The Coven Tendency // Склонности ведьм

      Для следующей Вечеринки сестры-близнецы покрасили ногти в блестящий черный цвет, почистили зубы нитью и облачились в сверкающие платья, а Вэнити положила в свою сумочку нож для колки льда с серебряной рукояткой из бара матери. Ро хихикнула. Вэнити вытащила нож и запустила им в нее. Лезвие с грохотом ударилось о кафельный пол кухни. Ро подползла, подобрала его и вернула обратно в сумочку.       — Ты собираешься убить Эллиса?       — Да.       — А потом вернуть?       — Нет.       Выходя за дверь, Кейденс, которая уже несколько дней не разговаривала с дочерьми, взяла термос с красным вином и спросила:       — Каково это — быть живой? Каково это — иметь свежую кожу на костях? Я ненавижу Джеймса за то, что он умер. Лаванда тоже скоро уйдет, она такая жалкая. Они собираются убить меня, ты что, не понимаешь? Монро собирается меня убить!       Она начала кричать и причитать. Вэнити наблюдала за вереницей автомобильных огней, медленно ползущих по подъездной дорожке.       — Быть живой — это нормально! — воскликнула Ро, хлопая в ладоши.       Кейденс была навеселе, и к тому времени, как они поднялись на холм к Музею — к его хрупким шпилям, к фасаду из черного кирпича, распахнутым дверям, где в сиянии исчезали люди, которых пожирал особняк, словно печь, — ей стало чуть легче. Примерно в тот миг, когда они проходили мимо сада, Кейденс протянула руку и погладила Ро по волосам. Она знала, что Вэнити не нравится, когда кто-то трогает ее волосы и сбивает их, кроме Ро, разумеется. И все же Вэнити смотрела на это маленькое, редкое и такое ничтожное действо и чувствовала, как тяжесть подступает к горлу — ей хотелось, чтобы все на земле были мертвы.       Сначала Эллис, напомнила она себе.       — Время веселиться! — запела Кейденс.       — Время веселиться! — закричала Ро, беря Вэнити под руку.       Все, кто стоял вокруг на асфальте, поспешили отойти подальше. Итак, через двери. Обычные вспышки обыкновенного величия: официанты разносят полные алкоголя бокалы с тонкими горлышками, пары вальсируют по темно-серому мраморному полу, стоят мужчины в элегантных жилетах и рубашках с закатанными до локтя рукавами, дамы курят, развалившись на бархатных диванах, их тонкие сигареты вставлены в серебряные мундштуки. Золотой фонтан с шампанским был таким ослепительным и пенистым, что у Вэнити потекли слюнки.       — Рен, милый! — крикнула Ро.       Толпа захихикала и уставилась на них, а Вэнити увидела, что Рен, приближаясь, не замечает их. Кейденс издала какой-то сдавленный звук и поплыла прочь по неровной траектории.       Рен вежливо поцеловал Ро в щеку. Вэнити взяла бокал шампанского с подноса проходившего мимо человека. Сделав глоток, она закрыла глаза — ей захотелось почувствовать, как каждый крошечный пузырек взрывается и умирает, соприкасаясь с маленькими вкусовыми рецепторами во рту. Когда она убрала бокал и снова открыла глаза, комната была удивительно яркой, а перед ней стоял Монро.       Ро взяла ее за руку и притянула ближе к себе.       — Ну что за Вечеринка, Монро, — прощебетала Ро.       Монро просто посмотрел на Вэнити. Его улыбка, обращенная к ней, была подобна воде в птичьей ванночке — Вэнити могла видеть ее насквозь, все камешки на дне.       Не то чтобы сестру это волновало: она продолжала хлопать ресницами и что-то мурлыкать со своей застывшей, втайне жестокой улыбкой на губах. Вэнити выпила еще и ничего не сказала.       — Ты не собираешься поздороваться? Мы будем просто стоять здесь в тишине?       — Привет, Монро.       У Рена было то нарочито вежливое выражение лица, которое появлялось только в присутствии отца. Вэнити и представить себе не могла, что можно бояться своего родителя. В другом конце комнаты Кейденс трогала один из папоротников, росших в высокой вазе. Она всегда ходила трогать папоротники — вероятно, потому, что в почву добавляли компост. Еще немного — и она отправилась бы в занавешенную заднюю комнату на Афтепати и сгноила бы кого-нибудь заживо, а может, воскресила бы кого-нибудь из мертвых — просто чтобы снова сделать его мертвым, или создала бы уродливую, влажную скульптуру из плоти. Потом ей давали кокаин и еще красного вина, чтобы она успокоилась, она пускала слюни себе на шею, а потом валялась на диване в гостиной. Она могла совершать ужасные поступки, но все время она была слишком не в себе, чтобы испугаться этого. Вэнити всегда боялась только одного — стать такой же, как она.       Она отвела взгляд от Рена и уставилась на дно своего бокала с шампанским, представляя, как сидит там, прижавшись к изгибу стекла, где поднимаются пузырьки, а Вечеринка приглушена и все вокруг превратилось в золото.       — Давай потанцуем, — сказала Ро откуда-то сверху. — Ну же, потанцуй со мной.       Вэнити покачала головой.       — Ты меня ненавидишь! — Ро взвизгнула, как ребенок. От этого у Вэнити разболелась голова.       — Нет, не ненавижу. Не будь дурой.       Монро сказал: «Ну же…», но он имел в виду не это, потому что толпе понравилось, и она закричала. Они любили перешептываться: вчера ночью на Вечеринке вы видели, как эти детишки-питомцы снова вытворяли странные штуки? Они были такими странными, милыми, грустными и интересными. Ро кричала, Вэнити была мрачна, Кловер дергалась, а Эллис смеялся, потом замолкал, потом снова смеялся. Вот что услышала сейчас Вэнити — смех Эллиса. Она никогда не слышала его голоса до той первой ночи, но его смех всегда доносился до нее. Когда шум становился слишком громким и неистовым — словно поезд сходил с рельсов, — он на мгновение закрывал рот, прежде чем снова открыть его и продолжить. Вэнити оторвалась от шампанского и оглядела комнату.       Его смех оборвался. Он поймал взгляд Вэнити.       Она представила, как засовывает нож для колки льда ему в рот и протыкает им поверхность языка, чтобы клинок выходил у основания подбородка. Вэнити подумала об этом ощущении, заломила руки и вздохнула. Шампанское потекло по ее запястьям.

***

      — Ты не хочешь сделать это сама? — спросил Эллис в тот первый вечер, когда пришел навестить ее. Он был такой вежливый.       Вэнити покачала головой. Он держал ее нож — тот самый, который она ему передала.       — Почему нет?       — Сделай это в ванной. Не испачкай пол.       — Все в порядке.       Эллис по-прежнему не двигался. Они стояли на площадке второго этажа, на самом верху лестницы, и Вэнити знала, что он думает о том, как бы причинить ей боль. Эрроганс, казалось, ухватилась за этот шанс.       — Я не Ро, — разочарованно сказала она. Точно так же, как в один из сотен раз, когда она говорила это Кейденс.       Честно говоря, у нее раскалывалась голова, и она подумывала о том, чтобы убить его, но отказывалась разрушать сложившуюся у нее в голове картину его смерти от ее рук: темные глаза плавно закатываются, последний вздох, его пальцы мягко убираются с той части ее тела, за которую он цеплялся. Теперь Вэнити знала: люди умирают некрасиво. В прошлый раз голова Эллиса дернулась в сторону от удара камнем, который сжимала рука Ро, и он просто обмяк. Слюна потекла сквозь сломанные зубы. Еще повезло, что она воскресила его до того, как тело расслабилось по-настоящему и он успел себя опозорить.       — Это просто… — Вэнити замолчала. Станет ли он смеяться над ней?       — Что «просто»? — спросил Эллис.       — Ну, это отвратительно.       — Что? Смерть?       Не смеялся — был очень серьезен, пристально глядя прямо на нее.       — Нет. Умирать. Тела. Иметь тело.       — У тебя есть тело.       — Да, к сожалению.       Он рассмеялся. Она сделала это — извлекла звук из его голосовых связок.       — И как ты справляешься?       — Я часто бываю под кайфом. — Она потерла шею. — Но гниль — это нормально.       — О, неужели?       — В этом есть что-то… чистое. Скелетирование — моя любимая часть.       Она была подавлена собой. Она никогда так много не болтала.       — Скелетирование?       В какой-то момент он сделал шаг вперед. Она шагнула назад, и один из ее каблуков чуть-чуть зацепился за верхнюю ступеньку.       — Последний этап. После гнили.       — Потому что все высохло? — Он улыбался. — И чисто?       — Да. Очень чисто.       Конечно, Вэнити никогда не читала об этом в учебниках. В первый раз, когда Ро преподнесла ей подарок — когда мир вокруг нее начал колебаться, — Вэнити посмотрела на воробья у себя на ладони, все еще нетронутого, с мягкими, как пух, перьями на коже — она могла поклясться, они были почти теплыми, — и увидела, как он содрогается от того, что должно было случиться, чем это должно было стать, чем это уже было, на самом деле, если бы она прищурилась… да, оно, конечно, покрылось росой и в то же время высохло, превратилось в груду костей и в то же время в пыль, если бы она дунула, все это просто исчезло бы — она дунула тогда, сделала это. Его перья были взъерошены. Она подумала, что он живой, и с отвращением отбросила его.       — Вэнити?       — Хм? Да?       — Ты готова?       — Готова к чему?       — Вернуть меня.       Она прикусила губу изнутри.       — Ты уверен, что не хочешь просто умереть?       — Как бы там ни было…       Она снова заставила его рассмеяться. У него был не совсем классический приятный смех, который другие люди назвали бы «медовым», «колокольчиками ветра» или еще какой-нибудь миленькой чушью; смех Эллиса вырывался у него так внезапно и резко, что это вызывало тревогу и заставляло Вэнити нервно улыбаться, чувствуя, как холодок покалывает шею сзади.       — Полагаю, это зависит от тебя. В конце концов, моя жизнь будет в твоих руках.       Это чуть не сбило ее с ног. Действительно — ее каблук соскользнул, и она отшатнулась, целуя спиной воздух над лестницей. Эллис подхватил ее, словно это было проще простого, — его рука обвилась вокруг ее талии, единственное, что удерживало ее от того, чтобы свернуть шею. Когда он снова улыбнулся, это была более радостная улыбка, чем ей хотелось бы. Он вернул ее в вертикальное положение.       — В любом случае, — сказал Эллис, — как ты думаешь, мы могли бы начать? Если мы будем стоять здесь еще дольше, я не захочу поймать тебя в следующий раз.       Это была не совсем угроза, хотя он и не выглядел извиняющимся. Он просто замечал факт: на его лице было написано, что он думает о ее изломанном теле у подножия лестницы. По крайней мере, он был честен.       Вэнити кивнула. Он вошел в ее ванную и закрыл за собой дверь. Она прижалась ухом к дереву, но не услышала ни звука, кроме шороха одежды, когда он забирался в ванну. Сначала она подумала, что не заметила, как включили кран, и что ледяная лужица вокруг ее босых ног — это вода, вытекающая из щели под дверью, но, как оказалось, пол был сухим: это просто его смерть выползала наружу, холодила ей пальцы ног.

***

      Поэтому, естественно, с тех пор каждую ночь Эллис приходил умирать в ее ванну. И каждый раз, когда Вэнити опускалась на колени, чтобы воскресить его, она оглядывалась по сторонам, ожидая, что кто-нибудь подбежит и скажет: нет, нет, Вэнити, плохая девочка, тебе нельзя этого делать, разве ты не понимаешь, как это ужасно для тебя?       Пока никто так этого и не сказал.       А потом он возвращался и улыбался ей. Слезы облегчения щипали его глаза.       — Как ты себя чувствуешь? — шептала она, когда магия воздействовала на ее мозг и растворяла ее. Мир пенился вокруг, ее висок касался прохладного фарфорового края ванны. Понимая, что причиняет себе боль из-за него, Вэнити улыбалась в ответ.       — Так лучше, — всегда говорил Эллис. — Гораздо лучше…       И Вэнити утаивала во рту: «О, боже, о, боже, я буду делать это снова и снова, столько раз, сколько ты захочешь», перекатывая языком призрачные слова, пока они не растворялись.       Неужели она уже сказала ему это — проболталась и выдала себя? Первые несколько раз он оставлял ее одну, чтобы она не думала об этом. Она едва замечала, как он выпрямлялся, проплывал мимо нее, и слышала звук — очень отдаленный щелчок открывающейся и закрывающейся входной двери. Но в последнее время ей казалось, что он медлит все больше и больше. Она помнила вспышку его язвительной улыбки то тут, то там; ее кожа ощущала отзвуки его ужасного смеха. Позавчера вечером она пришла в себя с черными от грязи ступнями, одетая в его пальто. А вчера она пришла в себя и обнаружила, что стоит на кухне, а на столешнице две пустые чайные чашки. Она знала, что это Эллис приготовил — или, по крайней мере, вскипятил воду: никто в доме не пользовался плитой с тех пор, как Вэнити и Ро были маленькими и наблюдали, как у их матери вспыхивают волосы при неудачной попытке закурить сигарету.

***

      Вэнити не была уверена, связано ли это с Эллисом или с тем потоком магии, который проливался сквозь все ее синапсы, — это был новый, необычайный страх задохнуться насмерть. Или, точнее: подобрать что-то, съесть, а потом подавиться до смерти. Где-то здесь было важное различие.       Она не подозревала о таком развитии событий — обнаружила его, как человек может обнаружить пятнышко на своей коже: она не особенно искала, но случайно наткнулась на его расположение, осознала, что оно принадлежит ей, что оно выросло из нее без ее разрешения. Уставившись на красочный стол для завтрака, который каждое утро накрывали музейные работники, расхаживая по дому в обуви, — после ночи десятой смерти Эллиса Вэнити сидела где обычно на стуле и обливалась потом. Между ней и матерью в утреннем свете мерцали свежие фрукты, нарезанные кружочками и разложенные веером по дубовой поверхности. Были даже блюда из кухни Миени, дабы показать туристам, что сестры принадлежат к смешанной расе: соевый суп в горшочках из темного камня, рис и маринованная капуста, охлажденные в соке из красного перца, и яйца, сваренные вкрутую, тоже маринованные с соевым соусом и имбирем, идеально разрезанные пополам, чтобы подчеркнуть сочные, ярко-оранжевые желтки. Вэнити задавалась вопросом — довольно безразлично, не особенно заботясь о том, так это или нет, — правда ли такая простая вещь, как шведский стол, убеждает туристов в том, что ведьмы не были лишены какой-то культуры, что она много путешествовала, хорошо образована, связана с той цивилизацией, которой принадлежал производитель того, что было введено в яйцеклетку ее матери восемнадцать лет назад.       Разочаровались бы они, обнаружив, что Вэнити не знает названий этих блюд? Если бы поняли, что их обманули очертания ее лица?       С левой стороны от Вэнити — все стулья были привинчены к полу так, что ей приходилось хотя бы поворачиваться профилем к фасаду дома, — была она сама, сверкающая в зеркале. Ро всегда предпочитала стоять: из-под пижамных штанов виднелись белые полосы пяток, а выше ничего не рассмотреть, кроме темных спутанных волос. И она правда, правда была так хороша в этом и аккуратна — никогда не поворачивала лицо так, чтобы собравшиеся снаружи туристы могли увидеть даже изгиб скулы; сама Вэнити, глядя на свое отражение, никогда не могла сдержать острого, как кинжал, изгиба улыбки.       Она осторожно сняла кожуру с дольки апельсина. Когда она откусила кусочек, между зубьями хрустнуло семечко. Вэнити замерла. В тот момент она решила, что больше никогда в жизни не будет есть.       Затем она открыла рот и наклонила голову вперед, чтобы все выскользнуло наружу. Полагаясь на силу тяжести, которая освободит ее, смертельно боясь, что если она вытолкнет семя языком, оно может попасть ей в глотку. Кейденс поперхнулась кофе, когда застывшая масса с мякотью и слюной влажно шлепнулась на стол.       Ро наклонилась, чтобы получше рассмотреть.       — Что случилось на этот раз? — спросила она.       — Откуда мне знать? — сказала Кейденс.       — Я не тебя спрашивала. Зачем мне тебя спрашивать?       Они поссорились. Вэнити извинилась, услышав пронзительный крик Кейденс у себя за спиной: «… и куда, по-твоему, ты направляешься?»       Бессмысленный вопрос. Конечно, после восхода солнца идти было некуда. Без сомнения, туристы на улице восхищались ее представлением, родители подталкивали хихикающих детей, хлопали друг друга по спине: Ну разве вы не рады, что мы заставили вас встать пораньше?       Вэнити поднялась наверх и заперлась в ванной. Она делала то же, что в последнее время, каждый божий день, по крайней мере три раза в день: она открывает рот, смотрит, думает. На самом деле эта мысль была новой: да. Там, сзади, что-то есть. Ну что ж. Не совсем новой. Это была ее новая мысль, постоянно рядом с ней: она может рассмотреть это, хотя и с трудом. Она может засунуть руку себе в рот и, продвинувшись немного вниз по горлу, прикоснуться к нему.       Там, казалось, были три узкие палочки. Средняя была самой длинной — Вэнити успела приложить кончики трех пальцев к каждой из них, слегка надавила, чтобы проверить, не ослабли ли они, прежде чем ее охватил страх, что она задохнется, и она отпрянула, давясь. Свернувшись калачиком и тяжело дыша на полу ванной, она оценивала ситуацию. Палочки были покрыты чем-то теплым, слегка плюшевым, но имели твердую структуру, которая не поддавалась. Казалось, у них не было противоположного конца, который соединялся бы с ней, — не было стержня, сросшегося с туннелем в ее горле или в кишках; в то же время она необъяснимо понимала, что их невозможно извлечь. Точно так же, как она непонятным образом знала, что они будут продолжать расти, что именно она помогает им это делать. Что и дальше будет помогать. Потому что она не переставала воскрешать Эллиса.       Она никак не могла прийти в себя от выражения его лица, от того, что он задержался здесь, от того, что он приготовил ей чай. Как, черт возьми, можно было ожидать, что она теперь остановится?       Итак, вопрос заключался в том, должна ли Вэнити сказать ему об этом? Вызывает ли это беспокойство? Что у нее в горле растет рука?

***

      Вэнити терпеть не могла прикасаться к Монро. На некоторых Вечеринках, вроде этой, он просил Вэнити потанцевать с ним. Он был уже немолод, и поэтому от него пахло старением — которое не было похоже ни на чистоту и свежесть смерти, ни на сладость гниения, но скорее на…       — Что-то несвежее, — пробормотала она себе под нос, когда струнный квартет в другом конце зала начал играть.       Монро никогда не просил ее вдаваться в подробности.       Пока ее водили по комнате, она оценивала обстановку. Кловер танцевала в другом конце зала в объятиях женщины, которая заплатила за весь танец, а возможно, и за следующий тоже. Ее мать, Лаванда, стояла у перил, ковыряя ногтями их край и рассеянно улыбаясь в пустоту. Эллис все еще смотрел на Вэнити с того же места.       Монро развернул ее к себе. Комната, состоящая из ярких-преярких красок, закружилась в вихре.       Ее вот-вот стошнит от постоянного хождения по кругу. Вечно ходит вокруг да около. Каждый божий день — одни и те же пробуждения и падения, одни и те же приступы паники и провалы в памяти у Кейденс, одни и те же четыре чистки зубной нитью, каждую неделю — одна и та же Вечеринка. Они никогда не покинет эту Вечеринку.       Я хочу творить магию. Мысль вырывалась из запертого ящика — о нет, конечно, она заглянула в свою голову и обнаружила, что он открыт настежь. Я хочу творить магию…       Она просто хотела сделать что-то пиздец какое настоящее.       Ей не следовало этого делать. Не следовало думать об этом — эти плохие, ужасные мысли, которые разрушат ее разум. Монро развернул ее, и она поняла, куда поставить ноги, что делать дальше. Она принадлежала к высшим слоям общества, ей не следовало жаловаться — у нее была бы роскошная, сияющая жизнь. Почему она должна была все ненавидеть? Почему она не могла заглушить голос в своей голове?       Остановись. Остановись.       Это было нехорошо помнишь она хотела ужасных вещей помнишь Вэнити милая дорогая дурочка твой разум разлагается и разлагается и разлагается вот что ты делаешь с собой вот как ты умрешь вот как ты покончишь с собой с тобой ничего не будет хорошо, если ты продолжишь в том же духе. Помнишь, Вэнити? Переверни гниль — и во что она превратилась? Очищение…       Нежный, удивительно точный звук бьющегося стекла.       Это сбило мысли Вэнити с пути. Снова выстроило их в некое подобие шеренги.       Она проследила за взглядом Монро и увидела столик рядом с квартетом, укрытый скатертью с кружевами и уставленный бутылками ликера. Мраморный пол был усыпан осколками стекла; содержимое разбрызгано по кремовой стене. Эллис стоял в футе от беспорядка, все еще держа руку в воздухе. Она двигалась. Он изучил напитки почти с любопытством, взял еще одну бутылку за горлышко. Оглянулся через плечо. Посмотрел на столик. Усмехнулся. Бутылка выскользнула из его пальцев. Падение. Смех в толпе. Эллис потянулся за другой.       Рен подбежал к нему и схватил за руку. Все было кончено. Квартет снова заиграл.       Вэнити почувствовала слабость. Она выдернула руку из ладони Монро и схватилась за горло.       — Я задыхаюсь, — сказала она. — Мне дурно.       — Ты в порядке, Вэнити, — сказал Монро.       Его прикосновение было шелковисто-успокаивающим. Он перестал вести их. Они мешали потоку танцующих. Монро сиял от отеческой заботы.       — Почему бы тебе не сделать глубокий вдох ради меня?       Она перевела дыхание. Кислород хлынул в легкие, а затем в голову. Это никоим образом не давало того питания, о котором ее организм просил последние пару дней, и в тот момент он, очевидно, решил, что с него хватит. Вэнити накренилась набок, а потом, моргая, очнулась на полу. Где-то в промежутке между этими двумя событиями она ударилась головой о мраморную подставку для цветов, умерла и была воскрешена своей матерью, и теперь она смотрела поверх плотно сжатых губ Кейденс, чтобы увидеть, как из белого мраморного карниза, нависшего над ней полудугой, как рот, сочилась пугающе-алая кровь.       Вэнити моргнула. В ней проснулось первоначальное инстинктивное желание вспомнить, что произошло за мгновение до этого, в тот миг, когда она была мертва. А потом она вместо этого вспомнила, кто она такая и что на самом деле ей все равно, на что похожа черная бездна, потому что она ни на что не была похожа, и поэтому исчезла необходимость вспоминать, понимать и, возможно, оплакивать себя… или вообще ужасаться. Вэнити снова моргнула — ее же кровь капала ей в глаз. Она снова была жива и ненавидела это, и только это имело значение.