The Coven Tendency // Склонности ведьм

      После вечеринки. Туалетный столик Вэнити прислонила к двери ванной комнаты, а Ро свернулась калачиком в самой ванне, как и всегда. Сброшенные шелковые платья струились, как ртуть, по черно-белому кафелю; несколько минут назад они были элегантными созданиями, а теперь снова стали просто девчонками. У Вэнити болели ноги от туфель на шпильках, которые она сбросила на полпути через лужайку между их коттеджем и Музеем на вершине холма. Ро все еще была в туфлях, черных с зеленым подбоем, а у Вэнити все было черное. Из-за них босые ноги Ро казались длиннее, одно колено свесилось через край ванны. Свет электрической лампочки над зеркалом падал на ее берцовую кость. Вэнити уставилась на эту белую кожу — почти цвета фарфора, как ванна, на плоть, такую мягкую и юную, что она напоминала картину маслом, лишенную возраста.       Мятная нить обвилась вокруг костяшек Вэнити, отчего они стали фиолетовыми. Приятный, материальный звук возникал, когда она перебирала струны между кусочками собственного черепа. Вэнити притворялась, будто эти звуки щекочут ей язык, как разноцветные конфеты, которые ей не разрешали есть. Сахар вызывал гниение, вызывал спирали — так, во всяком случае, говорили дантисты. То один, то другой, но всегда мужчина, он приходил глубокой ночью каждые полгода, и Вэнити просыпалась с его пальцами у себя во рту. Если вообще просыпалась. Когда это случалось, она ощущала, как медленно, сладко и тяжело течет по венам кровь от усыпляющего газа, который пускали в спальню перед визитом. Вэнити на самом деле не возражала. Она хотела, чтобы это происходило каждую ночь — чтобы какая-то сила тихо проникала в ее сознание и проясняла его.       В этом была виновата Ро. Газ. Когда они были маленькими, она откусила у дантиста три костяшки пальцев — клац-клац-клац. Они принадлежали кому-то другому, а потом стали принадлежать ей. Ты могла бы просто забрать что-нибудь у этих людей, говорила Ро. Вещи, которые, как они думали, принадлежали только им. Нужно было их просто откусить.

***

      На прошлых выходных сестрам только исполнилось восемнадцать. Кейденс расплакалась над праздничным тортом — на маленькой вечеринке на пятерых, который Монро устроил в столовой своего жилища в задней части Музея, — потому что возраст дочерей означал, что она сама стала старше. Она жаловалась всем, что не хочет умирать, что боится «черного места» и «быть никем». Кейденс Адамс обладала врожденной способностью превращать затяжной экзистенциальный кризис — событие, которое должно длиться несколько минут, — в одну из самых дурацких мыльных опер, что мелькали на черно-белом телеэкране в их гостиной.       Вэнити медленно съела свою часть торта — «красный бархат» без сахара, покрытый низкокалорийной глазурью. Восемнадцать, подумала Вэнити. Сколько у нее оставалось времени, прежде чем она сойдет с ума? Ей хотелось, чтобы Кейденс просто заткнулась; от ее воплей глазурь на торте, казалось, кружилась, и кружилась, и кружилась.       Половина торта, предназначенная для Ро, была шоколадной, и она размазала ее по уголку рта специально, чтобы Рен, не в силах сдержаться, наклонился и вытер. Это беспокоило Вэнити — она не любила смотреть, как другие люди едят или прикасаются друг к другу.       Рен был сыном Монро, наследником Музея и начальником службы безопасности, ему было девятнадцать. Он был самовлюбленным засранцем. Но Ро тоже была самовлюбленной засранкой, поэтому умела с ним обращаться. Ей нравилось флиртовать, и время от времени Рен случайно касался ее бедра под столом. Вэнити надеялась, что однажды Ро съест его живьем. Съест Монро и остальных членов совета директоров тоже. Иногда это была метафора, а иногда, возможно, когда Вэнити была голодна — что случалось часто, — нет. Она боялась говорить об этом Ро, потому что никогда не знала, что сестра сочтет приемлемым, а что нет. Проще говоря, так.

***

      И еще она боялась, что Ро может рассказать ей об ужасной и утонченной магии, которую можно извлечь из поедания плоти, а Вэнити не хотела этого знать. Их телесная магия по природе своей была интимной, и Вэнити знала, что жаждет близости. Поэтому, сказала она себе, учти это и оставь эти мысли в покое.

***

      — Пойдем посмотрим на обряды, — предложила Ро. — Это первый раз, когда Эллис будет выступать как Зрелище!       Эллиса Кима забрали с Вечеринки в самом начале. Вэнити видела, как его погрузили в автомобиль и увезли — предположительно, чтобы поместить в Машину и вернуть его магию. Вэнити и раньше мечтала его похитить. В таких мечтах он боролся изо всех сил. Но Монро или Рен всю ночь поили его выпивкой, Эллис был изрядно пьян и послушен, едва держался на ногах.       — Кловер хочет, чтобы он запомнил Машину, — прошептала Ро на ухо Вэнити, но Вэнити знала, что он не вспомнит — она съела записку, в которой ему было велено это сделать.       Она не чувствовала тяжести вины на сердце — он все равно не вспомнил бы, ведьмы никогда не вспоминали, — но ощущала ревность. Потому что Кловер командовала Эллисом, а еще, вероятно, потому что Эллис ее слушался. Вэнити хотела, чтобы Эллис слушался ее тоже; она хотела, чтобы и Кловер командовала ею.       Теперь Эллиса привезли обратно в Музей на Афтерпати, где он должен был показать восстановленную магию, изображая то, что Монро рекламировал как «ритуалы». Без сомнения, билеты на дебют Эллиса были распроданы еще со дня его рождения. Конечно, Кейденс могла бы легко воскресить отца Эллиса, но Монро никогда бы не обратился бы к ней с такой просьбой. Самое свежее поколение ведьм было приятнее на вид, они сияли молодостью, а их разум был свежим и тугим, как резина только что с завода. Если после приема наркотиков у них и текли слюни, они блестели на девственных шеях.       — Мы не можем, — сказала Вэнити.       — Монро просто мешок дерьма, он нас разлучает. — Ро вылезала из ванны, вытаскивая зубную нить; изо рта у нее торчала тонкая белая нитка. — Что, если он лжет нам? Что, если мы не станем сводить друг друга с ума? Что, если мы действительно могли бы быть полезны друг другу?       Она всегда задавала подобные вопросы. Вэнити не видела в этом смысла. Но теперь Ро была на взводе.       — Это несправедливо, — говорила она. — Это несправедливо. Разве мы все не заслуживаем друг друга? Мне так одиноко.       Втайне, на внутренней стороне каждой щеки, Вэнити оставила по белой линии шрамов от привычки кусать себя. Она вынула зубную нить изо рта. Провела языком сначала по правому шраму, потом по левому. Ее рот казался совершенно чистым.       — Я собираюсь лечь спать. Спокойной ночи.       — Я умираю, — сказала Ро. — Я умираю, и мне грустно, а ты уходишь. Ты такая подлая.       Она последовала за Вэнити по коридору, взяв ее за руку. Все еще была на каблуках, и это тревожило Вэнити, поскольку теперь они были разной высоты.       — Мы никуда не пойдем.       Вэнити толкнула дверь в свою комнату, но их локти были сцеплены, и Ро остановилась. Вэнити могла бы толкнуть сильнее, но никогда бы не сделала этого. Было бы плохо, если бы Ро ударилась головой о стену или половицы и умерла. Вэнити представила, как голова Ро кровоточит, и кровоточит, и кровоточит, пока внезапно все не прекратится, как заход солнца.       — О, почему ты ведешь себя так, будто ты такая хорошая, Вэнити? — Ро выпятила нижнюю губу. — Это ты сняла обувь, пока мы шли сюда.       Вэнити инстинктивно съежилась.       — У меня от туфель болят ноги.       — То есть это не потому что садовники сегодня компостировали зелень?       Вэнити прикрыла рот рукой, будто ей было стыдно. Ро склонилась над ней и ухмыльнулась. Она тянула Вэнити за запястье, пока та не убрала руку с лица, пока не увидела в улыбке крепкие, здоровые зубы.       — Не говори никому, — сказала Вэнити.       — Я бы никогда не сказала, — ответила Ро.

***

      Теперь они обе были босиком. Засунув подушки под одеяла, они вышли из коттеджа и начали взбираться на залитую лунным светом вершину холма, где сияли колонны особняка-Музея. Словно гладкие мраморные корешки книг. Сводчатая крыша, украшенная массивными плитами перламутрового цвета, ночью напоминала масляное пятно. Слева была обсаженная кустарником подъездная дорожка, плавно переходящая в лесистую тропу — чуть дальше начинался Город, — а справа раскинулся розовый сад с видом на Рябой остров и океан вдалеке.       И хотя им разрешалось свободно бродить по территории в любое время, но стоило Вэнити выйти днем, как туристы набрасывались на нее. Ночи были спокойнее, но, с другой стороны, нужно было беспокоиться о Рене. Он всегда выслеживал. У него было особенно скверное настроение, будто он только что вернулся после игры со своими собаками — гладкими серыми тварями, жившими в конюшне за особняком. Иди сюда, Вэнити…       На дверях коттеджа не висело замков, и охрана не стояла у забора, потому что Музей был гуманным заведением. Дорога, ведущая в центр, была перегорожена электрическим ограждением, которое также примыкало к лесной опушке за домами; если какая-нибудь ведьма решит скрыться в лесу, то в конце концов окажется у океана. Если они отсутствовали слишком долго, Рен спускал собак, чтобы притащить их обратно. Бежать было некуда: Город был ужасен; для всех ведьм бетон казался холодным и неправильным, а для женщин Адамс, в частности, было слишком много плоти, которая пульсировала вокруг них. Океан мог заморозить их в течение часа, независимо от времени года, и никто из них все равно не умел плавать. В Музее их кормили, они жили в красивом зеленом месте и носили шелковые платья. В Музее были Эллис и Кловер. И теперь, когда Эллис действительно не мог уйти, Вэнити тоже не могла. Она поняла это, поднимаясь на холм. Она была влюблена, и это означало, что она умрет здесь.

***

      Была также, как подозревала Вэнити, бомба в ее лодыжке — в лодыжках всех ведьм, — которая взорвалась бы, если бы она зашла слишком далеко за периметр, калеча ее, но не повреждая милое личико. Но это казалось ей сносным, хотя и немного излишним. И, честно говоря, ей это немного нравилось — этот чужеродный элемент внутри нее, пока все остальное тело было слишком настоящим, слишком природным. В каком-то необъяснимом смысле ее утешала возможность причинить вред самой себе.

***

      Сестры держались за руки, чтобы они могли почувствовать, если ноги другой запнутся, если ее захватит ощущение разлагающегося компоста между пальцами, но ни одна из них этого не ощутила. По пути они проверяли друг друга.       Прогулка по саду становилась все более захватывающей и опасной по мере того, как год клонился к осени, когда розы размером с яблоко начинали распускаться, как маленькие солнца. В это время, в пятидесяти футах от них, Вэнити и Ро лежали по ночам в своих постелях, ощущая на языке медленный аромат этого цветения, и Вэнити отчаянно думала: О боже, о боже о боже, меня сейчас стошнит.       Этого никогда не происходило, но иначе пришлось бы признаться, как сильно ей это нравится.       Вэнити знала, как плохо — для нее самой — любить что-то.       Нужда и желание были частичками ее самой, которые ускользали, которые, казалось, дышали и разрастались без ее разрешения. Она никогда не думала, что так влюбится в Кловер и Эллиса, никогда не думала, что они поселятся у нее в голове. И вот они ходят там, переставляют все и разговаривают с ней. И всякий раз, когда она представляла, как причиняет им боль — потому что ее мысли были спокойнее, когда Эллис и Кловер лежали неподвижно в ее голове, — они всегда возвращались. Она не могла не воскресить их.       Таким образом, с юных лет Вэнити решила быть во всем остальном строгой и точной. Контроль превыше всего. Чистила зубы нитью — обязательно справа налево, слева направо. Она выбирала форму того, что употребляла, отмеряла на тарелке кусочки длиной не более двух пальцев — она никогда не могла взять яблоко и съесть его просто так. Если она ужинала, то должна была сама нарезать себе еду. Наиболее предпочтительными были жидкие блюда: смузи, горячий шоколад, бульон и алкоголь. Она наслаждалась ощущением этих бесформенных, безвольных предметов, которые без сопротивления скользили по горлу и немедленно принимали форму мешка ее желудка. Закуски на вечеринках она делила на три категории, от съедобных до несъедобных: нарезанные кубиками блюда, такие как сашими и сыры (идеальные, с ровными углами), наколотые на зубочистки (приемлемые, если не учитывать неровности от укола), и всякие крекеры (ужасные, слоеные, несовершенные).       Но весь контроль, который она в себе взращивала, покинул бы ее, если бы она начала творить магию, что произошло бы, даже если бы она сопротивлялась давлению Ро. Она постоянно видела свое будущее, похожее на судьбу матери. Кейденс, которая возвращается в коттедж после ритуала, ее кожа сияет, глаза лихорадочные, каждое движение небрежное. Возится на кухне этажом ниже, бьет посуду и хихикает себе под нос.       И Вэнити в своей комнате, с выключенным светом, притворившись спящей, пока сердце бешено колотилось в груди, и она одержимо слушала нелепую женщину внизу и гадала, какой та была раньше. Была ли она такой же, как Вэнити, до того как стать Зрелищем, так же ненавидящей свою мать за то, что та была ее будущим.       Особняк-Музей на вершине холма, где в настоящее время проводились обряды в темной, занавешенной комнате рядом с большим парадным залом, был притягателен. Ро начала медленно продвигаться, перехватывая инициативу у Вэнити. Только самые красивые и величественные автомобили стояли впереди.       — Сюда.       Ро продиралась сквозь кусты, окружавшие заднюю часть особняка. Там уже была протоптана тропинка, следы в грязи, которая леденяще поднималась между пальцами ног Вэнити. Воздух был резким и заряженным. Вэнити знала, что обряды совершались прямо за занавешенным окном, под которым они сейчас прятались, — в северо-восточной угловой комнате. Их отражения тускло колебались в стекле. Вэнити посмотрела на черные круги под своими глазами.       — Мы более естественны для этого мира, чем они… Создание суеверий — это просто хорошая реклама. Все это — часть опыта. Как и кружевные маски, — щебетала Ро. — На самом деле мы не опасны.       У Вэнити выбилась прядь волос. Она осторожно заложила ее обратно за левое ухо. Ей всегда приходилось прятать длинные темные волосы за уши, чтобы они казались аккуратными и чистыми. Выйдя из душа, она сто раз расчесывала их расческой с черными зубьями. У Ро тоже были длинные волосы, с таким же пробором посередине, но она спала с мокрыми волосами или заплетала их в косы, всегда накручивая пряди так, чтобы они лежали наполовину завитыми, дико растрепанными.       — Ну, скажи что-нибудь, — надулась Ро.       — Прости. — Иногда Ро говорила, а Вэнити думала, что это говорит она сама, и забывала ответить. — И ты лжешь.       Ро улыбнулась.       — Не извиняйся.       — Ты отперла это окно во время Вечеринки, зная, что вытащишь меня отсюда? — спросила Вэнити, отгоняя эту мысль.       — Ну да, да, я так и сделала.       Ро надавила на край стекла. Железные петли мягко скользнули по плотным занавескам внутри. Вэнити прошла первой. Ее грязные босые ноги прижимались к роскошному бархату занавесок, которые ниспадали на пол, отгораживая комнату от усыпанного звездами неба. Подол ее серой пижамы зацепился за выступ, и Ро потянулась, чтобы снять его, а затем тоже пролезла в окно.       Запах крови и костного мозга, металла и ржавчины ударил по Вэнити, словно обрушившаяся стена.       Зрители зашептались; до ее ушей донесся благоговейный шепот, звуки со странными, неподвижными углами. Она наклонилась к Ро; Ро наклонилась к ней.       — Смерть, — пробормотала Вэнити. — Смерть в комнате.       — Я знаю. Я чувствую, — сказала Ро. — Тш-ш-ш.       Пальцы — длинные, бледные, с черными ногтями — потянулись к шву на занавесках. Ее собственные пальцы, поняла она. Что-то в ее теле просыпалось, желая увидеть других, кто мог бы изменить мир. Желая ответить: Да. Я тоже могу это сделать. Меня никто не учил, но я помню. Почти. Как найти нужные нити. Как их натянуть, только так. Клянусь, я почти…       Ее пальцы нащупали щель в занавесках.       Вэнити и Ро заглянули в темную комнату. Они стояли позади женщины в желтом платье и мужчины в рубашке с воротничком, которые не оборачивались, завороженные небольшой сценой в центре зала. Их головы, как и у остальной толпы зрителей, были обмотаны белыми кружевами, чтобы отделить их от кровавой бойни — как физически, так и, самое главное, духовно. Вероятно.       Все взгляды превратились в далекие отсветы, словно монеты, мерцающие сквозь тусклые покровы. Но Вэнити была на взводе, и она чувствовала их взгляды вокруг, как они, едва моргая, следят за струйкой крови, стекающей с края сцены, прокладывая путь сквозь толпу к выходу из зала. Она чувствовала, где гладкость была нарушена комками и ошметками того, кого только что уничтожила Лаванда Рао, мать Кловер. Вэнити хотелось найти их, эти крошечные кусочки, которые кто-то когда-то носил в своем теле как единое целое, гладкое целое, возможно, до сегодняшнего вечера даже не подозревая, что его плоть может так крошиться. Она хотела подержать эти кусочки на ладони, подышать на них, заставить их подрагивать.       — Мне что-то не по себе, — пробормотала она. — Не по себе.       — Не лги мне, — сказала Ро, и это испугало ее, как и блеск в глазах. Вэнити сейчас, наверное, выглядела так же.       — Это было ошибкой, я ухожу.       — Не лги мне.       Вэнити ненавидела ее. Ненавидела эти мысли в своей голове. Ненавидела свои собственные руки.       — Я…       Дверь снова открылась, и на мгновение вспыхнул теплый свет. Потом она закрылась, и все исчезло. В комнату ввалилось еще несколько тел. Первым был мужчина, которого Вэнити не узнала, а вторым — Эллис Ким, одетый в ту же черные рубашку и ботинки, в которых она видела его ранее на Вечеринке. Он остановился с краю толпы, в то время как незнакомца втолкнули на сцену, где тот упал на колени. Его глаза были открыты и ничего не выражали. Чья-то рука легла Эллису на плечо, закутанное в кружево лицо склонилось к его уху. Монро.       Эллис кивнул в ответ на все, что сказал Монро.       Он казался относительно спокойным. Да, с чего бы ему нервничать? Он знал, что день его ритуалов настанет, как и у всех. Нет, это не ведьмам следует нервничать. Это следует волноваться всем остальным в комнате. Все иностранные королевские особы и крупные промышленники увидели нечто, обладающее подлинной колдовской силой. Монро мог сколько угодно называть это чудесным развлечением — обряды представляли собой угрозу. Видите, какие чудовища у меня есть? Как чудесно, что мы все между собой ладим, не так ли?       Монро прочистил горло. Затем просто произнес:       — Эллис Ким. Психическое Зрелище.       Объявление было коротким, и аплодисментов не последовало. Нет необходимости ни в громких объявлениях, ни в овациях. Зал был заполнен членами королевских семей и самыми богатыми людьми планеты, и уже одно это говорило о качестве будущего представления.       Эллис шагнул вперед и взобрался на край сцены. Было слишком тихо, занавески поглощали каждый шорох. Это была просто пустота и отдаленный звук барабана, который Вэнити затем распознала как биение собственного сердца. Эллис склонил голову. Вэнити видела только его затылок, выступающие позвонки. Этот почти нежный изгиб кожи.       Уголок его рта шевельнулся.       Он что-то говорил стоящему на коленях незнакомцу. Возможно, сообщал ему о предстоящей ужасной смерти. Возможно, извинялся. Возможно, хотел сказать «нет», что он не пойдет на это. Не станет разыгрывать спектакль, играть свою роль. Он был от природы вспыльчивым и неуравновешенным, как все ведьмы, но хотел быть лучше. Быть лучше. Он не был обречен, никто из них не был обречен. Вэнити была уверена — они могли бы помочь друг другу, говорил он этому человеку. Помогать друг другу, когда их собственные мысли становились слишком громкими, когда они пытались выйти из себя; им не нужны были наркотики, Санаторий или выстрел в голову, им просто нужно было быть рядом с теми, кто их понимал. Они все еще могли бы быть хорошими людьми.       Эллис отодвинулся.       По какой-то причине именно тогда Вэнити вспомнила, что не знает, как звучит его голос.       Он повернул голову.       И его черные-черные глаза были устремлены на Вэнити.       Ни улыбки на губах, ни испуга. Все то же спокойствие.       Мужчина за его спиной поднял руку. Эллис сунул один палец в рот.       Он не отводил от нее взгляда.       Далекий хлопок. Мягкое, нежное раздирание плоти. По щеке Эллиса потекла кровь. Вэнити все пыталась и пыталась перечеркнуть этот момент, но на этот раз у нее ничего не вышло. Она видела все. Мужчина жевал и глотал. Толпа вежливо зааплодировала. Мужчина перешел к своему большому пальцу.       — Не уходи, — сказал Эллис.       Вэнити отшатнулась.       Она не знала, как выбралась из окна обратно в холодную ночь. Давясь собственной слюной.       Она была совсем одна. Ро даже не повернула головы, чтобы посмотреть ей вслед.

***

      Все кончилось через десять минут. Сидя на траве, глядя на обсидиановую поверхность океана, Вэнити чувствовала, как мужчина становится все холоднее, а затем умирает. Сосредоточив на нем внимание, она стала свидетельницей того, как из неописуемой глубины его тела протянулась новая нить. Если бы она приблизилась, то могла бы потянуть за нее, и он снова вдохнул бы. Почти. Какое слово было необходимо, чтобы это произошло? Оно вертелось на кончике ее языка…       Если она воскресит его, тот туман, в который его погрузил Эллис, исчезнет. Он закричал бы, увидев наполовину обнаженные кости предплечья, вылизанные дочиста, белеющие.       Вэнити снова обратилась к океану. Нить превратилась в туман, а затем — в ничто.       Она обхватила себя руками, глядя на воду.       Она не хотела оставаться одна, но Ро, скорее всего, задержалась, чтобы посмотреть выступление Кейденс. Какое чудо сотворит их мать сегодня вечером?       — Вэнити?       Она повернула голову. И отшатнулась.       Изображение холодного горизонта сменилось изображением юноши, забрызганного кровью, который теперь осторожно, размеренно отступал. На мгновение воцарилась тишина.       Вэнити слышала, как его дыхание мягко поднимается и опускается в горле. На языке у нее был вкус пота под его одеждой — соленый, смешанный с чем-то более крепким, похожим на одеколон.       Ее зрение на мгновение затуманилось. В голове снова зазвенело. Она не испытывала ненависти к этому чувству.       Эллис Ким выглядел так, словно заблудился. Он дотронулся до своей шеи сзади.       — Вэнити, — повторил он. Сказал так, словно это было единственное, что он мог вспомнить. Черные глаза расфокусированы и затуманены. Под кайфом.       А потом он начал смеяться.       Вэнити посмотрела на коттедж у подножия холма. Где она должна была находиться все это время. Она могла бы уйти. Ее ноги переступили в траве. Эллис закрыл рот, проглотив смешок. Затем…       — Прости. — Он стоял в обрамлении умирающего сада позади. — Я не хотел тебя напугать. Я не знаю, как я здесь оказался.       Они не склонны к насилию. Вэнити любила его. За исключением случаев, когда они вместе, конечно. Вэнити сказала:       — Держись, блядь, от меня подальше.       — Ты пришла посмотреть сегодня вечером.       — Это была не моя идея.       — Тогда чья?       — Эрроганс, — сказала Вэнити и тут же пожалела. Произнося имя Ро, она всегда чувствовала, будто отдает частичку себя.       — Эрроганс. — На его лице промелькнул едва заметный проблеск узнавания, но за ним последовало какое-то другое выражение, которое она не смогла определить. — Точно.       Вэнити отступила еще на шаг.       — А теперь мне нужно идти.       — Пожалуйста. — Его голос был тих, совсем негромок. Он смотрел на траву, но в его взгляде не было застенчивости. — Ты не обязана этого делать. Я не собираюсь причинять тебе боль.       — Мы не должны быть рядом друг с другом.       — Я знаю, я знаю.       Он больше не делал ни шага вперед. Она больше не собиралась отступать. Многие годы она наблюдала за ним из другого конца комнаты на Вечеринках, видела, как он взрослеет, и все же никогда не была так близко к нему, как сейчас. У него было элегантное лицо: высокие скулы, выразительные глаза с темными ресницами, мягкий рот, сейчас полураскрытый.       — Ты живешь там, внизу? — Должно быть, шутка; он, конечно, знал, где она живет. Он оглянулся через плечо на коттедж у подножия холма, стеклянный фасад которого с такого расстояния казался кукольным домиком, открытым и беззащитным. — Я как-нибудь зайду поздороваться.       Сколько раз она мысленно представляла их первую встречу? Снова и снова, проходя сквозь туман своего воображения, она натыкалась на осколки, которые, могла поклясться, были твердыми, почти реальными. Она представляла себе…       Вэнити попыталась отвлечься от мыслей. Кто знает, что из ее мыслей Эллис Ким мог сейчас воспринять? То, что он был способен разобрать на части, вывернуть наизнанку. Но она не могла скрыть страха на своем лице.       — Я бы никогда так с тобой не поступил, Вэнити, — тихо сказал Эллис. — Не сделал бы что-нибудь в этом роде.       Она удивленно посмотрела на него, прежде чем поняла: он говорит о своей магии, в то время как она беспокоилась о своих мечтах наяву. Беспокоилась, что он все узнает. Что она не чувствовала себя настоящей, пока не была в кого-то влюблена. И что она не чувствовала себя настоящей, пока не была рядом с ними, не разговаривала с ними, не думала о них, не вспоминала их.       Рука того мужчины была куда менее важна ей. В конце концов, он исчез. А ее все еще пожирали.       — Откуда мне вообще знать? Если бы ты сказал мне что-то сделать? — спросила Вэнити, в то время как в ее голове слова звенели, как колокол: Скажи мне, чтобы я сделала что-нибудь.       Пауза.       — Нет. Я бы не стал.       — Так почему я должна тебе верить?       — Ну, — сказал он, — что ты обо мне думаешь, Вэнити?       Магия Эллиса была ужасающей. Нелепой и в то же время невероятной. Он двигался так, словно то, что он делал, было священным, прекрасным. У Вэнити закружилась голова. Она чувствовала запах крови в его волосах, запах смерти, покрывший его одежду и кожу. Ничто из этого не было неприятным. Зачем он пришел сюда, разыскивая ее? Держись, блядь, от меня подальше. Она сказала это для себя или для него?       Внутри нее было что-то темное, с чем она продолжала бороться, и ей хотелось бы сказать, что она не давала этому ни воздуха, ни света, но это была бы ложь. Иногда она кормила это нечто с ладони.       — Я не знаю, что я о тебе думаю. — Вэнити покачала головой. — Ничего. Я тебя не знаю. Предполагается, что я тебя не знаю.       Ее слова, казалось, повисли в воздухе. Что она все еще здесь делала?       Она попыталась пройти мимо него. Их локти соприкоснулись. По ее руке пробежал разряд. Одно слово вертелось у нее в голове. Пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, что? Она не знала. Но она действительно остановилась. Он делает это со мной, подумала она и солгала. Вечно лгала самой себе.       — Я бы хотел, — сказал Эллис. — Узнать тебя.       Он не обернулся, но она обернулась.       — Почему?       Видела, как он стоит там, отодвинутый на задний план ночью. Внешний мир казался полностью опустошенным. Все остальные жители планеты сидели по домам, занавески у них были задернуты, или они не проявляли интереса к окнам. Никто больше не смотрел на них, а кто-то должен был смотреть. Кто-то должен был кричать: держитесь подальше друг от друга! Больше ничего друг другу не говорите! Разве вы не видите, что происходит с вами обоими? Ты уже не в состоянии трезво мыслить, ты уже нервничаешь, возбуждена и спокойна, каким-то образом ты так спокойна.       Но дело было в том, что Вэнити терпеть не могла, когда люди вели себя неловко, приземленно или небрежно. Она терпеть не могла смотреть, как они едят или завязывают шнурки, не могла слышать, как они запинаются. Ей было так неуютно рядом с людьми. Люди вызывали отвращение и разочаровывали, потому что они были людьми, потому что люди не были идеальными. Все они были созданы неправильно. И Вэнити могла лгать и уверять, что они были такими же испорченными, как и она, но не важно, насколько неправильно они были устроены, она была устроена еще хуже.       И Эллис Ким.       Он был кем-то хуже. Таким же, как она.       Он сказал:       — Потому что ты прекрасна, даже если смотреть в самую глубь, вплоть до десен, Вэнити Адамс.       Как будто она не знала. Она не улыбнулась ему.       — Твои десна изгибаются, как потолки в соборе.       И он улыбнулся.       У Эллиса была воинственная улыбка. Словно тьма под кроватью.       — У тебя кариес, — сказала ему Вэнити вместо того, чтобы сказать, что она, возможно, влюблена в него. Но это было бы плохо. Потому что, когда Вэнити думала о любви, она в то же время думала о насилии.       Она посмотрела на Эллиса и пожалела, что хоть раз не может вести себя так, как обычно себя ведет, просто чтобы понять, каково это.       А потом рядом с ней оказалась Ро. Эллис, как и Вэнити, оглянулся.       И, возможно, Ро это не понравилось — потому что Ро любила Вэнити, а для Эллиса смотреть на Ро, а не на Вэнити, было преступлением, он поставил ее в неловкое положение. Но также, возможно, Вэнити просто рационализировала. Ро уже подошла к нему с камнем в руке.       Когда Эллис открыл рот, она ударила его по подбородку.       Вэнити почувствовала, как его зубы стучат о кожу, словно порыв холодного ветра. Он лежал на земле, а она смотрела, как Ро поднимает руку высоко над его головой. Она опустила камень еще раз — и дело было сделано. Еще один великолепный, точный удар. Смерть Эллиса потрясла воздух и заставила Вэнити опуститься перед ним на колени, теперь уже над его телом. Выражение его лица было совершенно неправильным, он больше не был великолепен — это была просто рассеченная плоть и сломанные кости. Он был таким же, как все остальные. Вэнити не заметила, как ее руки двигались сами по себе. Она касалась лица Эллиса. Такого теплого.       Море клубилось под небом, и облака поглощали слабое свечение колеблющейся поверхности. Черт возьми, она уже была так опьянена смертью, близостью к пустому телу.       — Я не могла этого вынести, — говорила Ро. — Он нес такую чушь, что мне пришлось…       — Я знаю, — сказала Вэнити, поглаживая его по лицу. — Я знаю.       Она убрала кончики пальцев от его окровавленной щеки, и в этот момент произошло нечто невероятное. Когда ее прикосновение покинуло его кожу, алые капельки поднялись в воздух и повисли между ними. Ее сердце забилось сильнее.       Эллис тоже скучал по ней. Он потянулся к ней.       Но это были лишь романтичные мечты, и Вэнити собралась с духом, чтобы покончить с ними. Она была последовательной, стабильной, такой и должна была быть, потому что Ро была чокнутой. Да, Вэнити помнила. Да, подумала она, я помню, что это такое. Какое это чувство? Они пытались отнять это у меня, но не смогли избавиться полностью. Они пытались вычеркнуть это из моей головы, но плоть помнит. Помнит, каково родиться с этим, с этим. Магия. Магия. Магия.       Вэнити посмотрела на Ро. Ро смотрела на нее в ответ.       Кто из них начал смеяться первым? Вэнити не знала, но это не имело значения. Одна была другой, иногда это не имело значения.       Их хихиканье рикошетило, перекликаясь.       — Теперь тебе придется, — сказала Ро, тыча ее в ребра. — Сотвори магию.       Вэнити хватала ртом воздух, схватившись за живот. Слезы выступили в уголках глаз, так сильно она смеялась.       — О, боже мой, ты такая стерва.       Ро наклонилась вперед, и они сдвинули брови. Их дыхание стало легким, скрытным.       — Теперь ты помнишь, как это делается, — прошептала Ро в этом уединенном месте, между ними. — Я знаю, что ты хочешь.       — А я — нет, — сказала Вэнити. Она не помнила, не до конца. Но смерть Эллиса вложило это в ее уста. То слово снова повисло на кончике языка, она ощущала вкус смерти, жизни и кладбищенской грязи. — Расскажи мне.       Ро наклонилась к ней. Ее губы коснулись уха Вэнити. Вэнити снова хихикнула. Теперь слово крутилось у нее в голове, подсказывая, к чему стремиться, как этого достичь.       — И это все? — в восторге воскликнула она.       — Это все, — сказала Ро. — Хочешь сделать это вместе?       — Нет, я справлюсь, — сказала Вэнити. — Я могу это сделать.       Ро улыбнулась.       — Я знаю.       Испугается ли ее Эллис, когда она вернет его? Вэнити не стала бы возражать. В конце концов, он тоже пугал ее.       — Откуда ты знаешь, Ро? — прошептала Вэнити. — Как ты это помнишь?       — Этого ты тоже не помнишь? — поддразнивающе спросила Ро, пожала плечами. Ее темные глаза сверкали. Она все еще держала камень в одной руке и теперь беззвучно уронила его на траву. — Я пожиратель миров, — сказала Ро.       Она говорила это уже не в первый раз.       Действительно ли Ро в это верила? Как много она на самом деле помнила после Машины? Много раз Вэнити хотелось спросить об этом, но она всегда останавливалась. Открывала и снова закрывала рот, прикусывала внутреннюю сторону щеки. Она уже знала ответ. Ро помнила все. Знание того, как творить магию, наполняло ее уверенностью и жаждой крови. И если бы Вэнити спросила, Ро рассказала бы ей, как все это делается. Ро была хорошей сестрой. И тогда Вэнити изменится. Поэтому какая-то часть ее всегда останавливала от того, чтобы спросить Ро, как творить магию, — та ее часть, которая знала, что ей суждено стать чем-то ужасным.       Но только в этот раз все будет хорошо. Какой у нее был другой выбор, когда Эллис становился все холоднее и холоднее у ее ног? Только одно это заклинание, и все. Она могла бы справиться с небольшим количеством магии. Она могла бы сама выпутаться из этого. Она могла контролировать себя.       Она склонилась над Эллисом. Убрала темные волосы с его уха, обнажив белую, как кость, раковину, и почувствовала, какая нежная кожа там, у ее губ, хотя она просто замерла так, не касаясь его. Бархат.       — Скажи это, — раздался голос Ро откуда-то сверху.       Вэнити закрыла глаза. И та ее часть, которая боялась самой себя, отшатнулась. Возможно, она усмехнулась, отстраненно подумала она. Возможно, она все это время притворялась.       — Восстань.