вчера было горе, а сегодня два

– Да будет свет. Джек переливается на солнце, как осколок витража со стены их храма – такой же яркий и золотисто-рыжий, и пальцы у него теплые, и улыбка его шире, чем горизонт неба. Саймон эту улыбку крадёт и прячет глубоко-глубоко, за кожу и под рёбра, в камеру бьющегося сердца. Саймон знает, что красть – это грех; что раньше, очень давно, за такое могли отрубить руку или даже убить. Но Саймон также знает, что Джек украдкой смотрит на него во время пения; он знает, что Джек боится грозы и успокаивается, если его рассмешить; он знает, насколько у Джека мягкие волосы, пахнущие морской солью, и под каким углом ледяные капельки в его глазах заметнее всего; он знает, как Джек смеется, расстраивается, злится, боится. У Саймона очень большое сердце, и Джек оставил свой отпечаток в каждом его уголке. Саймон не знает, убьют ли его однажды за то, как много у него в сердце украденных моментов с другом; но он держит их бережнее, чем жизнь, и кажется, что однажды эти моменты переполнят сердце и выплеснутся вязким, красным сиропом. Не знает, но он надеется, что хотя бы сохранит их до конца – постоянно пишет в дневник, воспоминания складываются в чернильные буквы, а Джек смеется, подглядывая через плечо на бумагу, когда по утрам они сидят за одним столом и делят яблоко между собой. Дневник подарил ему Джек. Буднично всучил в руки, на, мол, тебе бумажки, но ты не подумай ничего, у меня просто ненужный блокнот завалялся, и тут же скрылся, как будто с места преступления; но Саймон успел подумать что ценник с задней части даже не снят, а обрамление на обложке такое же золотое, как и волосы Джека. Саймон чувствует…что-то. Он не уверен, как это назвать, но какая-то огромная и искрящаяся комета врезалась ему в грудную клетку и теперь заливает ярко-теплым всё тело, под веками вспышки, а пальцы покалывает. Иногда это больно. Когда Джек уходит, комета оборачивается вспять и раскаляется добела, обжигая лёгкие, обжигая гортань, и обидные слова сгорают где-то там, невысказанные, потому что Саймон, конечно, подождет. Он привык ждать и умеет ценить то немногое хорошее, что дал ему Бог. Даже если и чувствует себя таким же – невысказанным, сожженным, брошенным. Джек всегда возвращается к нему снова. * Они застряли на острове, и Саймону кажется, что он медленно теряет Джека навсегда. Всегда – забавное слово. Саймон когда-то считал его хорошим – лазурное небо казалось вечным, как и вся их жизнь, ведь если они с Джеком боги, значит, должны жить вечно? Значит, они всегда будут вместе? В их маленьком вечном «вместе» было бы дерево, и книги, и все весёлые игры, которые только сможет придумать Джек, и это было бы хорошее всегда. Но если он потеряет Джека, значит, теперь всегда будет один? Они больше не остаются наедине, по крайней мере не так, как это было раньше – взгляд у Джека дичает всё больше, зубы скалятся чаще, угольной грязи на лице в качестве маскировки так много, что за ней теряются черты лица и остаётся только охотник. Он этого, наверное, и добивался – Саймон видел в Джеке нервную неуверенность, как она плотным саваном окутывает его тело и давит-давит-давит, ниже, ближе к земле, заставляя зарываться пальцами то в грязь, то в воду, наносить на лицо глину и снова смывать. Заставляя прятаться за нарисованным лицом, чтобы больше никогда не испытывать страх. Это то, чего хотел Джек – быть сильным и значимым. Когда он хотел согреться во время лихорадки, Саймон дал ему желаемое – принес на тонких руках одеяло и своё тепло. Саймон умеет давать Джеку то, чего он хочет, но никогда не попросит и не скажет вслух, хоть и вцепится ожидающим взглядом – то, что останется в шёпоте и молчании таинства между ними, в крошечных действиях, а на утро исчезнет предрассветным туманом, оставшись лишь в дневнике с красной обложкой. Поэтому Саймон ласково проводит пальцами по лицу напротив – как будто соглашается и разрешает; пальцы, продолжающие вымазывать лицо в грязи – финальный штрих и последняя нота в их композиции. Как будто имеет право ставить точку в трансформации Джека. Тем не менее, саймон просто дает Джеку то, чего тот хочет, – и после этого он теряет Джека навсегда. * Пахло морской солью. Мокрым песком и свежей, свободной ночью, как пахло после сильных гроз, которые они обычно пережидали в общежитии. Но почему-то Саймон не чувствует ни рук Джека рядом, ни одеяла на кровати, ни деревянного пола маленькой комнаты. Саймон чувствует только кровь и рваные дыры в теле. Множество болезненных искр, оставшихся от его кометы. Море пахло почти как Джек. На последних силах саймон зарывается лицом в воду и проваливается в пустоту.