Под лед

Часть восемнадцатая. Ответка 1. Букет Дейв пришёл в мастерскую без предупреждения. Кавински услышал шаги за спиной, обернулся — и замер. В руках у комиссара был букет. Синие хризантемы — плотные, холодные, почти металлические. Протея — странная, экзотическая, с розовой сердцевиной и острыми лепестками. И веточка хлопка — белая, пушистая, неожиданно нежная среди этой колючей красоты. — Это тебе, — сказал Дейв. Голос ровный, лицо спокойное. Только уши — предатели — горели алым. Кавински выронил гаечный ключ. — Что? — переспросил он. — Букет, — терпеливо повторил Дейв. — В знак… благодарности. За цветы. Которые ты оставил. — Я не оставлял цветы, — машинально соврал Кавински. — Врёшь. — Твоя правда. Они смотрели друг на друга. Кавински — на букет. Дейв — на Кавински. В мастерской пахло маслом, железом и вдруг — цветами. — Возьми, — сказал Дейв и сунул букет Кавински в руки. — Не заставляй меня стоять с этим как дураку. Кавински взял. Пальцы дрожали — он не мог это контролировать. — Спасибо, — выдавил он. — Не за что. Дейв развернулся, чтобы уйти. Кавински не думал. Просто не думал — ни о чём. Он шагнул вперёд, схватил Дейва за плечо, развернул к себе — и поцеловал. --- 2. Поцелуй Это не было нежно. Кавински не умел быть нежным, когда внутри всё горело. Он вжал Дейва спиной в верстак, сжал пальцами ворот форменной куртки, прижался губами к чужим губам — требовательно, жадно, почти больно. Дейв замер. Не ответил. Не оттолкнул. Просто стоял — прямой, окаменевший, с приоткрытыми от удивления глазами. Кавински отстранился на секунду — посмотреть в лицо. Дейв был красным. Не розовым, не смущённым — алым, от шеи до корней волос. Уши горели так, что, казалось, сейчас задымятся. — Ты… — начал Дейв. Голос сел. — Я, — согласился Кавински. — А ты? Ты тоже? — Я не… Кавински поцеловал его снова — тише, мягче, спрашивая. Губы Дейва были холодными, но поддались — чуть-чуть, на секунду. Дейв выдохнул в поцелуй — шумно, сбито, и Кавински почувствовал этот выдох каждой клеткой. Он отстранился первым. Не хотел — но нужно было перевести дыхание. Дейв стоял, прижавшись спиной к верстаку, и смотрел на него огромными глазами. Комиссар. Холодный, собранный, неуязвимый. Сейчас — растерянный подросток с горящими ушами и сбитым дыханием. — Ты не должен был, — сказал Дейв. — Должен, — ответил Кавински. — Я двадцать лет должен. — Я не умею… — Дейв запнулся. — Я не знаю, что с этим делать. — Ничего не делай. Просто побудь здесь. Дейв молчал. Потом — медленно, неуверенно, как будто пробуя что-то новое и страшное — наклонился сам. Поцеловал Кавински в уголок губ. Коротко. Почти невесомо. И отшатнулся, будто обжёгся. Кавински стоял не дыша. — Это ничего не значит, — сказал Дейв. — Не думай. — Не буду, — соврал Кавински. Он знал: значит. Всё значит. Каждое движение, каждый вздох, каждый миллиметр чужого лица, приблизившегося к его лицу. --- 3. Следы Они разошлись через пять минут. Дейв — в участок, красный, злой на себя. Кавински — в мастерскую, к двигателю, с букетом, который никак не мог поставить в вазу, потому что руки тряслись. Вечером Дейв пришёл на дачу. Оллина уже спала. Кавински сидел на кухне, пил чай, смотрел на хризантемы. — Ты меня пометил, — сказал Дейв вместо приветствия. Кавински поднял голову. — Что? — Пометил, — Дейв оттянул ворот рубашки. На шее, чуть ниже уха, краснело тёмное пятно — засос. Кавински не помнил, когда успел. В пылу, наверное. Прижался губами, задержался на секунду, втянул кожу. Не специально. Или специально — кто разберёт. — Это… — Кавински сглотнул. — Случайно. — На шее? Случайно? — Я не специально. — Ты всегда специально, — Дейв сел напротив, прикрыл ворот. — Оллина заметила. Спросила, откуда синяк. Я сказал, что упал. — Она поверила? — Нет. Она три дня ходила за тобой и спрашивала. "Почему после встречи с тобой у папы синяк?" Кавински закрыл лицо руками. — Что ты ей сказал? — Ничего. Я не знаю, что говорят детям в таких случаях. — Я тоже не знаю. — Ты взрослый. — А ты отец. Дейв посмотрел на него с укором. — Это ты во всём виноват, — сказал он. — Я знаю, — вздохнул Кавински. — Прости. — Прощу, если скажешь ей что-то внятное. Сама она не отстанет. Кавински убрал руки от лица. — Что я должен ей сказать? "Я люблю твоего отца, поэтому оставляю на нём следы"? — Не смей, — Дейв побледнел, потом снова покраснел. — Она ребёнок. — Она умный ребёнок, — возразил Кавински. — Она поймёт. — Я не хочу, чтобы она понимала такие вещи в пять лет. — Ей почти шесть. — Это не меняет дела. Они замолчали. Кавински смотрел на синие хризантемы. Дейв — на свои руки. — Скажи, что комар укусил, — предложил Кавински. — Зимой? — Дейв поднял бровь. — Зимой комаров нет, — спохватился Кавински. — Скажи, что я нечаянно. — Ты нечаянно оставил засос на шее? — Дейв говорил медленно, будто пробовал слова на вкус. — Это звучит правдоподобно. — Не издевайся. — Я не издеваюсь. Я в шоке. Кавински посмотрел на него. Дейв действительно выглядел ошарашенным — красный, растерянный, с засосом, который он пытался спрятать под воротником. — Ты пожалел? — спросил Кавински. — О чём? — О поцелуе. О том, что ответил. Дейв молчал долго. — Не знаю, — сказал он наконец. — Я не пожалел. Но я не знаю, что дальше. — Дальше будем разбираться, — ответил Кавински. Он протянул руку через стол. Не взял Дейва за руку — просто положил ладонь рядом. Дейв посмотрел на неё. Потом убрал свои руки под стол. Не взял. Но и не ушёл. --- 4. Разговор с Оллиной На следующий день Оллина пришла в мастерскую. Села на ящик, сложила руки на коленях, посмотрела на Кавински в упор. — У папы синяк, — сказала она. — Я знаю, — ответил Кавински, не поднимая головы от двигателя. — Он говорит, что упал. — Взрослые иногда падают. — Папа не падает, — возразила Оллина. — Папа комиссар. Он всех ловит. Его никто не ловит. Кавински отложил отвертку. Повернулся к девочке. — Иногда папа тоже падает, — сказал он. — Просто он не говорит об этом. — Ты его поймал? — Не совсем, — Кавински подбирал слова. — Я его… поддержал. Оллина нахмурилась. Подумала. Потом спросила: — Ты его поцеловал? Кавински поперхнулся воздухом. — Что? — выдавил он. — Тётя Лена по телевизору целовала дядю. У него после этого на шее было красное. Тётя Лена сказала, что это "следы любви". — Оллина произнесла это серьёзно, как заученный урок. — Ты оставил на папе следы любви? Кавински хотел провалиться сквозь землю. — Оллина… это сложный вопрос. — Я не маленькая, — обиделась девочка. — Мне почти шесть. — Я знаю, — Кавински вздохнул. — Послушай. Я люблю твоего папу. Очень давно. И он меня… — он запнулся. — Он тоже меня любит. Просто ещё не понял. — А ты его поцеловал, чтобы он понял? — Вроде того. Оллина кивнула, как эксперт, принимающий решение. — Тогда надо было в губы, — сказала она. — Тётя Лена целовала в губы. Кавински закрыл лицо рукой. — Оллина, пожалуйста, не говори папе, что мы это обсуждали. — Не скажу, — пообещала девочка. — Но ты ему скажи сам. И целуй в губы. Чтобы он точно понял. Она спрыгнула с ящика и вышла из мастерской. Кавински остался сидеть, глядя на дверь, с мыслью: «Эта девочка когда-нибудь меня убьёт». --- 5. Следующий поцелуй Вечером Кавински пришёл на дачу. Оллина смотрела мультики в своей комнате. Дейв сидел на кухне, читал отчёт, держал кружку с чаем в правой руке — левая всё ещё болела. — Ты говорил с ней? — спросил Дейв, не поднимая головы. — Говорил, — Кавински сел напротив. — И что сказал? — Что я тебя люблю. Дейв поднял глаза. В них — смесь страха и надежды. Дейв не умел прятать надежду. Он вообще не знал, что это такое — до последнего времени. — Ты не должен был, — сказал он. — Должен. Она спросила. — Что именно спросила? — "Ты оставил на папе следы любви?" Дейв поперхнулся чаем. — Она сказала «следы любви»? — Да. Из телевизора. — Я запрещу ей смотреть этот канал. — Поздно. Они помолчали. — Кавински, — сказал Дейв. — Я не умею отвечать на такие вещи. — Не отвечай. Просто побудь рядом. Кавински встал, обошёл стол, сел на корточки рядом со стулом Дейва. Посмотрел снизу вверх — как тогда, на кухне, когда вставал на колени. — Можно тебя поцеловать? — спросил он. — В губы. Как учила Оллина. — Оллина тебя учила целоваться? — в голосе Дейва прорезалась паника. — Она сказала, что тётя Лена целовала дядю в губы, и это правильно. — Мы не будем обсуждать тётю Лену. — Хорошо. Тогда просто ответь: можно? Дейв смотрел на него сверху вниз. Красный, растерянный, с засосом на шее, который всё ещё не прошёл. — Ты меня добьёшь когда-нибудь, — сказал он. — Это не ответ. — Да. Можно. Кавински потянулся. Поцеловал Дейва в губы — мягко, медленно, без напора. Дейв отвечал — неумело, застенчиво, впервые в жизни. Его правая рука легла на плечо Кавински — сначала невесомо, потом тяжелее. Они целовались на кухне, пока Оллина смотрела мультики в соседней комнате. Когда отстранились — Дейв был красным до корней волос. — Ещё? — спросил Кавински. — Потом, — выдавил Дейв. — Я не могу… это слишком. Кавински кивнул. Отошёл на своё место. Сел, взял кружку — чай давно остыл. — Ты покраснел, — сказал он. — Ветром надуло, — ответил Дейв. — В доме окна закрыты. — Значит, сквозняк из коридора. Кавински улыбнулся. Посмотрел на синие хризантемы — они стояли в вазе на подоконнике, живые, яркие, неправильные в этом сером мире. — Спасибо за цветы, — сказал он. — Не за что, — ответил Дейв. Он смотрел в окно, но руку со стола не убрал. Кавински осторожно, спрашивая, накрыл его пальцы своими. Дейв не отдёрнул. Соломинка. Самая толстая за все годы. Кавински вцепился в неё мёртвой хваткой.