обсессия.

пятница Чонгук проснулся на полу, в той же одежде, что и вчера. за окном было серо — снег почти сошёл, оставив только грязные островки на газонах. он приподнялся на локтях, потёр лицо ладонями и посмотрел на подоконник. гардения завяла окончательно: лепестки сморщились, листья пожелтели, стебель поник. он поднялся — медленно, опираясь рукой о стену. пересёк комнату и взял горшок в руки. сухая земля, мёртвые корни. он держал его долго, ощупывая большим пальцем шершавый край. один из засохших листьев отломился и упал на пол. он поднял его, повертел в пальцах и, не думая, зажал в ладони. потом поставил горшок обратно — глухой стук керамики о дерево. не выбросил. мёртвая, она всё ещё была его. последнее, что связывало его с Юнги. последнее доказательство, что тот существовал. он не мог это выбросить. вышел из комнаты, прошёл по коридору на кухню. положил листок на стол — машинально, даже не глядя. на столе стояла кружка. он взял её, провёл пальцем по краю — туда, где касались его губы. за окном занималось серое утро. он представил себе Юнги — здесь, на этом самом стуле. свет падал бы на его волосы. он пил бы кофе и ставил кружку на стол, оставляя след губ на ободке. обычное утро. их общее утро. всё могло быть иначе… он размахнулся и швырнул кружку в стену. звон. белые осколки брызнули по полу. он замер, глядя на них, и только потом заметил: среди керамической крошки лежал засохший листок гардении — тот самый, что он принёс из комнаты. от сотрясения его снесло со стола на пол. листок был цел. кружка — нет. он смотрел на этот контраст, не двигаясь, и холод медленно пополз от груди к пальцам. на секунду он представил другое: не керамика, не хрупкий фарфор. кто-то живой. кто-то, кого он не смог бы удержать. кто-то, кто разбился бы так же легко. если бы это был ты?… если бы ты оказался рядом… если бы я не остановился… он зажмурился, отогнал мысль, но она осталась — под рёбрами, холодная и острая, как тот же осколок. он отвёл взгляд. ладони дрожали. он стоял над осколками и не мог заставить себя двинуться с места. время тянулось — каждая секунда как минута. он вышел из кухни, перешагнув через белую крошку, прошёл по коридору и опустился на пол в мастерской. прижался спиной к стене, закрыл глаза. дышал. просто дышал. когда дрожь унялась — не сразу, прошло несколько минут, — он снова заставил себя подняться. прошёл обратно на кухню, открыл холодильник. пусто. он не помнил, когда ел в последний раз. тело требовало топлива, но голода он не чувствовал. это было просто рациональное решение: нужно поесть, чтобы не развалиться раньше времени. оделся. куртка. ботинки. ключи — в левую руку, по привычке. дверь закрылась с глухим щелчком.

***

в супермаркете было людно — люди с тележками, с детьми, с корзинами, полными праздничной еды. он прошёл между полок, взял рис, хлеб, что-то ещё — не глядя, механически. на кассе девушка улыбнулась: «с наступающим». он кивнул и вышел, не ответив. по дороге обратно остановился у книжного. за стеклом — та же искусственная ёлка, под ней коробки в золотой бумаге. он смотрел на них и думал: ты тоже проходишь мимо этих витрин? или ты далеко и не видишь ничего? пакет оттягивал руку. он пошёл дальше.

***

суббота. дождь. Чонгук не спал вторую ночь. гардения стояла на подоконнике — мёртвая, сухая. он не выбрасывал её. сварил рис, съел без вкуса, запил водой. снова пошёл к магазину. записка на двери. сухоцветы на полке. ничего не изменилось. он стоял у витрины, прижав ладонь к холодному стеклу, и вдруг показалось — свет внутри, слабый, на грани видимости. он прижался лицом к стеклу, вглядываясь в темноту. ничего. просто фонарь отразился. просто усталость. он отступил и пошёл прочь. дождь моросил, город был серым и пустым. каждый шаг отдавался в висках.

***

воскресенье. снова снег. Чонгук не выходил из дома. сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на мёртвую гардению. три дня до Нового года. ещё четыре дня до января. он не знал точной даты возвращения Юнги — записка не говорила. «до января» могло означать первое число. могло означать пятое. могло означать никогда. ты не написал дату. ты оставил меня считать дни… зачем? ты уехал — и я не знаю, с кем ты сейчас. может, ты не один. может, ты с кем-то, кого я не знаю. может, ты держишь кого-то за руку. он зажмурился, отогнал мысль, но она осталась — холодная, липкая. закрыл глаза. перед внутренним взором — Юнги у прилавка, Юнги на крыльце, Юнги протягивает ему цветок. он видел его так ясно, как будто тот был здесь. но его не было. и Чон не знал, будет ли снова.

***

понедельник. канун Нового года. Чонгук проснулся от звука фейерверков. за окном вспыхивали огни — красные, зелёные, золотые. город праздновал. люди смеялись, кричали, запускали петарды. он лежал на полу и слушал. ещё один год. ещё одна черта. он пережил этот год. он убил в этом году. он встретил Юнги в этом году. встал, опираясь ладонью о стену, подошёл к окну. фейерверки отражались в стёклах соседних домов — красиво, фальшиво. он смотрел на них и думал: ты тоже смотришь? или ты не один? может, ты целуешь кого-то в новогоднюю ночь. может, ты забыл обо мне. он зажмурился, отогнал мысль. но она осталась — холодная, липкая. в какой-то момент он понял, что больше не может сидеть в четырёх стенах. надел куртку. вышел в подъезд, спустился по лестнице — шаги гулко отдавались в тишине. толкнул тяжёлую дверь. улица встретила холодом и шумом. люди высыпали из домов — с бутылками, с бенгальскими огнями, с детьми на плечах. обнимались, поздравляли друг друга, смеялись. Чон шёл сквозь толпу, как сквозь помехи. лица прохожих смазывались в одно — незнакомое, чужое. он не знал, куда идёт, просто шёл, и фейерверки вспыхивали над головой, освещая толпу красным, зелёным, золотым. сотни лиц. ни одного его. где ты? ты в этом городе? ты смотришь на это же небо? и вдруг он увидел. Юнги стоял на другой стороне улицы. бежевое пальто, светлые волосы распущены, на плечах снег. под пальто — белый свитер, тонкий, с блестящей нитью, которая отражала свет фейерверков. он казался светящимся, почти нереальным. все остальные лица вокруг были смазаны, размыты — только его оставалось чётким, ярким, как будто кто-то навёл резкость. Чон замер. не дышал. смотрел и не верил. а вдруг он не один? вдруг он с кем-то? он обвёл взглядом толпу вокруг Юнги — нет, никого. просто прохожие. Юнги стоял один, без компании, без друзей, просто смотрел на небо. фейерверк вспыхнул — красный, золотой — и осветил его лицо. он был здесь. в этом городе. в эту ночь. Юнги опустил взгляд. их глаза встретились. фейерверк вспыхнул снова — красный, золотой, зелёный, — осветив их обоих. гук увидел, как дрогнули его ресницы. как он узнал. как не отвёл взгляд. и в этом взгляде не было страха. не было вопроса. было что-то другое — что-то, чего Чон не мог назвать. он стоял и смотрел на Юнги — на его светлые волосы, на снег на плечах, на белый свитер. он не знал, сколько прошло времени. может, секунда. может, минута. время перестало иметь значение. он чувствовал, как внутри, под рёбрами, медленно отпускает — та самая тяжесть, что давила все эти дни. она не исчезла, но стала легче. стала терпимой. он выдохнул — длинно, с присвистом, — и только сейчас понял, что всё это время не дышал. ты здесь… ты всё это время был здесь… Чонгук сделал шаг вперёд. снег скрипнул под ногами. Юнги не двигался, просто смотрел. и Чон пошёл к нему — медленно, сокращая расстояние, чувствуя, как с каждым шагом камень на душе становится всё легче.