Под лед

Часть шестнадцатая. Чёрная вода 1. Шпион Оллина влетела в мастерскую как ураган. Для девочки, которая никогда не суетилась, это было страшнее любого крика. — Кавински! — Она дёрнула его за рукав, задышалась. — Папа на реку побежал! Там мальчик провалился! Кавински выронил гаечный ключ. Металл звякнул о бетонный пол, покатился в угол. — Что? — Голос был чужим. Он слышал его со стороны — хриплый, сломанный. — Мальчик на льду! Папа выбежал туда! Я видела из окна! — Оллина сжала кулачки, пытаясь не плакать. — Он сказал оставаться на месте, но я… Кавински уже не слушал. В глазах потемнело — не метафора, буквально. Края зрения свернулись в чёрную трубу, и в центре осталась только одна мысль: «Тридцать пять с половиной. Сегодня. Сейчас». — Сиди здесь, — сказал он, хватая куртку. — Никуда не уходи. Дверь запри за мной. Поняла? Оллина кивнула — испуганно, но без истерики. Кавински выбежал. Он бежал к реке, и каждый вдох резал лёгкие морозным воздухом. Ноги скользили по насту, но он не падал — чудо, не иначе. В голове пульсировало одно: «успеть, успеть, успеть». «В прошлый раз ты не успел. В прошлый раз ты стоял на берегу и смотрел, как достают тело. В прошлый раз левая рука была разодрана, и лицо — спокойное, как у живого, но он был мёртв». Кавински выбежал на берег. Увидел чёрную толпу — рыбаки, прохожие, кто-то из участка. Увидел прорубь — тёмную дыру во льду, от которой расходились трещины. Увидел, как из воды выныривает Дейв — одной рукой держится за край льда, второй тянет мальчишку. Пацан лет шестнадцати, синий, трясущийся, орущий. Живой. Дейв пытается вылезти. Левая рука скользит — лёд острый, мокрый, не даёт опоры. Кавински видит, как лицо Дейва меняется. Не страх — сосредоточенность. Он перехватывает мальчишку, подталкивает вверх, почти выбрасывает на лёд. Кто-то из мужиков хватает пацана, тащит на берег. Дейв остаётся в воде. Левая рука срывается. Он на секунду уходит под лёд — только на секунду, но для Кавински она длится вечность. А потом происходит то, чего не было в прошлой жизни. Какой-то мужик — в телогрейке, в валенках, небритый — оказывается на льду рядом с прорубью. Он не думает. Не просчитывает. Просто хватает Дейва за шкирку — за ворот форменной куртки — и дёргает на себя. Как мешок с картошкой. Без нежности. Без церемоний. Дейв вылетает на лёд, как пробка из бутылки. Падает лицом вниз, разбивает нос и губу об острый край льда. Кровь — алая на белом — течёт по подбородку, капает на лёд. Мужик в телогрейке оттаскивает его от проруби подальше. Потом садится рядом, тяжело дышит. — Живой, — говорит он. — Дурак. Живой. Кавински добегает. Падает на колени рядом с Дейвом. Тот пытается приподняться — не может. Левая рука висит плетью, разодрана от запястья до локтя. Кровь смешивается с водой, капает на лёд. Нос разбит, губа разбита, на скуле — ссадина. Но он дышит. — Дейв, — выдыхает Кавински. — Дейв, ты меня слышишь? — Слышу, — голос хриплый, но живой. — Не ори. Кавински смеётся. Сквозь слёзы. Он не заметил, когда начал плакать — слёзы текут сами, замерзают на щеках, смешиваются с кровью Дейва, когда он прижимается лицом к его лицу. — Не смей больше, — говорит Кавински. — Не смей. Ты понял? Никогда. — Не понял, — бормочет Дейв. — Повтори. — Я тебя убью сам, чтобы ты не утонул, идиот. Мужик в телогрейке кряхтит, встаёт. — Вы его в больницу везите, — говорит он. — А не сопли жуйте. Кавински подхватывает Дейва — одной рукой обхватывает за талию, второй придерживает раненую руку. Дейв тяжелый, мокрый, дрожит от холода — но живой. Они идут к берегу. Вокруг люди — кто-то кричит, кто-то звонит, кто-то просто смотрит. Кавински никого не видит. Только Дейва. --- 2. В подате Врач накладывал швы на левую руку — ровные, аккуратные, почти ювелирные. Дейв сидел на кушетке, бледный, с заклеенным носом и разбитой губой. Не стонал, не жаловался — сидел молча и смотрел в стену. Кавински стоял у двери. Не садился. Не мог. Когда врач закончил, вышел. Кавински остался с Дейвом один на один. — Подойди, — сказал Дейв. Кавински подошёл. — Наклонись. Кавински наклонился. Дейв протянул правую руку — не раненую, целую — и вытер с его щеки слезу. Грубо, неловко, по-мужски. — Хватит реветь, — сказал он. — Я живой. — В прошлой жизни… — начал Кавински и замолк. — Что — в прошлой жизни? — Ничего. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Спросил — тихо, без привычного холода: — Ты поэтому боялся? Поэтому ходил за мной, поэтому смотрел на лёд, поэтому сходил с ума каждую зиму? Потому что тебе снилось, что я утону? Кавински кивнул. Легче было кивнуть, чем объяснять правду. — Сны — это не жизнь, — повторил Дейв слова, которые говорил уже много раз. — Но они сбываются, — возразил Кавински. — Сегодня почти сбылись. Ты чуть не утонул. Руку разодрал. Нос разбил. — Я вылез, — сказал Дейв. — Тебя вытащили. — Кто-то вытащил. Неважно. Я жив. Кавински смотрел на его руку — зашитую, перевязанную. Кровь проступала сквозь бинты, но уже не сильно. — Как ты? — спросил он. — Лучше, чем мог бы, — ответил Дейв. Кавински не выдержал. Он наклонился и поцеловал Дейва в лоб — туда, где не было ссадин. Потом в щёку — здоровую. Потом в уголок губ — осторожно, боясь задеть разбитую плоть. Потом снова в лоб, в другой висок, в закрытый глаз. Дейв не отстранился. Стоял — сидел — неподвижно, позволял. Его правое плечо расслабилось — на секунду, на мгновение. Кавински заметил. — Хватит, — сказал Дейв, когда поцелуи стали слишком частыми. — Ты меня зацелуешь до смерти. — Ты уже почти умер сегодня, — всхлипнул Кавински. — Я имею право. — Не имеешь. — А я беру. Кавински разрыдался. В первый раз — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Слёзы текли, нос заложило, плечи тряслись. Он не мог остановиться — отпустило всё, что копилось годами: страх, любовь, ненависть к этой чёртовой реке, ко льду, к судьбе, которая уже однажды забрала Дейва. Дейв смотрел на него. Растерянно. Не понимая. — Ты… — начал он. — Ты чего? Я же живой. — Я знаю, — прорыдал Кавински. — Поэтому и плачу. Дейв протянул руку — правую — и неуклюже обнял Кавински за плечи. Одной рукой. Неловко. Почему-то от этого неловкого жеста Кавински заплакал ещё сильнее. — Ты идиот, — сказал Дейв ему в макушку. — Ты просто идиот. — Знаю, — прохрипел Кавински. — Не умирай больше, понял? — сказал Кавински. — Это ты не умирай, — ответил Дейв. — Я комиссар. У меня работа. — Смени работу. — Не могу. Кавински отстранился. Посмотрел на Дейва — на разбитое лицо, на перевязанную руку, на мокрую форму, которую так и не сняли. — Я тебя ненавижу, — сказал он. — Врёшь, — ответил Дейв. — Твоя правда. Они сидели в подате, пока не стемнело. Оллину привела соседка — девочка молча забралась на кушетку к Дейву, прижалась к его правому боку, не спрашивая. — Папа, — сказала она. — Ты мокрый и пахнешь рекой. — Я искупался, — ответил Дейв. — Не надо больше, — сказала Оллина. — Дома есть ванна. — Хорошо, — пообещал Дейв. — Не буду. Кавински смотрел на них — на девочку, которая прятала лицо в отцовской груди, на Дейва, который гладил её по голове здоровой рукой. И думал: «Он спас того мальчика. Он вытащил его. А его самого вытащил какой-то мужик в телогрейке. Судьба — дура. Но сегодня она сжалилась». --- 3. Дома Они вернулись на дачу поздно. Дейв принял душ — с трудом, левая рука болела. Кавински помог — молча, без лишних слов. Потом заварил чай. Оллина уже спала — утомилась, переволновалась. — Ты сегодня странный, — сказал Дейв, сидя на кухне с кружкой в правой руке. — Это ты странный. Ты чуть не утонул. — Я не утонул. — Чудом. — Не чудом. Меня вытащили. — Как в прошлой жизни не вытащили, — сорвалось с языка. Дейв замер. — Кавински, — сказал он. — Что за «прошлая жизнь»? Ты уже не первый раз… — Забудь, — перебил Кавински. — Стресс. Глупости. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул. Не поверил — но спорить не стал. — Ты говорил в подате странные вещи, — сказал он. — Про сны. Про то, что сбываются. Про то, что я уже тонул — в прошлый раз. — Устал. Переволновался. — Врёшь. — Твоя правда. Дейв отставил кружку. — Я не знаю, что у тебя в голове, — сказал он. — Но ты спас мне жизнь. Не сегодня — той зимой, когда таскал меня по бассейну. Когда заставлял тренировать левую руку. Когда ходил за мной хвостом и бесил до чёртиков, но не дал выйти на лёд одному. Кавински молчал. — Если бы не ты — я бы не выбрался, — сказал Дейв. — Потому что я бы не умел так плавать. Не умел бы держаться одной рукой. Не знал бы, что лёд режет. Он помолчал. — Спасибо, — сказал он. — За то, что сделал меня живучее. Кавински смотрел в кружку. Чай остыл. — Я не хочу тебя хоронить, — сказал он. — Никогда. Не в этой жизни. — Не придётся, — ответил Дейв. — Я долго жить собираюсь. У меня Оллина. И ты. «И ты» — прозвучало так просто, так буднично. Кавински вцепился в эти два слова, как утопающий в спасательный круг. — Договорились, — сказал он. Они сидели на кухне до полуночи. Дейв уснул прямо за столом — уронил голову на сложенные руки, выдохнул ровно. Кавински смотрел на его разбитое лицо, на заштопанную руку, на ровное дыхание. И плакал. Тихо, без звука. В первый раз за многие годы — от облегчения. Лёд не забрал его сегодня. Кавински успел. На этот раз — успел. --- 4. Утро Оллина проснулась раньше всех. Залезла на стул рядом с отцом, посмотрела на его перевязанную руку, на синяки на лице. — Папа болит? — спросила она. — Немного, — ответил Дейв, открывая глаза. Он спал чутко — всегда. — Я подую. Она подула на его руку — серьёзно, сосредоточенно. — Кавински тоже болит? — спросила она. — Почему? — Он вчера плакал. Я видела. Дейв посмотрел на Кавински, который спал на стуле напротив — неудобно, вывернув шею. Всхрапывал. — Ему тоже больно, — сказал Дейв. — Только не физически. — А как? — По-другому. Оллина подумала. Спрыгнула со стула, подошла к Кавински, положила маленькую ладошку на его руку. — Не плачь больше, — сказала она спящему. — Папа живой. Кавински не проснулся. Но во сне улыбнулся — чуть-чуть, краешком губ. Дейв смотрел на них — на дочь, которая успокаивает взрослого мужчину, и на самого мужчину, который вцепился в их маленькую семью мёртвой хваткой. — Есть всё-таки в этом что-то, — прошептал Дейв. Он не договорил. Не знал, как назвать то, что чувствовал. Тепло. И смущение. И странную, глупую благодарность за то, что кто-то так отчаянно хочет, чтобы он жил. Дейв откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. Рука болела. Нос саднило. Но внутри было спокойно — впервые за много лет. — Чудо, — договорил он шёпотом. — В этом есть какое-то чудо. Солнце вставало над рекой. Лёд блестел — белый, обманчиво-спокойный. Но Дейв больше не выйдет на него без страховки. Он обещал. Не Кавински — себе.