Пока ты спал

      Утром, когда они расстались с Паймон у стойки Катерины, всё казалось до нелепого простым. План был надёжным: разделиться и за день набить кошельки звонкой морой. В последнее время путешествия обходились слишком дорого, гильдия скупилась на выплаты, а за спасение мира, как известно, чеканят только почести — металл благородный, но совершенно несъедобный. Паймон, воодушевлённая и шумная, упорхнула в Кураторий тайн помогать Ягоде и Нефер. Люмин же решила, что добыть древний артефакт — задача как раз для неё. Час туда, час обратно — и золото в кармане.       Смешно.       Люмин медленно шла по тяжёлым железным подмосткам Нашгорода. Сталь гудела под ногами сотен путников, но она слышала только пустоту внутри себя. В груди, где-то под рёбрами, затягивался тугой, словно из колючей проволоки, узел.       Почему Паймон была там? Почему оставила ее одну? Что им эти 5 тысяч моры, что вообще можно купить на эти копейки, что стоило бы?.. Она могла бы помочь, могла бы спасти...       Нет.       Хорошо, что ее там не было. Что, если бы Паймон тоже пострадала?       Тяжёлый металлический узел лопнул от этой мысли и разодрал все ее внутренности. Слава Архонтам, что ее там не было. Если бы с ней что-то случилось... Но что теперь? Как ей войти в Кураторий тайн, где Паймон встретит ее и улыбнется, спрашивая, как все прошло. Что ей ответить?       "Да все отлично. Добыла артефакт, заработала нам золотишка, пять человек погибли - хороший обменный курс!"       Люмин стало тошно. Она не могла, не хотела идти в Кураторий. Не могла смотреть им в глаза.       Люди гибли и раньше. И не один, и не два. Они оставались в подземельях, растворялись в истории, становились жертвами своих амбиций. Тейват вообще никогда не был дружелюбным местом из детских сказок. Но еще никогда люди не гибли так на ее глазах: пять человек, одним мгновением погребенные под тоннами тяжёлой земли. Они кричали. Их крики до сих пор эхом отдавались в голове Люмин. Страшная смерть. Лучше бы они пали в честном бою. Она ведь могла догадаться, могла почувствовать, что своды дрожат... Вытянуть за руку хотя бы одного! Но нет.       Люмин посмотрела на свои руки, запачканные в черной влажной земле до локтя. Она пыталась.       — Ad Astra Abyssoque... — Катерина запнулась на последнем слоге, когда встретилась взглядом с Люмин.       — Вот ваш артефакт, - Люмин швырнула на прилавок грязный сверток. С него осыпались ошмётки земли, пачкая безупречную стойку Гильдии. Обычное задание «подай-принеси». Всего на час. Да.       — Гильдия искателей приключений благодарит вас... — всегда спокойная Катерина протянула ей мешочек моры за задание и снова осеклась. — Что-то случилось?       — Все в полном порядке.       Ей нужно было исчезнуть. Стереть себя из этого города, из этой реальности. Может быть, сорваться к ближайшему телепорту? Броситься к Коломбине, упросить её поднять к кораблю на Луне? Умереть там от тоски — не только по погибшим сегодня, но и по брату, чьё лицо в памяти становилось всё более зыбким.       Ноги сами, по старой привычке, привели её во «Флагман». В баре было тесно, шумно и душно — сегодня Нашгород гулял с каким-то остервенением. Люмин вошла в этот гул, ища глазами только одного человека.       Она знала, его здесь нет.       Разум отчетливо твердил: Варка далеко, он вернулся в свой светлый, пропахший вином и одуванчиками Мондштадт. Между ними тысячи миль. Но глаза предательски, с каким-то болезненным упрямством продолжали скользить по лицам, выхватывая из толпы случайные светлые пряди или широкие развороты плеч. Она искала Варку так, как тонущий ищет берег, которого нет на горизонте.       Варка бы знал, что делать. Он всегда знал. Рядом с ним Люмин позволяла себе непозволительную роскошь: не думать. Не бояться. Просто идти за ним, зная, что эта спина — из мондштадтской стали и солнечного света — не дрогнет никогда.       Варка не умел ломаться.       Но его здесь не было. Ни за столом, где они пили на брудершафт, ни у бара, где Флинс однажды наливал им коктейли, ни в углу зала, где Магистр хохотал над выдержками из книги "100 фактов о Варке".       Здесь была лишь вонь эля и наглое, чужое счастье.        Хорошо. Всё правильно.       Люмин привалилась к барной стойке.       — Путешественница! Что хочешь выпить? - бармен отвлёкся от мужчины рядом и ослепительно улыбнулся.       — Что у тебя есть самого крепкого?       — Ого! Тяжёлый был день, да? - ухмыльнулся бармен, остановив короткий взгляд на ее руках. Даже не представляешь насколько. - Тогда особый коктейль для Магистра?       — Сойдет.       Магистр...       Несколько мгновений спустя перед ней появился высокий бокал, наполненный до краев чем-то темным и подозрительным. В любой другой день Люмин бы даже не притронулась, но сегодня осушила его в несколько глотков.       — Давай еще.       Бармен одарил ее удивлённым взглядом.         — Ты уверена? С такой скоростью...       — Просто налей, пожалуйста.       Туман в голове сгустился, но звуки — наоборот, стали резче, будто кто-то выкрутил громкость на каждом отдельно. Чей-то пьяный смех справа. Звон кружек слева. Гул голосов — неразборчивый, но давящий, как вода в ушах после ныряния. Пахло потом, дешёвым пивом и сладкими духами какой-то женщины у стойки — запахи мешались в коктейль, от которого подкатывала тошнота. Она не знала, чего хотела больше: чтобы этот грохот усилился и оглушил её окончательно, или чтобы всё разом стихло — выключили звук, свет, воздух. Что угодно. Сделайте что угодно, пожалуйста.       Люди двигались слишком быстро — мельтешили, распадались на цветные пятна, снова собирались в лица. Она поймала себя на том, что не может ни на ком остановиться. Каждый взгляд скользил, не зацепляясь. В груди разрасталась духота — не только от спёртого воздуха, но от ощущения, что её собственное тело стало слишком тесным. Кожа не пропускала воздух. Ребра сжимались, будто их стягивали железными прутьями. Краем глаза она заметила знакомый силуэт у выхода. Иллуги. Она не видела его, когда искала взглядом Варку. Он уходил. Хорошо. Или плохо. Она не могла решить.         Она окинула зал еще раз. Кто-то задел её плечом, пробираясь к стойке. Обычное дело в толпе. Но от этого прикосновения по коже словно провели наждачной бумагой. Еще один взгляд в толпу. Может, кто-то... Рядом шумела компания искателей приключений — у кого-то родился ребенок, кто-то купил дом. Цветочница жаловалась на мужа. В конце зала кто-то выпил за чьё-то здоровье. Жизнь кипела. Люмин сделала большой глоток из своего стакана, чувствуя, как что-то подкатывает к горлу.       В самом углу зала, в тени, сидели несколько мужчин в форме Фатуи. Это не было странно. Нод-Край вообще стал пристанищем для всех, даже не слишком популярных элементов, а после того, как они помогли эвакуировать жителей во время битвы с Дотторе, вообще превратились в почти уважаемых людей, но все равно что-то внутри встрепенулось тревожно.       Среди этих мужчин Люмин вдруг увидела рыжий всполох и на секунду замерла. И рассмеялась так, что бармен отодвинул от нее уже оплаченный бокал с коктейлем. Она совсем сошла с ума. Настолько чокнулась, что ей уже мерещится всякое. Пора ей было уходить домой, пока его имя не зазвучало в голове.       Но огненный всполох не исчез, даже когда она раскусила его призрачность. Наоборот, к нему, когда мужчины чокнулись и откинулись на неудобные кресла, присоединились еще и голубые глаза, веснушки, серая форма. Тарталья пил и улыбался.        Ему весело.       Люмин почувствовала, как что-то темное и страшное поднимается из самых ее глубин. Она была разбита, потеряна, она хотела сбежать хоть куда-то, лишь бы не чувствовать, не понимать, не слышать эти страшные крики. А он пил с сослуживцами и улыбался.       Он сидел здесь так, словно смерть — это просто шум за окном. Словно кровь на его руках смывается так же легко, как дорожная пыль. Почему ему разрешено быть таким легким, когда она едва находит силы, чтобы просто дышать?       Ярость затопила ее до краев. Она не должна была этого чувствовать, но чувствовала.       Не отдавая себе отчёт, она встала со своего места и очень медленно, словно выверяя каждый шаг, пересекла зал. Толпы людей, будто что-то почувствовав, расступались перед ней.       – О, Путешественница, а мы тут... – Тарталья вскинул голову, и на его лице расцвела та самая мальчишеская улыбка.       Перестань улыбаться.       – Пойдём.       – Что? – взрыв хохота за соседним столом поглотил его голос.       Люмин шагнула ближе и сжала пальцами его серый мундир. Черная, липкая грязь с её ладоней мгновенно въелась в идеально чистую, отутюженную серую ткань, оставляя уродливые пятна. Последние следы прежней улыбки осыпались пеплом с лица Тартальи. Он нахмурился, и в глубине его глаз заворочалось что-то холодное, предвещающее шторм.       — Пойдём, — повторила она глухо и несильно, но ощутимо, дёрнула его за ткань.       Кажется, стало тише. Она не была уверена - на его сослуживцев она не смотрела. Тарталья поднялся очень медленно. Он не сопротивлялся. Но и не помогал, позволяя ей тащить себя к выходу. Его взгляд, тяжелый и изучающий, жег ей затылок, пока она лавировала между столиками.        Стоило им только оказаться за порогом, как она толкнула Тарталью к стене, оббитой железом, и впилась в его губы со злым, почти болезненным отчаянием. Она сжимала плотную ткань мундира дрожащими руками, льнула к нему изо всех сил.       Он отвечал. Его ладонь привычно скользнула по её спине, губы были влажными и податливыми, но ни в одном его движении не было той искры, от которой она привыкла вспыхивать.       Ну же.       Этого мало. Все неправильно.       – Где ты остановился? – выдохнула Люмин в его влажные губы, не отпуская мундира. Тарталья смерил ее долгим внимательным взглядом, от которого захотелось прикрыться. Мимо них прошли несколько человек, направлявшихся в бар. Плевать.       – Люмин, ты пьяна? Что… – начал было он.       – Где ты живешь здесь? – повторила она, оборвав его на полуслове.       – В квартале отсюда.       – Веди.       В снятой Тартальей квартире они оказались спустя десять минут. Как только дверь закрылась, Люмин толкнула его на кровать — единственное, что смогла разглядеть в темноте. Он позволил. Она забралась сверху, припала к его губам — жадно, отчаянно. Его язык скользнул ей навстречу, и она простонала в поцелуй, обеими руками вцепившись в его волосы.       Еще. Пожалуйста. Сотри это.       Его руки обожгли ее спину осторожным прикосновением и она разочарованно выдохнула. Нет, не так. Ей нужно примириться с этой реальностью. Ей нужно спастись.       Она оторвалась от него и вцепилась пальцами в его мундир, резко сдирая с плеч. Люмин нетерпеливо поерзала на его бёдрах. Его возбуждение росло — уверенно, ощутимо. Жар разливался там, где их тела соприкасались. Она судорожно вдохнула. Дрожащие пальцы подцепили мелкие пуговицы на его рубашке, когда на руки Люмин вдруг легли теплые мужские ладони.       – Нет, Люмин, остановись, – он сжал ее кисти. Слова доносились до нее словно откуда-то издалека. Она непонимающе уставилась на переплетение их рук, словно они были чужими.       – Что?       – Нет, Люмин, – терпеливо повторил Тарталья своим хриплым от поцелуев голосом, – мы не будем с тобой продолжать.       Удар где-то под рёбрами. Болезненный и липкий — словно в неё швырнули криослаймом.       —  Почему? – она, наконец, подняла на него глаза. Его красивое лицо в свете фонарей за окном казалось почти призрачным. На нем не было привычной улыбки или озорного изгиба бровей. Взгляд был серьезным, и на глубине его глаз плескалось что-то, что она раньше не видела. – Ты меня… не хочешь?       —  Я никогда не против задорного секса с напористой красавицей, но нет, - он покачал головой, ладони Люмин выскользнули из его. – Я хочу, чтобы хотели меня, а не снять об меня свое психологическое напряжение.       —  Ты издеваешься?       —  Нет.       Вина настигла её в два огромных шага, ударила тяжёлым мешком. К глазам подкатили слёзы, но она не позволила им пролиться. Она не имеет права плакать. Она отвратительна. Ее сила ей дана для того, чтобы спасать, а не для того, чтобы видеть, как гибнут люди, и не для того, чтобы потом приходить в комнату к мужчине и пытаться его использовать.       Использовать.       Это слово набатом прозвучало в голове, и Люмин затошнило от самой себя. Она неловко слезла с его бедер и отползла к изголовью постели. Стыд душил ее, не давая вздохнуть. Она подтянула к себе колени, тут же уткнувшись в них лицом. Ей захотелось сбежать из города. Ей хотелось исчезнуть.       И кто тут теперь злодей, Люмин?       За окном жил шумный Нашгород. Где-то распевали песни люди, возвращавшиеся из «Флагмана» домой. Где-то гудели генераторы куувяки. Сколько прошло времени? Час? Два? Она потеряла счёт. Казалось, целая вечность, а она всё сидела, не двигаясь, в одной позе, и только руки дрожали. Всё, что осталось от неё — эта дрожь.       Люмин услышала, как хлопнула дверь. Кто-то вошел или вышел? Потом – шум воды. Шорох ткани.       Матрас прогнулся под чьим-то весом. Кто-то коснулся её руки. Она подняла взгляд, перед глазами вспыхивали разноцветные вспышки, но сквозь них она смогла рассмотреть туманный силуэт Тартальи. Он взял её за запястье и начал вытирать влажным полотенцем. Он не был нежен. Его движения были резкими, почти грубыми. Черная грязь, въевшаяся в поры, с неохотой оставляла кожу, окрашивая белое полотенце. Спустя несколько минут её руки были чисты. Как ничего и не было.       Он посмотрел на грязное полотенце. Потом — на неё. Что-то мелькнуло в его взгляде. Узнавание? Понимание? Люмин не знала, что именно он увидел в ее глазах, но полотенце улетело в угол комнаты с влажным шлепком, а ее он притянул к себе на постель, укладывая сверху.       Люмин слушала его дыхание. Как сильно и гулко бьется сердце под щекой. Слова застряли у нее в горле, и она знала, что если произнесет хоть одно, то точно разревется. Совсем не по-геройски. Вместо этого она уткнулась носом ему в грудь, попытавшись спрятаться от всего. Не видеть. Не слышать. Только тепло тела под рубашкой и запах озона и морской соли. Его ладонь — тяжелая, привыкшая к рукояти меча, — бережно опустилась ей на голову, медленно поглаживая светлые пряди.       Не делай так. Я не заслужила.       Хотелось одновременно отпрянуть от этого прикосновения — и прижаться сильнее. Долгие минуты тишины. Только дыхание. Наконец она произнесла:       — Погибли люди.       Ладонь Тартальи, мерно гладившая её по волосам, замерла. На мгновение показалось, что он сейчас отстранится, но вместо этого его пальцы соскользнули вниз и переплелись с её.       — Люди постоянно гибнут, — он говорил это так просто — как о погоде. Словно смерть была просто частью расписания.       — Но я должна была...       — Ничего ты была не должна, — прервал ее Тарталья. — Люди гибнут каждый день. Спроси у своего любимого Варки, у него наверняка найдется не одна история, как у него гибли не просто незнакомые люди, а его друзья.       — Вряд ли у Варки такое случалось.       — Уж поверь, историй, чтобы тебе проплакать пару ночей, жалея его тяжкую судьбу, точно наберется.       Долгое, липкое молчание. Люмин пыталась представить Варку — огромного, тёплого, вечно улыбающегося Варку — стоящим над могилами. Не получалось. В её голове он сиял в свете солнца, был тем, кто спасает, а не теряет. Но та уверенность, с которой это говорил Тарталья, заставляла её задуматься.       — А ты? Ты… видел, как гибнут друзья? – решилась спросить Люмин.       — Не то, чтобы в Фатуи существовала концепция друзей.       — И все же?       — Сослуживцев видел.       — И что ты?..       — Чувствовал? – Тарталья криво улыбнулся одним уголком губ, будто сама идея обсуждать его чувства вызывала у него смех, — Люмин, мы на войне. А Тейват – не курорт. Такое случается.       По коже пробежал холодок. В этой его честности было больше жестокости, чем в любом сражении.       – Спасибо. И… извини.       – Ну что ты, всегда мечтал о доминирующей женщине.       Люмин горько усмехнулась.        Он молчал. А потом его голос стал другим — жестким и стальным:       — Но Люмин, если ты еще хоть раз потащишь меня при моих людях за шкирку, как щенка... Она замерла. Тон его голоса прибил ее к постели своей тяжестью. Стыд ударил по ней наотмашь. Идиотка. Конечно, он был зол. Скорее всего – в ярости. Он был не просто парнем, с которым они периодически оказывались в постели, пока никто не видит, он был Предвестником, а она…       — Прости, — выдохнула Люмин.       Он не отвечал.       Люмин приподнялась, посмотрела на него. В темноте его лицо было непроницаемым — и это было хуже любой злости. Она не могла вынести этого равнодушия. Ей нужно было вернуть его взгляд. Как он смотрел на нее в номере «Дебор Отеля». Как она горела под ним.       Она осторожно коснулась губами его губ — не как в прошлый раз, не как одержимая, а тихо, почти просительно. Он не ответил. Но и не оттолкнул.       Можно?       Она поцеловала ещё раз, настойчивее, вкладывая в это прикосновение всё: «прости меня», «я не хотела», «позволь мне исправить», «что мне сделать, чтобы ты не смотрел так». Рука скользнула по его груди, чувствуя, как бьётся сердце под рёбрами. В отличие от тех, кого она не спасла.       Еще один осторожный поцелуй. Она попыталась мягко протолкнуть свой язык в его приоткрытые губы, и он позволил, встречая его своим. Приободренная этим, Люмин скользнула с его груди ладонью ниже, по ребрам, животу, останавливаясь у ремня его брюк, как вдруг Тарталья ее остановил. Снова.       — Люмин, — его голос был хриплым. — Со своим чувством вины через секс со мной ты тоже справляться не будешь, — сказал он, мягко, но твердо убирая её руку.       Что-то внутри раскололось окончательно.       Она отняла руку и отвернулась к окну. Слёз не было — только пустота. И яд вины, отравивший весь воздух в комнате. Она слышала новый хлопок двери, шум воды, шорох ткани за спиной – Тарталья раздевался перед сном, потом матрас прогнулся под его весом. Она не знала, сколько прошло времени, но ничего не происходило. Минута? Две? Полчаса?       — Мне уйти? – проговорила Люмин, чувствуя, как тугая струна натягивается под ребрами.       — А ты хочешь уйти?       Люмин поднялась с кровати. Глядя в окно, заставляя непослушные пальцы шевелиться, она отстегнула застежки на вороте платья и расслабила шнуровку на корсете. Белая ткань, тихо шурша, опустилась на пол. С минуту Люмин помедлила, опасаясь оглянуться на кровать, и легла, все так же не оборачиваясь.       Тонкое одеяло накрыло ее сверху. Потом его рука легла ей на талию, притягивая ближе. Она не сопротивлялась. Так и заснула — разбитая, но не одна. ***       Люмин открыла глаза. На мгновение не поняла, где она. Потолок был незнакомым. Запах — чужим. Потом вспомнила. Комната была серой, бледной, залитой утренним светом. Вчера в темноте она не разглядела ни обоев в неожиданный цветочек, ни старой мебели, ни щербатого подоконника. Сейчас всё это проступило резко, почти враждебно. Резкий контраст с номером в Фонтейне, кричащим о своей дороговизне. Тогда была роскошь, блеск, тысяча подушек. А здесь — дешёвая комната, холод и он. Этого хватало. Из приоткрытого окна тянуло холодом — нод-краевским, влажным, пробирающим до костей.       Она поёжилась и повернула голову. Рядом, раскинувшись на половину кровати, спал Тарталья. Тёплый. Живой. Его волосы, разметавшиеся по подушке, были единственным цветным пятном во всей комнате. Ей захотелось к нему прижаться в поисках тепла. Казалось, ему совсем не холодно. Одеяло сползло с него до бедер, открывая взгляду его крепкую грудь, мерно вздымающуюся при каждом тяжелом вздохе. Длинные ресницы вздрагивали. Во сне он выглядел обманчиво невинно, но тело его оставалось телом воина: сильным, горячим, манящим.       Что-то странное поднялось в груди. Не просто желание — что-то на грани нежности и страха. Она хотела его поцеловать. Просто так. Без причины. Не дав себе ни секунды на размышления, потому что она прекрасно знала, в какие неприятные дебри они могли ее завести, Люмин потянулась к нему, оставляя осторожный поцелуй на губах. Тарталья поморщился. Сквозь сон он недовольно промычал что-то нечленораздельное, и Люмин хотела было отстраниться, но тяжелая ладонь пригвоздила ее к нему, опустившись на поясницу.       Он приоткрыл один глаз:       — Это опять твои экзистенциальные кризисы или просто я настолько хорош, что ты не можешь дождаться, пока я проснусь?       — Заткнись, пока я не передумала, — обнадеженная тем, как горячее прикосновение его пальцев скользит по ее пояснице и опускается ниже, к ягодицам, замирая там, где кожа становится особенно чувствительной, Люмин прижалась поцелуем к его подбородку.       — Не могу, ведь поэтому и нравлюсь, — Тарталья довольно зажмурился, позволяя ей спуститься поцелуями к ключицам.       — Ты мне не нравишься.       — Да, ты от меня без ума.       Безотчетный страх, который Люмин пыталась отогнать от себя все утро, даже не осознавая его до конца, отступил. Тарталья был здесь. Он был собой – обаятельным придурком. И это самое лучшее, что могло произойти сегодня утром. Кто бы мог подумать. Люмин облегченно выдохнула, когда почувствовала, как он с готовностью отвечает на ее поцелуй, лаская ее язык своим.       Она не успела даже заметить движение, которым Тарталья перевернул их. Он навис над ней, откидывая одеяло в сторону. Холодный воздух коснулся ее кожи, и она заметила, как внимательно он наблюдает за тем, как мурашки пропадают под кромкой ее бюстгальтера. Люмин подняла ладонь к его щеке, возвращая его взгляд к своему лицу, поймав его сонную улыбку, и потянулась за поцелуем.       Его горячая ладонь скользнула вниз по ее животу, проникая под кромку ее белья, сразу же накрывая ее складки, намокшие, кажется, с того самого момента, как она увидела его спящим. Люмин вздрогнула, неосознанно подаваясь навстречу его руке, но ласка внезапно прекратилась. Он поднял пальцы к своему лицу и Люмин смотрела, как завороженная, как к ним коротко прикасается его язык, собирая влагу. Она никогда не видела ничего более эротичного. Если бы она уже не была возбуждена, после такого зрелища она бы точно в секунду загорелась.       — Что тебе такое снилось, что ты уже готова?       — Ничего.       — Неужели ты не могла сказать, что тебе приснился я? – Тарталья ухмыльнулся и подцепил ее белье за тонкие резинки, позволяя ему соскользнуть с ее гладких бедер.       — Скажи спасибо, что я не сказала, что мне снился Варка.       — Большое спасибо, — рассмеялся Чайльд. Этот смех бархатом разлился по всей комнате, и Люмин захотелось прикоснуться к этому звуку губами. Она поймала себя на мысли, что если бы не жгучее желание между ее бедер, требующее немедленного внимания, она с удовольствием потратила бы все утро только на поцелуи с ним.         Он снова лег рядом с ней, ладонь, вопреки ожиданиям, легла не между ее ног, как она того сейчас больше всего хотела, а опустилась на ее талию, сметая мурашки, оставленные ветром, поднялась выше, сдергивая вниз чашки ее белья. Рука сжала грудь, и Тарталья припал к ней губами. Осторожно, изучающе, нежно. Он ласкал ее особенно чувствительные соски, перекатывал их во рту. Люмин запуталась пальцами в его рыжих вихрах, едва массируя, подставляясь под эту неторопливую ласку. Она сдавленно охнула, когда его дыхание коснулось влажной кожи. Внизу живота всё потяжелело, требуя совсем иного продолжения — немедленного и решительного.       — Ты, похоже, никуда не торопишься, —  Люмин судорожно вздохнула, когда его губы нашли особенно чувствительное место за ухом.       — Не хочу снова получить отзыв от клиентки про 5 минут, — хриплым ото сна голосом ответил Тарталья, продолжая терзать её шею поцелуями. Его ладонь медленно изучала низ её живота, и Люмин нетерпеливо выгнулась, прижимаясь к его руке, окончательно теряя остатки самообладания.       — Ты злопамятный.       — Я – Предвестник. Злопамятность прописана в моей должностной инструкции, — кожа горела под прикосновением Тартальи к колену и дальше, когда он медленно прошагал пальцами по бедру, вызывая сонм мурашек.       — Написать отзыв в Банк Северного Королевства на 10 страницах, какой ты роскошный… — прикосновение к самым нежным местам и сразу два пальца погрузились в нее, — коллектор?       — Будь так любезна.       Она рванула его на себя, желая ощутить всю его тяжесть, чтобы он буквально вдавил её жесткий матрас. Ближе. Острее. Внутри всё пульсировало в такт их общему дыханию, и Люмин вцепилась в его плечи, ища его губы в очередном поцелуе.       Тарталья умело распалял ее желание, настойчиво, уверенно, но неторопливо, впервые за все время. И это было очень новое ощущение. Она вся пылала от неудовлетворенного томления, чувствуя бьющееся сердце даже на кончиках пальцев, и мечтала о двух вещах одновременно: чтобы это поскорее закончилось и чтобы это никогда не кончалось. Бедра Люмин безотчетно вздымались навстречу ласкающей ее руке, уверенно двигающейся в ней короткими волнующими толчками.       — Хочу тебя, — вдруг сорвалось с ее губ, и она сама испугалась, как откровенно это прозвучало.       — Есть какие-нибудь особые пожелания? – Тарталью, кажется, ничего не смутило. Он горячо прижался коротким поцелуем к бьющейся венке на шее – Люмин почувствовала кожей его улыбку – и скользнул влажным прикосновением языка до самой мочки уха.       — Хочу быть сверху.       — Отказано, – бархатистый смех на ухо.       Люмин болезненно щипнула его за бок, но внутри нее разлился приятный жар. Он играл с ней. Он хотел её. Всё было хорошо. Тарталья тут же перехватил ее руки, пригвождая кисти к постели над ее головой. Люмин оценила крепость это хватки и отметила, что это неожиданно… заводит.       Одной свободной рукой Тарталья освободил себя от остатков одежды –  проклятый эквилибрист и как он только это делает –  и надавил коленом, заставляя ее шире раздвинуть ноги. Люмин обвила его бедрами, подаваясь навстречу уверенному движению, и почувствовала, как горячий член трется о ее пылающую промежность. Она нетерпеливо заерзала, чувствуя, что хватка на руках не ослабла ни на йоту.       Тарталья склонился над ней, оставляя поцелуй на чувствительной коже под мочкой уха, заставляя Люмин тяжело выдохнуть, и прошептал:       — Может, хочешь поумолять?      Она замерла. В эту игру они уже играли.       — Если ты сейчас ничего не сделаешь, я спущу на тебя собаку.       Тарталья рассмеялся и в ту же секунду медленно и неторопливо качнул тазом, погружаясь в нее твердой плотью. Дыхание окончательно сбилось, превращаясь в прерывистые выдохи. Они сплелись так тесно, что Люмин чувствовала каждый удар его сердца, каждый тяжелый, хриплый вздох у самого своего лица. Тарталья двигался размеренно, с какой-то первобытной, сокрушительной уверенностью, не сводя с неё потемневшего, почти черного взгляда. Внутри всё горело. Люмин проследила взглядом за каплей пота, медленно скользнувшей по его напряженной шее, и подалась навстречу, насколько позволяли скованные руки. Она слизнула эту соленую каплю, чувствуя, как под её языком мелко дрожит его кожа, и этот жест отозвался в Тарталье новым, еще более глубоким стоном. Его размеренные медленные движения сменились резкими толчками, он почти лег на нее, увлекая в глубокий, чувственный поцелуй. Люмин приподняла бедра, обхватывая ногами его талию плотнее, и подавалась навстречу каждому его рывку, беспорядочному, но такому правильному, чувствуя, как немеют руки под его хваткой.       –  Отпусти, – прошептала она, поймав всего секунду между его поцелуями.       –  Что? – он оторвался от ее губ всего на мгновение, обдав горячим дыханием, чтобы тут же прильнуть к ним снова, проталкивая язык ей в рот.       Люмин дернула руками, не имея больше возможности связно разговаривать, и удовлетворенно промычала что-то нечленораздельное, когда жесткая хватка на ее кистях ослабла. Люмин тут же обняла его, притягивая к себе, чувствуя, как его дыхание обжигает шею. Поцелуи стали хаотичными, почти грубыми. Её пальцы скользили по его влажной спине, находя опору в сильных мышцах. На каждом глубоком толчке Люмин до боли сжимала пальцы, теряясь в этом ритме, где не осталось места мыслям — только вкус его губ и этот нестерпимый, первобытный жар.       Ну же.       Еще несколько его движений бедрами и она почувствовала, как ее накрывает крупная дрожь, разливаясь обжигающим удовольствием, и протяжно простонала, на грани сознания ощущая, как Тарталья следует за ней.       Он устало упал на кровать, утягивая ее за собой в кокон из смятых простыней и одеяла. Она лежала, не в силах пошевелиться, и слушала, как бьётся его сердце под ухом. Сильно и громко. Так близко. Так правильно. Она не знала, что будет завтра. Но сейчас — сейчас было хорошо.       Тарталья накинул на нее тонкое одеяло. Люмин бездумно скользила кончиками пальцев по его груди, следуя за мурашками, которых нагнал холодный воздух из окна. Острая ключица, родинка сразу под ней, едва заметная, вздымающаяся сильная грудь с мелкими каплями пота, еще родинка, одно ребро, другое, третье, и тут палец натолкнулся на знакомую отметину. Страшный рваный шрам, так жутко багровевший на его коже совсем недавно, посветлел, почти сравнявшись с цветом кожи, напоминая о себе светлой розовой полоской. Люмин осторожно проследовала пальцами вдоль нее от края ребра до самой тазовой кости.       – Тоня просила тебе передать, что ждет книги.       – Не мог бы ты не вспоминать свою сестру сразу после того, как мы… закончили? – она подняла взгляд и встретилась с его – неприлично озорным. – Это странно.       – Просто напоминаю о твоем долге. Она меня уже достала расспросами. В каждом письме об этом пишет.       – Ты даже в постели коллектор? Вообще-то ты мне должен за платье, забыл?       – И что ты за него хочешь? – Тарталья заинтересовано изогнул бровь.       Люмин задумалась. Что она хотела? Всегда был только один ответ: найти Итера. Всё остальное — лишь средство. А сейчас вопрос завис в воздухе, перед ней вдруг открылись возможности, подкрепленные ресурсами Предвестника, и она не знала, что сказать. Она бездумно следила, как ее пальцы медленно скользят по его животу, очерчивая пресс, и как сокращаются мышцы под прикосновением.       – Расскажи про Снежную, – неожиданно даже для самой себя попросила она, заглядывая ему в глаза. Ей вдруг захотелось увидеть тот мир, который вырастил его таким — невозможным. Он молчал. Секунду. Две. Люмин уже пожалела, что спросила.       – Это какая-то разведывательная операция? – усмехнулся Тарталья.       Люмин сдержала разочарованный вздох.       – Все, я передумала, – и с чего она взяла, что он станет откровенничать, – С тебя сто тысяч массажей стоп.       – Что за грабительский обменный курс? Может, договоримся на…       – Сто тысяч массажей стоп, – отрезала она и решительно поднялась с постели. Прохладный воздух мгновенно остудил разгорячённую кожу. Люмин бросила взгляд на брошенное на пол платье — бесформенный шелковый ком у постели — но поднимать его не стала. Она кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, ощупывающий каждый изгиб её тела. В беспощадном утреннем свете от этой близости было не спрятаться.        – Здесь вообще умываются? – бросила она, обернувшись через плечо. – Или это солдатская берлога, где из жидкостей только слезы врагов?       – Дверь слева.       В ванной пахло сыростью и дорогим мылом. Первым делом Люмин открыла кран и резкий шум воды заполнил тесное пространство, вытесняя звенящую тишину спальни. Вчера здесь, видимо, Тарталья раздобыл влажное полотенце, чтобы ее умыть. Неприятный комок поднялся к горлу. Вина? Страх? Она поспешно плеснула в лицо холодной водой, прогоняя навязчивые мысли. Не сейчас. Она не позволит себе думать об этом сейчас.       Она погрузилась в ванну, стараясь раствориться в тепле. На столике она нашла мыло. Оно пахло им — резким озоном, морской солью и горькой хвоей. И еще чем-то неуловимым и волнующим. Люмин зажмурилась, вдыхая этот запах. Когда успела запомнить его так хорошо? Вернувшись в комнату через полчаса, завернутая в тугое полотенце, она нашла его в той же позе. Кажется, он даже успел заснуть, потому что волосы его стали еще более растрепанными, чем она помнила, а глаза - закрытыми.       Люмин остановилась у зеркала. В этой спартанской серой комнате, обклеенной неожиданными обоями в цветочек, оно смотрелось чужеродно. Наверняка он притащил его сюда сам — просто чтобы иметь возможность лишний раз убедиться в собственной безупречности. Интересно, что он видит, когда смотрится в него? Ту же идеальную картинку, что и все? Или что-то другое?       Отражение встретило её без прикрас. Бледная кожа, взлохмаченные волосы, тёмные тени под глазами. Она выглядела уставшей, изломанной, но странно живой. В её взгляде появилось что-то новое — горькое знание, с которым ей теперь придётся идти дальше.       «С этим можно жить», — подумала она, поправляя полотенце.       Тарталья появился за её спиной бесшумно, как тень. Он замер, уперев прямой, немигающий взгляд в её отражение. И не оторвался от него, даже когда поцеловал ее в плечо. Влажно. Потом в шею. Жарко. Потом под ухом. Волнующе. Люмин почувствовала, как прижалось к ее спине его стремительно нарастающее возбуждение.       – Я только что помылась, – она видела в зеркале, как его руки медленно, по миллиметру, скользят вниз, к её бёдрам, сминая тонкую ткань полотенца.       – Я вижу. Пахнешь моим мылом.       – И пачкаться снова не собираюсь.       Тарталья чуть отстранился, ровно настолько, чтобы она могла видеть его усмешку в зеркале:       – Не пачкайся. Я тебя испачкаю.       Прикосновение руки между ее ног отозвалось возбуждением таким острым, что в паху она почувствовала болезненный спазм. Пальцы Чайльда скользнули по чувствительным складкам, собирая влагу, неторопливо, точно зная, где будет особенно приятно, останавливаясь на самой чувствительной точке. Он не переставал ласкать ее рукой, не отрывая взгляда от зеркала – прямого и обжигающего. Ей казалось, что он прикасается к ней не только руками. Это было завораживающе.       Полотенце упало на пол. Зеркало, которое она высмеяла как его каприз, теперь отражало их двоих. И в этом отражении не было ничего постыдного. Только она. Только он. Только то, что между ними. В отражении на нее смотрела полностью обнаженная женщина, по которой скользил руками Тарталья. Свободная ладонь опустилась к её груди, сжимая. Люмин судорожно вздохнула и подалась назад, прижимаясь к нему спиной — и сразу ощутила, как сильно было его желание.       Люмин забыла, как дышать. В том, как он не сводил с неё глаз, было что-то запредельное, развратное — и в то же время абсолютно правильное. Его растрепанные волосы, напряженные плечи, потемневший от желания взгляд... Прикосновение пальцев к соскам, гибкой тонкой шее. Вторая рука не переставала дразнить ее внизу, распаляя с каждым движением. Теперь, глядя на себя в зеркало, она всегда будет видеть не просто отражение, а этот невидимый след его ладоней на своей коже. Она будет помнить, как он жадно ловил её выдохи, как властно повернул её лицо к себе за подбородок, чтобы накрыть губы своими — глубоко, нетерпеливо, лишая последних крох самообладания.       – Что ты…       – Просто смотри, – сбивчивый хриплый шепот у самого уха.       Он надавил ей ладонью на поясницу, заставив опереться о столешницу. Руки легли на ее ягодицы, приятно согревая кожу, и крепко сжали. Колено толкнулось между ее ног, заставляя их расставить, к ее нежным и влажным складкам вернулись его пальцы, скользнув в ее тесноту плавными дразнящими движениями. Девушка нетерпеливо подалась навстречу, но прикосновение оборвалось, освобождая место для члена, прижавшегося к трепещущему входу. Взгляд Путешественницы был прикован к зеркалу, к тому, как он плавно в нее толкнулся – медленно, погружаясь между ее тесных стенок до самого основания. Но плавным было только первое движение. Сразу за ним он задал резкий, рваный ритм, вбиваясь в ее бедра. Стол мелко дрожал под её руками, и Люмин казалось, что еще секунда — и она просто сползет на пол, если бы не его крепкая хватка на ее бедрах.       Каждое его движение отзывалось в ней обжигающей волной, неумолимо приближая финал. Люмин чувствовала, что силы на исходе, ей хотелось просто закрыть глаза и сдаться этому напору, но Тарталья скользнул ладонью по ее открытой шее и заставил поднять взгляд, подцепив кончиками пальцев ее подбородок.       Зеркало не льстило и не скрывало деталей — оно просто беспристрастно фиксировало реальность. Люмин видела всё: то, как она сама запрокидывает голову, с почти жадной готовностью подаваясь ему навстречу, как Тарталья не отрывает взгляда от того, как их тела движутся в одном ритме. Видеть это со стороны и одновременно чувствовать его каждой клеткой тела было почти невыносимо. Она не ожидала, что со стороны они выглядят так. Возбуждение требовало выхода. Она спустилась рукой между ног, оглаживая себя, чувствуя, как влага течет по внутренней стороне бедра. Пальцы сразу нашли самые чувствительные точки, и Путешественница сдавленно простонала. Да. Еще немного. Еще вот-вот, очень близко… Но она не успела: Чайльд сделал еще несколько толчков, особенно сильных и исступленных, не отрывая прямого взгляда от зеркала, и испачкал ее спину с низким тихим полу-вдохом полу-стоном.       Разочарование захлестнуло ее с головой, вслед за чувством пустоты и неудовлетворённости – финал был так близко. Люмин захотелось сказать что-то язвительное о том, что отзыв в Банк теперь вряд ли будет положительным, но не успела опомниться, как оказалась на столе, а Тарталья, горячо поцеловав её, сразу погрузил в неё два пальца, продолжая растирать ее тесные стенки в рваном ритме. Очень жарко. Ровно так, как нужно. Тугой узел, едва ослабевший после того, как Чайльд покинул ее тело, завязался еще сильнее, стоило ему особенно глубоко в нее скользнуть рукой. Ей хватило еще несколько секунд, чтобы жар разлился по всему ее телу дрожью, заставляя впиться ногтями ему в плечи.       Люмин прижалась к нему, пытаясь выровнять дыхание. Кожа к коже — сейчас, когда всё закончилось, это тепло казалось почти болезненным. Тарталья коснулся её лба долгим, тяжелым поцелуем, словно ставя невидимое клеймо.       – Это так нынче стимулируют… производительность Фатуи? – Люмин небрежно махнула в сторону зеркала, когда Тарталья отошел в угол комнаты и начал рыться в дорожной сумке.       – Зачем же так утруждаться? Достаточно тебя неподалеку. Скажем, в пяти метрах? – он вернулся к ней спустя минуту, одним движением стащив со стола, и вытер спину от собственных следов. Большое спасибо, каков джентльмен.       – Отойду-ка я на все десять, — пробормотала Путешественница и услышала короткий смешок.       Люмин сползла со стола на ослабших ногах, ощутив, как под босыми ногами обжигающе кольнул холодный пол. Реальность возвращалась вместе со сквозняком из-под двери. Найти платье, распластанное на полу, оказалось легко, но надевать его было странно — шелк казался чужим. Пока она возилась с завязками, Тарталья молча натянул брюки. В утреннем свете его шрамы на спине выглядели резче, а та самая «идеальная» линия позвоночника — еще прямее. Девушка огляделась в поисках своей обуви.       – Уже уходишь? На завтрак не останешься?       – А здесь разве кормят? – Люмин скептически приподняла бровь. – Я пойду, Паймон, наверное, уже места себе не находит. К тому же, если я останусь еще ненадолго, мы с тобой оскверним еще какую-нибудь поверхность здесь.       – Никогда еще слово «осквернение» не звучало так многообещающе, – Тарталья коротко усмехнулся, привалившись бедром к столешнице.       Он стоял, скрестив руки на груди, обнаженный по пояс, и смотрел, как она обувается. В этом взгляде не было привычного вызова. Было что-то тяжелое, затаившееся, как ожидание перед бурей. Люмин нарочно не поднимала глаз, сосредоточившись на шнуровке сапог.       – Нас вчера видели у бара.       Люмин замерла. Пальцы запутались в ремешках. Холодок, не имеющий отношения к сквозняку, скользнул по загривку. Она выпрямилась и, наконец, посмотрела на него. Секунда – и вдруг улыбнулась:       – Да, я знаю.       – И завтра мы все еще можем стать врагами, – напомнил Тарталья.       – Да, я помню, куда надо бить.       Путешественница снова улыбнулась, хлопнув себя по левому боку, вспоминая их давний разговор в рёкане.       – Люмин.       – Да?       Тарталья преодолел разделявшее их расстояние в несколько неспешных шагов и замер совсем рядом, захватывая её взгляд своим. Он медлил, давая ей каждую секунду на то, чтобы осознать, отстраниться или прервать это мгновение, а затем плавно наклонился, накрывая её губы своими. Люмин ответила с той же жадной готовностью, что жгла её изнутри всю эту ночь. Его ладонь, горячая и чуть шероховатая, легла ей на щеку, огладив скулу, и пальцы задержались на коже на то самое невыносимое мгновение дольше, чем требовало простое прощание.       – Пока? – прошептала она в его губы, отстранившись.       – Пока.       Дверь захлопнулась.       Впереди ее ждал новый день.