал. Но этой секунды хватило, чтобы по телу пробежала теплая волна. Дверь распахнулась, и в зал влетел Сатанеев. Он был в своем репертуаре — громогласный, шумный, с папкой под мышкой и с таким видом, будто он здесь главный. Хотя по должности он и был почти главным — начальник административно-хозяйственного управления, но вел себя так, словно министр. — Ну что, коллеги! — прогремел он, плюхаясь в председательское кресло. — С добрым утром! С пятницей! С последним рабочим днем перед праздником! По залу пронесся одобрительный гул. Сатанеев обвел присутствующих взглядом, и когда его глаза добрались до Киры и Ивана, на лице его расцвела такая многозначительная улыбка, что Кира внутренне напряглась. — Кира Анатольевна, Иван Степанович, — прогудел он. — Доброе утро. Как спалось? Хорошо ли отдыхалось после трудового дня? В зале повисла тишина. Кто-то поперхнулся кофе. Кто-то уткнулся в бумаги. Все сделали вид, что не слышат, но уши навострили. Кира подняла на Сатанеева ледяной взгляд. — Аполлон Митрофанович, — сказала она ровно. — Мы здесь для обсуждения рабочих вопросов. — Да что вы, что вы, — замахал руками Сатанеев, но улыбка его стала еще шире. — Я просто по-отечески интересуюсь. Вы же мне как родная, Кира Анатольевна. Переживаю. — Переживайте поменьше, — отрезала Кира. — Давайте начинать, у нас повестка плотная. — Как скажете, — Сатанеев потер руки. — Итак, коллеги. Пятница у нас, как вы знаете, день традиционно отчетный. Но сегодня — особенная пятница, потому что завтра выходной, послезавтра праздник, так что надо все успеть. Особенно тем, у кого планы на вечер. Он выразительно посмотрел на Ивана. Иван сделал вид, что очень занят бумагами. — Первый вопрос — итоги проверки комиссии из Москвы. Кира Анатольевна, вам слово. Кира поднялась и начала доклад. — Проверка завершена. Акт подписан вчера. Замечания комиссии касались в основном документального оформления хозяйственных расходов и отчетности мастерской волшебной древесины. Все замечания приняты к сведению, работа по их устранению начнется с понедельника. — А лично к вам замечания были? — встрял Сатанеев с невинным видом. — Может, комиссия отметила ваш... эээ... внешний вид? Или манеру держаться? Кира посмотрела на него так, что в зале, кажется, похолодало на пару градусов. — Аполлон Митрофанович, вы задаете вопросы по существу или развлекаетесь? — По существу, по существу, — замахал руками Сатанеев. — Просто интересно, как комиссия оценила работу руководства. Вас лично, Иван Степанович, может, тоже похвалили? Иван поднял голову, встретил взгляд Сатанеева и спокойно ответил: — Комиссия осталась довольна работой всего коллектива. Особых ремарксов в мой адрес не было. — Жаль, — вздохнул Сатанеев. — А могли бы отметить, например, вашу пунктуальность. Вы, кстати, сегодня ровно в девять пришли? Или чуть позже? В зале кто-то хихикнул. Кира сжала ручку так, что та жалобно хрустнула. — Аполлон Митрофанович, — голос ее зазвенел сталью. — Мы отвлеклись. Следующий вопрос. — Да-да, конечно, — Сатанеев сделал вид, что спохватился. — Второй вопрос. Приближается Восьмое марта. Надо решить вопрос с поздравлениями сотрудниц. Что у нас по плану? Началось обсуждение. Кто-то предлагал цветы, кто-то — премии, кто-то — корпоратив. Сатанеев слушал, кивал, делал пометки, но краем глаза все время поглядывал на Киру и Ивана. — Иван Степанович, — вдруг обратился он к Киврину. — А вы что скажете? Как заместитель директора, может, у вас есть особые предложения? Может, хотите кого-то поздравить особенно тепло? Иван поднял голову, встретился взглядом с Сатанеевым и спокойно ответил: — Предлагаю ограничиться цветами и официальным поздравлением на планерке в понедельник. Корпоратив лучше провести после праздников, когда все вернутся. — Скучно, — протянул Сатанеев. — А может, устроим сюрприз? Например, чтобы мужчины поздравили женщин прямо на рабочих местах? С цветами, с шампанским, с романтическими признаниями? — Аполлон Митрофанович, — вмешалась Кира. — Это рабочий день. Люди работать должны, а не романтические признания выслушивать. — А если признания заслуженные? — не унимался Сатанеев. — Вот вы, Кира Анатольевна, если бы вам кто-то сделал романтический сюрприз — вы бы что? В зале повисла звенящая тишина. Кира медленно, очень медленно повернула голову к Сатанееву. В глазах ее мелькнуло что-то опасное. — Аполлон Митрофанович, — голос ее звучал ровно, но с таким металлом, что мурашки по коже. — Еще одно слово, и я лично прослежу, чтобы ваш кабинет перенесли в подвал. Рядом с котельной. Где очень шумно и очень сыро. Сатанеев крякнул, но улыбаться не перестал. — Кира Анатольевна, ну что вы сразу — в подвал? Я же от чистого сердца... — Вот ваше сердце я и хочу согреть.... у котельной, — отрезала Кира. По залу пронесся сдавленный смех. Сатанеев сделал обиженное лицо, но глаза его смеялись. — Ладно-ладно, молчу. Третий вопрос — отчет по отделам. Иван Степанович, вам слово. Иван поднялся, развернул свои бумаги и начал доклад. Говорил он спокойно, уверенно, цифры сыпались одна за другой. Кира слушала, делала пометки, и только тот, кто смотрел очень внимательно, мог заметить, как ее взгляд теплеет, когда она смотрит на него. Когда Иван дошел до середины доклада, Сатанеев вдруг перебил: — Иван Степанович, а можно вопрос? — Да, конечно. — Вот вы говорите, что расход липы увеличился на триста процентов. А с чем это связано? Может, с тем, что кто-то нуждался в особой... эээ... душевной поддержке? Иван на секунду замер. Кира замерла тоже. В зале стало тихо, как в склепе. — Аполлон Митрофанович, — начал Иван, но Кира его опередила. Она медленно поднялась из-за стола. В глазах ее горел нехороший огонь. Пальцы правой руки чуть заметно шевельнулись, и Сатанеев вдруг почувствовал, как появившиееся у него усы начинают жить своей жизнью. Они зашевелились. Потом завернулись в трубочку. Потом попытались завязаться бантиком. Сатанеев выпучил глаза, схватился за усы, но те уже заплелись в замысловатую косичку и теперь норовили обмотаться вокруг его носа. — К-кира Анатольевна! — взвизгнул он не своим голосом. — Что это?! — Понятия не имею, о чем вы, — ледяным тоном ответила Кира, усаживаясь обратно. — Наверное, сквозняк. Или весеннее обострение. В зале кто-то закашлялся, кто-то уткнулся в бумаги, кто-то просто отвернулся к стене, трясясь от беззвучного смеха. Усы Сатанеева тем временем закончили свой танец и теперь торчали в разные стороны, придавая его лицу выражение крайнего удивления. — Я... эээ..., — Сатанеев пытался привести усы в порядок, но они не слушались. — Пожалуй, продолжу... но позже. — Отличная идея, — кивнула Кира. — Иван Степанович, продолжайте. Иван, с трудом сдерживая улыбку, продолжил доклад. Голос его звучал ровно, но в глазах плясали чертики. Он ни разу не посмотрел на Сатанеева, потому что одно только движение бровей — и он бы расхохотался. Когда доклад закончился, Сатанеев, кое-как пригладив усы (они теперь торчали немного асимметрично, но хотя бы не вились), подвел итог: — Блестящий доклад, Иван Степанович. Прямо видно, что человек вдохновлен. Чем-то. Или кем-то. — Весной, Аполлон Митрофанович, — ответил Иван серьезно. — Весной вдохновлен. — Ну да, ну да, — кивнул Сатанеев, косясь на Киру. — Весна — она такая... вдохновляющая. Особенно когда рядом есть... эээ... солнце. Кира посмотрела на часы. — Аполлон Митрофанович, у нас еще два вопроса. Давайте без лирики. — Давайте без, — согласился Сатанеев, но в глазах его плясали смешинки. — Четвертый вопрос — подготовка к весеннему сезону. Тут у нас... Планерка продолжилась. Обсуждали уборку территории, подготовку к субботнику, планы на майские праздники. Сатанеев больше не отпускал шуточек в сторону директора и ее зама — то ли усы напоминали о последствиях, то ли просто решил, что на сегодня достаточно. Кира слушала, делала пометки, изредка бросала короткие реплики. Иван сидел рядом, и под столом, никем не видимая, его рука иногда касалась ее руки. Маленькие тайные прикосновения, от которых замирало сердце. Когда планерка наконец закончилась, народ повалил к выходу, перешептываясь и бросая многозначительные взгляды на директора, ее зама и на усы Сатанеева, которые так и не вернулись в нормальное состояние. Кира задержалась, делая вид, что собирает бумаги. Иван тоже не спешили уходить. — Он знает. — Он догадывается, — поправила Кира. — Но в открытую не скажет. Он хоть и трепло, но не дурак. — А усы? — Иван не выдержал и улыбнулся. — Это было... эффектно. — Пусть знает, — фыркнула Кира. — И другим расскажет, но без подробностей. Иван засмеялся — тихо, счастливо. — Ты невероятная. — Знаю, — кивнула Кира. — Ладно, иди. А то Ольга меня обыскалась. Он вышел. Кира осталась одна, глядя на дверь, за которой он скрылся. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую теперь никто, кроме него, не увидит.