Тех, кто встал, не судят

Аделия сидела на кровати, подобрав колени к груди. Красное платье всё ещё было на ней — она не могла заставить себя его снять. Ей казалось, что вместе с платьем придётся снять с себя всё: надежду, право называться наследницей великих, веру в то, что она способна на большее. Ткань, ещё недавно бывшая символом страсти и огня, теперь ощущалась как-то странно — колючая, стыдная, напоминающая о провале. В номере стояла неестественная тишина — такая глубокая, что её можно было резать ножом. Аделия не стала включать свет. Она сидела в темноте, и только уличные фонари Милана бросали на стену бледные полосы света. Город за окном жил своей жизнью: где-то гудели машины, звенел чей-то смех, играла музыка — далёкая, приглушённая. Этот звук пробирался сквозь стекло и ложился на плечи тяжёлым покрывалом. Она думала о том, как всё должно было быть. Золото. Слёзы счастья. Она столько раз представляла этот момент — стоять на верхней ступени пьедестала, чувствовать тяжесть медали на шее, видеть, как все аплодируют ей. Вместо этого — шестое место. Шестое. Цифра, которая теперь будет преследовать её в кошмарах. Телефон снова зажужжал. Петя Гуменник. Она уже сбросила три его звонка, но он не сдавался. На экране высветилось сообщение: «Мелкая, я знаю, что ты меня игноришь. Это нормально. Но я всё равно здесь. Хочешь, принесу шоколадку? У меня есть с орехами. Или с изюмом. Выбирай». Аделия слабо улыбнулась, но отвечать не стала. Она прокручивала в голове прокат снова и снова, как заезженную пластинку. Четверной тулуп — первый же прыжок. Тот самый, с которого всё пошло не так. Если бы она справилась, если бы не травма, если бы не этот проклятый страх, который накатил в самый неподходящий момент. Она закрыла глаза и снова увидела лёд.

***

За два часа до этого всё было иначе. Она стояла в коридоре, ведущем к арене, и смотрела на свои руки. Пальцы подрагивали — она то сжимала их в кулаки, то разжимала, пытаясь унять дрожь. Красное платье облегало тело идеально: обнажённые плечи, перекрещенные на спине тонкие лямки, россыпь серебряных блёсток, которые под светом прожекторов должны были вспыхивать алыми и белыми искрами. Юбка до середины бедра, лёгкая, струящаяся — Даниил Маркович сказал утром: «Ты должна быть как пламя. Никакой хрупкости — только страсть и огонь. Выйди и сожги этот лёд». Она кивнула, хотя внутри всё дрожало. Этери Георгиевны у бортика не было — решением ISU ей было не положено именоваться тренером Аделии, но она всё равно была здесь (приехала как тренер грузинского фигуриста Ники Эгадзе). Вся ответственность в основном легла на плечи Даниила Марковича. Он стоял у бортика, нервно постукивая пальцами по барьеру, и выглядел так, будто сам готов выйти на лёд вместо неё. Чуть поодаль, на трибунах, маячил Петя Гуменник — он уже пережил свою «миланскую трагедию» и пришёл поддержать. Поймав её взгляд, он одними губами сказал: «Давай, мелкая». Она выдохнула и ступила на лёд. Трибуны взревели. Грянули первые аккорды «Yo soy Maria» — голос певицы, хрипловатый и властный, разлился по арене. Аделия толкнулась и начала разгоняться для первого прыжка. Четверной тулуп — сразу, без раскачки, без подготовки. С места в карьер. Так решил тренерский штаб ещё до отстранения: заявить о себе с первой секунды, показать, что она приехала не за участием, а за золотом. Заход — длинный, по дуге, с набором скорости. Толчок — зубец вонзился в лёд, тело взмыло вверх. Четыре оборота — но уже на втором она почувствовала, как правое колено, проклятая старая травма, прострелило острой болью. В воздухе её перекосило, группировка рассыпалась, и приземление вышло жёстким, на недокрученный край. Конёк соскользнул, Аделия рухнула на бок и проехалась по льду плечом и бедром. Вспышка боли. Потом холод. Зал ахнул и затих. В наступившей тишине было слышно только её собственное дыхание — частое, сбивчивое. Она лежала на льду и смотрела в потолок, где горели прожекторы — яркие, безжалостные, как глаза судей. На секунду ей захотелось остаться здесь навсегда — пусть выключают свет, пусть уходят зрители, пусть всё закончится прямо сейчас. Вставай, дура. Программа не кончилась. Мысль пробилась откуда-то из глубин сознания — отрезвляющая, похожая на голос Этери Георгиевны. Она же не для того пахала больше десяти лет, чтобы разлеживаться на льду перед всем миром. Она — Аделия Петросян. Она прыгала этот чёртов тулуп тысячу раз. И пусть сейчас колено горит огнём, пусть внутри всё оборвалось — нужно встать. Хотя бы для того, чтобы уйти с катка на своих ногах, а не на руках у врачей. Она встала. Плечо саднило, колено ныло. В голове шумело. Но программа не закончилась. Она продолжила — тройной лутц, каскад тройной флип — тройной тулуп, двойной аксель, тройной риттбергер, дорожка шагов, вращения. Всё на автомате, без души, с каменным лицом. Где-то внутри билась мысль: «Ты упала с первого прыжка. Первого. Ты провалила всё с самого начала». Но тело, натренированное тысячами повторений, двигалось само, как заведённый механизм. Последний аккорд — и она замерла в финальной позе, тяжело дыша и глядя куда-то вверх, на лампы. Зал вежливо зааплодировал. Это был не триумф. Это было сочувствие. В микст-зоне, глядя в камеру с каменным лицом, она думала только о том, как же ей стыдно. Табло показало 214.53. Шестая строчка. Даниил Маркович прошел с ней в коридор. Он не стал ничего говорить — просто обнял, крепко, по-мужски, и похлопал по спине. От этого молчаливого жеста стало ещё хуже. Лучше бы он кричал. Лучше бы ругал. Но он молчал, и его молчание было тяжелее любых слов. — Иди в отель, — сказал он наконец. — Я разберусь с протоколами. Позже зайду. Она кивнула и ушла, не оборачиваясь. В номере она сразу задёрнула шторы. Села на кровать и уставилась в стену. Стена была бежевой, с едва заметными разводами от предыдущих постояльцев. Аделия разглядывала эти разводы, как абстрактную картину, и думала о том, что завтра ей придётся выйти на лёд снова. Тренировка, потом показательные выступления. Все будут смотреть на неё и помнить: это та, что упала с четверного. Та, что не оправдала надежд.

***

Телефон зажужжал в пятый раз. Петя. Она вздохнула и всё-таки ответила. — Алло. — О, Боже, ты жива! — голос Пети звучал облегчённо и немного нервно. — Я уже собирался идти взламывать дверь. — Не надо ничего взламывать. — А я уже и инструменты приготовил. Аделия невольно хмыкнула. — Ты в порядке? — спросил Петя серьёзнее. — Нет. — Понял. Тогда слушай анекдот. Значит, приходит фигурист к врачу, а врач говорит: «У вас перелом». Фигурист спрашивает: «А я смогу кататься?» Врач: «Конечно». Фигурист: «Потрясающе! А то я раньше не умел». Аделия засмеялась — неожиданно громко, и смех этот был похож на лай. — Петь, это ужасно тупой анекдот. — Зато ты засмеялась. Моя миссия выполнена. — Спасибо. — Пожалуйста. Но я серьёзно — если что, я рядом. Хочешь, приду? — Нет. Пока нет. — Ладно. Но телефон не выключай. А то я снова начну сочинять анекдоты. У меня их целая тетрадь. Серьёзно, я в детстве записывал. — Ты невыносим. — Я знаю. Держись, мелкая. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Петь. Она положила трубку и улыбнулась — впервые за несколько часов. Петя был единственным, кто не давил, не требовал объяснений, а просто был рядом, пусть даже через телефон.

***

В номере Изабо Левито пахло фруктовым чаем и мятной жвачкой. Сама Изабо сидела на кровати, скрестив ноги, и сосредоточенно разглядывала упаковку тканевых масок, которую привезла из дома. Эмбер Гленн стояла у мини-бара и перебирала маленькие бутылочки, как заправский бармен. — Gin, whiskey, prosecco, some horrible vodka… — перечисляла она. — What are we taking? — Everything, — не задумываясь ответила Изабо. — Are you crazy? We're going to support her, not throw an all-night party — Isn't it the same thing? — Изабо невинно захлопала ресницами. — No, — отрезала Эмбер. — One thing is to cheer someone up, another is to get them dead drunk. — Fine, fine, — Изабо подняла руки. — Just prosecco then. And maybe that sweet liqueur thing. It looks like syrup. — That's amaretto, — заметила Алиса, до этого молча лежавшая на соседней кровати и гуглившая расписание. — It's actually strong. — So just prosecco it is! — подытожила Эмбер. — Alisa, what about the pizza? — Ordered, — Алиса потрясла телефоном. — Margherita, Pepperoni and one with ham. And cheese sticks. And sauce. And I think they added a free dessert. — Did you order for a whole army? — удивилась Изабо. — I ordered for four hungry figure skaters. That's about the same thing. Эмбер усмехнулась: — Fine. Movie? — «Pretty Woman», — ответила Алиса. — Julia Roberts, Richard Gere. Very uplifting. About a girl who ends up getting everything she wants. — Great message, — кивнула Эмбер. — Isabeau, you in? — Can I ask a question? — Изабо подняла палец. — Why us? I mean, why are we going to her? She's our competitor. Isn't that weird?" Эмбер и Алиса переглянулись. — Because, — Медленно сказала Эмбер, — I remember what it's like to sit alone after a failure. At the US Championships two years ago, I fell on my triple Axel and came in fifth. I locked myself in the hotel and cried for three hours. No one came to me. I don't want anyone else to go through that alone. — And I'm going because she's cool. — Просто сказала Алиса. — She jumps quads. She dances the tango like a goddess. One fall doesn't make her worse. And I want her to know that. Изабо помолчала, потом кивнула: — Okay, you convinced me. Then Mission «Save Adelia» begins. — Hooray, — Эмбер хлопнула в ладоши. — Let's go.

***

Они подошли к двери пятьсот двенадцатого номера. Эмбер прокашлялась и громко постучала. Тишина. Постучала ещё. — Maybe she's not there? — неуверенно сказала Изабо. — She's there. — тихо ответила Алиса. — She just doesn't want to open the door. Эмбер вздохнула и забарабанила с новой силой: — Adelia! Open up! It's Amber Glenn, with me Alisa Liu and Isabeau Levito! We have prosecco, pizza and cheese sticks! If you don't open, Isabeau will start singing opera, and that's really scary — she has a three‑octave range! — Hey! — возмутилась Изабо. — I have a beautiful voice! — Maybe for singing alone in the shower. Not for a hotel hallway. За дверью послышалось шуршание, потом шаги. Дверь приоткрылась. Аделия выглянула — с припухшими глазами, растрёпанными волосами, в мятой футболке (всё же решила переодеться). — Что вы здесь делаете? — голос был хриплым. От шока она даже забыла перейти на английский, но американки поняли её. — We came to rescue you. — Ответила Алиса, — Can we come in? Or would you prefer Isabeau to start singing after all? — No, don't sing! — Аделия отступила. — Come in. Троица ввалилась в номер. Изабо тут же начала выкладывать маски на тумбочку, как хирург раскладывает инструменты перед операцией: — So, these are moisturizing, these are with collagen, these are with cucumber extract. Which ones are we taking? — Cucumber! — заявила Эмбер. — I'll smell like a salad. The dream of my life. — I don't care, — Аделия всё ещё стояла посреди комнаты, озираясь. — But why the masks, sorry? — For restoring the soul and the skin, — наставительно сказала Изабо. — Crying is bad for both. Did you cry today? — A little, — призналась Аделия. — Then cucumber is your best friend. Sit down. Алиса тем временем включила ноутбук и загрузила фильм. На заставке заиграла песня «Красотки» — джазовая, танцевальная. — It's «Pretty Woman»! — пояснила Алиса, заметив недоумённый взгляд Аделии. — Julia Roberts plays a girl from the street who meets a millionaire. Very funny and kind. — I've never seen it, — призналась Аделия. — Do you even watch movies at all? — Изабо от изумления даже перестала раскладывать маски. — Sometimes. But mostly I don't have time. Training, camps, competitions. — So today you're getting some culture! — заключила Эмбер, откупоривая просекко. — Item one: Julia Roberts. Item two: Italian pizza. Item three: talking about life. Let's go! Через десять минут они все четверо сидели на кровати Аделии. На лицах белели огуречные маски, отчего компания напоминала дружелюбных призраков, а в пластиковых стаканчиках искрилось просекко. На экране ноутбука Джулия Робертс в своём легендарном наряде — коротком топе, мини-юбке и высокой шляпе — шла по улице. — Oh my God, that hat! — простонала Изабо. — It's an architectural structure, not a headpiece. I'd go out on the ice in that — all my jumps would miss the mark. — With a hat like that, nothing's scary anymore, — заметила Эмбер. — I once wore a witch's hat to practice on Halloween — the coach almost kicked me out. — What were you doing at practice in a witch's hat? — поинтересовалась Алиса. — It was a bet. I bet I could land a triple Salchow with my eyes closed. I couldn't. Had to wear stupid hats for a week. Аделия прыснула в стакан: — Are you serious? — Absolutely. Figure skaters are superstitious and crazy. Сцена в дорогом бутике, где Вивьен не хотели обслуживать, вызвала бурю возмущения у всей компании. — This is what I hate about luxury stores! — Изабо взмахнула рукой, едва не сбив коробку с пиццей. — You walk in, and they look at you like you came to steal the mannequins. Once in Paris, a sales assistant asked me, 'Are you sure you can afford that?' I was just looking at a scarf! — What did you say? — заинтересовалась Аделия. — Nothing. I bought that scarf in three copies, just out of principle. And then ate pasta for a whole month. — That's what I call character! — восхитилась Эмбер. — What about you, Adelia? — повернулась Алиса. — Have you ever been in situations like that? Аделия задумалась, сделала глоток. — Once in Moscow, I went into a coffee shop after practice. In a tracksuit, with wet hair. The barista asked, 'What coffee would you like?' I ordered a caramel latte. She looked at me and said, 'Athletes like you shouldn't have sweets.' I almost said, 'I burned three thousand calories on the ice today, so I have the right!' But I kept quiet. — You should have said it! — стукнула кулаком по одеялу Эмбер. — Defend figure skaters' right to caramel! — I didn't want a scandal. But I drank the latte anyway. — Right, — кивнула Алиса. — Sweets are sacred. На экране Ричард Гир вёз Джулию Робертс на оперу. Изабо мечтательно закатила глаза под маской: — I want to be taken to the opera like that. In a limousine. With flowers. And for him to say, 'You're the most beautiful.' And he'd look at me, and I'd pretend I didn't care, but inside I'd melt. — I had a guy who took me to a soccer game, — поделилась Эмбер. — Does that count? — No, — хором ответили все трое. — Why not?! — Because soccer isn't opera! — наставительно сказала Изабо. — It was the Chicago Fire! — гордо ответила Эмбер. — Okay, fine, — сдалась Изабо. — But there was still no limousine. — But there were nachos. That's almost the same thing. Аделия смеялась — впервые за этот бесконечный день по-настоящему, от души. Она чувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи, начинает понемногу отпускать, уходит, растворяется в смехе и свете экрана. Алиса заметила это и легонько толкнула её локтём: — Feeling better? Tell us. How did you decide to go for quads? Аделия вздохнула и отпила ещё глоток. — It was all Eteri Georgievna. She said the future is in difficult jumps. That you can't do without a quad. So I learned. — And how many times did you fall? — спросила Изабо. — Honestly? I lost count. Hundreds. Maybe thousands. I still have bruises on my knees that won't go away. — Show us, — потребовала Эмбер. Аделия закатала штанину. На колене расплывался сине-фиолетовый кровоподтёк, а рядом — ещё один, постарше, зеленоватый. — Wow, — выдохнула Изабо. — That looks… impressive. — I had those too when I was learning the triple Axel. — заметила Алиса. — I'm not learning it because I'm scared shitless, — честно призналась Изабо. — I'd rather spin. Less risk to my nervous system. Они как раз дошли до сцены в опере — той самой, где Вивьен в красном платье сидит в ложе и плачет от красоты музыки, — когда в дверь постучали. Стук был резким, отрывистым, совершенно не похожим на дружелюбный стук Эмбер. Четыре удара — как приговор. Аделия мгновенно побледнела под маской: — Oh no. Anyone but her. — Who? — одними губами спросила Изабо. — Этери Георгиевна. Дверь открылась. На пороге стояла Тутберидзе в чёрном пальто, с блондинистыми кудрями, лежащими на плечах, и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Её взгляд медленно обвёл номер: коробки из-под пиццы, полупустая бутылка просекко, четыре девушки с зелёными масками на лицах, застывший на экране Ричард Гир в смокинге. В комнате стало так тихо, что было слышно, как кого-то за стеной громко чихнул. — I came to check why my athlete isn't answering her phone, — произнесла Этери Георгиевна ледяным тоном. — And I think I've found the answer. — We… — начала Изабо и осёклась под её взглядом. — I brought everything, — Эмбер снова проявила храбрость и поднялась с кровати. — I brought the prosecco, I ordered the pizza. Alisa chose the movie. Isabeau brought the masks. We just wanted to help. — Help, — повторила Тутберидзе, пробуя слово на вкус. — Three American figure skaters come to help my athlete, whom you were competing against for medals just yesterday. That's either touching or very suspicious. — It's human, — тихо сказала Алиса. Тутберидзе перевела взгляд на неё — долгий, изучающий. Потом подошла к столу, взяла пустую бутылку, осмотрела этикетку. Затем посмотрела на экран ноутбука и на мгновение замерла. — Pretty Woman, — произнесла она. — Julia Roberts. — Do you like Julia Roberts? — осторожно спросила Алиса. Этери Георгиевна помолчала. — Julia Roberts is a great actress. «Erin Brockovich» is one of the best films I've ever seen. — Она снова посмотрела на кадр. — And 'Pretty Woman' is… not bad either. Especially the opera scene. — We were just watching that part!— выпалила Изабо и тут же прикусила язык. — I can see that, — сухо заметила Тутберидзе. В комнате повисла пауза. Аделия сжалась внутри, ожидая бури. Но буря не наступила. Вместо этого Тутберидзе взяла со стола бутылку просекко — ту, что была ещё полная, — и решительно сунула её в свою сумку. — I'm confiscating this, — заявила она. — What? — вырвалось у Эмбер. — Confiscating. For the benefit of the coaching staff. Daniil Markovich can't sit still either, he's worried. He needs it more. And alcohol is harmful for you athletes. Изабо прыснула в ладонь. Алиса закусила губу, стараясь не засмеяться. Эмбер стояла с открытым ртом. — But that's our prosecco, — слабо запротестовала она. — It was yours, now it's mine, — отрезала Этери Георгиевна. — A trophy. — A trophy? — переспросила Аделия, всё ещё не веря своим ушам. — Of course. I also deserve a trophy today. Even if it's this kind. Она выдержала театральную паузу, обвела взглядом оторопевших девушек, и уголки её губ чуть дрогнули — впервые за весь вечер. — Alright, — сказала она, садясь в кресло у окна. — Since I'm here, tell me. What were you discussing, besides movies and alcohol? — We were discussing how scary it is to jump, — честно ответила Изабо. — And how we're all afraid. — And how afraid are you? — спросила Тутберидзе. — Shitless. Этери Георгиевна моргнула. А потом — уголки её губ дрогнули снова. Аделия готова была поклясться, что видела тень улыбки. — Rare honesty, — заметила тренер. — In our sport, everyone pretends to be fearless, but in reality they're afraid to even breathe out of rhythm. — And you? — осторожно спросила Алиса. — I'm a coach, not a robot. Of course I'm afraid. Afraid for my skaters. Afraid they won't make it. Afraid an injury will end their career. But fear isn't weakness. It shows you care. — Она посмотрела на Аделию. — Adelia fell today. But she got up. She finished the program to the end. That's an act worth more than a gold medal. Аделия почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она молча кивнула, не в силах говорить. — And now, — Этери Георгиевна поднялась, — finish the movie. But I want everyone out in an hour. And take off those masks — you look like aliens. — They're cucumbers! — не удержалась Изабо. — Exactly, cucumbers on little legs, — вздохнула Тутберидзе уже от двери. — Isabeau, tell your coaches that your spins were the best at this competition. Alisa, congratulations on the gold. Amber, I expect a quad from you next season. А ты, — она повернулась к Аделии, — завтра в шесть утра на катке. Тренировка. И без похмелья. — Обещаю, — выдохнула Аделия. Дверь закрылась. В номере на несколько секунд воцарилась тишина. — She… she took the prosecco, — прошептала Эмбер. — I have no words. — That was brilliant, — сказала Изабо. — A great woman. — She's always like that, — улыбнулась Аделия. — Strict but fair. And with excellent taste in movies. — And in prosecco, — добавила Алиса. — I wonder if she'll really give it to Daniil Markovich? — No way, — ответила Аделия. — She'll drink it herself. Все четверо засмеялись — громко, истерично, с облегчением.

***

Они досмотрели кино. Когда пошли финальные титры и заиграла знакомая мелодия, Изабо демонстративно всхлипнула: — I cry at this moment every time. He comes to her with flowers, and she's waiting for him, and everything… — You cry at every romantic scene, — заметила Эмбер. — So what? I have the right. I'm emotional. — That's good, — сказала Аделия. — Emotions are fuel. Without them, you can't do anything on the ice. — See! — Изабо торжествующе указала на неё пальцем. — She gets it! Unlike some people! — I get it, — возразила Эмбер. — I just don't cry. My tears freeze at subzero temperatures. Алиса расхохоталась и захлопнула ноутбук: — Okay, girls, time to go. Adelia has to get up early tomorrow, and so do we. — See you at the arena? — спросила Изабо, обнимая Аделию. — Absolutely. — If anything, we'll come again with pizza, — пообещала Эмбер. — And a new movie. Alisa has a whole collection. — I have «The Notebook», — сообщила Алиса. — But it's sad. Maybe something funnier. — «Mamma Mial», — предложила Изабо. — Already seen it. — Then «The Devil Wears Prada»! — Now that's an option! — одобрила Эмбер. — Meryl Streep as a bitch — just what we need. — Deal, — улыбнулась Аделия. — Just no prosecco. Or Eteri Georgievna will come again. — Actually, I think she'd come on purpose for a new bottle, — хмыкнула Изабо. — She seems to have started a collection. Дверь за девочками закрылась. Аделия осталась одна. В номере ещё плавал запах сырной пиццы и огуречной маски, на тумбочке сиротливо стоял пустой стаканчик, а на экране ноутбука застыли финальные титры «Красотки». Красное платье висело на дверце шкафа — алое пятно в полумраке. Аделия подошла к нему, провела пальцами по рукаву. Ткань была прохладной, чуть колючей от блёсток. Она вдруг вспомнила, как утром стояла перед зеркалом в этом платье и думала: «Сегодня я принесу стране золото». Страна осталась без золота, а платье осталось без триумфа. Но почему-то сейчас это не жгло так, как час назад. Час назад хотелось сжечь его, утопить, выбросить в окно. Сейчас хотелось просто повесить в шкаф. Чтобы завтра надеть снова. Телефон зажужжал. Петя. — Мелкая, мне тут сорока на хвосте принесла, что к тебе приходила Этери Георгиевна. И ушла с бутылкой. Это какая-то новая стратегия? — Петя, блин, — Аделия села на кровать и поджала под себя ноги. — Да. Конфисковала. Сказала, что это трофей. — Трофей! — Петя захохотал так громко, что пришлось отодвинуть телефон от уха. — Слушай, это лучшая история этой Олимпиады. Этери Тутберидзе конфисковала алкоголь у американской сборной. — Она ещё «Красотку» похвалила. — Что?! — Сказала, что Джулия Робертс — великая актриса. Петя замолчал на секунду, переваривая информацию. — Мелкая, — сказал он наконец, — ты понимаешь, что теперь мы обязаны подарить ей диск с «Эрин Брокович» на день рождения? — Я думаю, у неё есть. Лучше бутылку просекко. Для коллекции. — Точно. Так, ладно. Я звоню вообще-то спросить: ты как? Честно. Аделия помолчала. — Честно? Странно. Мне всё ещё грустно. Но уже не так, как днём. Днём было — как в яме. А сейчас — как будто из ямы выглянула и вижу, что наверху тоже есть свет. — Это хорошо. Это прогресс. — Петь, а ты сам как? Ты ведь тоже шестой. Петя хмыкнул: — Я, мелкая, философ. Я ещё в прошлом году понял, что медаль — это просто кусок металла. Красивый, да. Но не более. А вот то, что я сказал Илье, — это да. Я ему сказал перед выходом: «Не ссы, братан, лёд скользкий». Ну, он это и проверил на практике… — Ты серьёзно? — Абсолютно. Мы теперь с ним друзья. Он прислал мне эмодзи с кулаком. Я ответил эмодзи с бокалом мартини. Взрослая мужская дружба, всё как надо. Аделия засмеялась. Петя умел смешить даже тогда, когда смеяться не хотелось. — Ладно, Петь. Спасибо за звонок. Увидимся завтра. — Спокойной ночи. Она положила трубку и улыбнулась. Потом встала, погасила ночник и подошла к окну. Милан переливался в темноте — жёлтые фонари, красные огни машин, где-то далеко неоновая вывеска, мигающая синим. Город не знал ни о её падении, ни о её боли, ни о том, что случилось в этом номере. Он просто жил. И это было удивительно успокаивающе. Она подумала о том, что когда-нибудь — может, через год, может, через десять лет — будет вспоминать эту ночь. И вспомнит не падение. Не подступающие слёзы в микст-зоне. И даже не уход Этери Георгиевны с бутылкой под мышкой. А то, как три её вчерашние соперницы сидели на её кровати с огуречными масками на лицах и спорили, считается ли поход на футбол свиданием. И как она смеялась.

И как это было важно — просто смеяться, когда мир, кажется, рухнул.