Под лед

Часть шестая. Рука 1. Толща воды Это началось не с картинки. С ощущения. Кавински провалился в сон — резко, как под лёд. Ещё секунду назад он чувствовал тяжесть одеяла, тепло чужой спины через два слоя кофт, тихое дыхание Дейва в темноте. А потом — ничего. Только вода. Холодная. Солёная? Нет, пресная. Речная. Та самая. Кавински не видел себя. Он был везде и нигде — в толще воды, над ней, под ней. Он чувствовал чужой ужас, чужое отчаяние, чужое спокойствие — странное, неуместное, пугающее. И он видел Дейва. Не того, кто спал рядом в шерстяных носках и старой кофте. Взрослого. Комиссара. Того, кто ушёл под лёд спасать чужого мальчика. Он падал медленно. Слишком медленно для утопления. Руки работали — пытались зацепиться за край льда, найти трещину, вытолкнуть тело наверх. Но левая рука не слушалась. Кавински видел почему — и это зрелище заставило его закричать. Тот крик не вырвался наружу. Он остался там — в толще сна, в чёрной воде. Левая рука Дейва была разодрана. От запястья до локтя. Не ножом, нет. Лёд. Острый край льда, когда Дейв провалился, когда пытался выбраться, когда лёд сомкнулся и разрезал кожу, как бумагу. Мясо расходилось белыми краями — в холодной воде кровь сворачивается быстро, но не успела, слишком глубоко, слишком сильно. Рука не работала. Пальцы сжимались, но не держали. Сухожилия перерезаны. Кость видна — белая, гладкая, страшная. Дейв не кричал. Он смотрел вверх, сквозь лёд, сквозь чёрную воду. На свет. На небо. На жизнь, которая уходила вместе с пузырьками воздуха. Лицо было спокойным. Не застывшим от холода — спокойным. Будто он знал. Будто просчитал все варианты ещё на берегу, прежде чем броситься в воду. Будто выбрал этот. Смерть не стала для него неожиданностью. Кавински смотрел, как его лёгкие наполняются водой, как тело расслабляется — медленно, неохотно, но без борьбы. Как свет над головой становится всё дальше, дальше, дальше… И как поисковики достают его через два часа. Тело уже не его — посиневшее, чужое, мёртвое. Левая рука висит плетью, разрез зияет, залитый ледяной водой. Лицо — то же. Спокойное. Почти умиротворённое. — Он умер быстро, — говорит кто-то за кадром. Врёт. — Он спас ребёнка, — говорит другой. Правда. Кавински хочет закричать: «Почему ты не поплыл другой рукой? Почему не позвал на помощь? Почему просто не остался на берегу, идиот?» Но Дейв не слышит. Дейв под водой. Дейв мёртв. Дейв всегда будет мёртв — в этой сцене, в этом сне, в этой памяти, которая не принадлежит Кавински, но живёт в нём, как опухоль. --- 2. Пробуждение Кавински проснулся от собственного крика. Нет — не крика. Хрипа. Горло перехватило, лёгкие отказывались работать, сердце колотилось где-то в горле, выпрыгивая, ломая рёбра. Он сел на кровати, не понимая, где находится. Тёмная комната. Холод. Снег за окном. Общежитие. Академия. Не кладбище. Не река. Не… — Дейв, — прохрипел он. Голоса не было — один воздух, выдавленный из замёрзших лёгких. Он рванул одеяло. Ноги не слушались — спутал с простынёй, чуть не упал. Вскочил. Сделал два шага к соседней кровати. Дейв спал. На боку, поджав колени к груди — поза, которую Кавински знал как защитную, почти детскую. В двух кофтах, в шерстяных носках, с рукой под щекой. Дышал ровно, глубоко, без всхлипов. Живой. Целый. Обе руки — на месте. Целые, розовые, тёплые, с длинными пальцами, которые в будущем будут сжимать рапиру, кружку с чаем, отчёт, руку маленькой девочки. Кавински опустился на колени рядом с кроватью. Прямо на холодный пол. Положил голову на край матраса — туда, где лежала рука Дейва. Прижался лбом к чужому плечу через ткань кофты. Он дышал. Часто. Шумно. Как загнанный зверь. Дейв не проснулся. Только чуть повернул голову во сне, натягивая одеяло выше. Кавински сидел на полу и смотрел на его руки. Левая — чуть ближе, пальцы чуть сжаты. Правая — под щекой, расслабленная. Целые. Живые. Тёплые. «Я видел, как их рвёт лёд, — подумал Кавински. — Я видел кость. Я видел, как ты умираешь, Дейв. Снова. Во сне. Я всегда буду это видеть?» Он не знал ответа. И никогда не узнает. Сзади, на его собственной кровати, одеяло сползло на пол — он сбросил его, когда вскакивал. Холод подбирался к спине, но Кавински не обращал внимания. Он сидел на полу, в одних носках и кофте, и смотрел, как спит Дейв. Спокойно. Без снов. Уже не тонет. На часах было 3:47 утра. За окном — темнота, как в воде. --- 3. Четыре утра В 4:05 Дейв заворочался. Кавински не заметил, как прошло время. Он всё ещё сидел на полу, прислонившись головой к матрасу. Тело затекло, замёрзло, но он не чувствовал — только смотрел, как вздымается чужая грудь, как двигаются ресницы во сне, как сжимаются пальцы. — Ты чего на полу? — голос сонный, хриплый, непонимающий. Дейв приподнялся на локте, щурясь в темноте. — Пол тёплый, — соврал Кавински. Голос сел, дрожал. — Врёшь, — Дейв сел, потёр лицо ладонями. — Ты дрожишь. Опять замёрз? — Нет. — Опять. Дейв вздохнул — устало, по-взрослому. Откинул край одеяла. — Залезай. Только без истерик. Кавински не мог двинуться. Тело затекло, колени не сгибались, руки тряслись — не от холода, от того, что он всё ещё видел перед глазами белую кость на месте левой руки. — Кавински, — голос Дейва стал тише. — Ты меня пугаешь. — Всё нормально, — выдавил Кавински. — Кошмар приснился. Дейв помолчал. Потом спустил ноги с кровати, сел рядом с ним — на пол, прямо в носках. Оказалось, что они почти одного роста, когда сидят. Почти. — О чём? — спросил Дейв. — Не помню. — Опять врёшь. Кавински повернул голову. В полумраке глаза Дейва светились — эльфийское наследие, о котором тот даже не знал. Холодные, чужие, живые. — Ты тонул, — сказал Кавински. — В реке. Подо льдом. Я смотрел, как тебя достают. Дейв не отшатнулся. Не рассмеялся. Не сказал «глупости». Он просто смотрел в ответ — изучая, просчитывая. — Часто тебе такое снится? — спросил он. — Иногда. — И я всегда тону? Кавински кивнул. Дейв отвернулся. Посмотрел на свои руки — целые, живые, спокойные. Шевельнул пальцами. — Руками не смог вылезти? — спросил он тихо. Кавински сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. — Лёд разрезал левую. До кости. Дейв кивнул. Обдумал. Принял — как факт, как задачу, как неизбежность. — Глупо, — сказал он. — Я бы не полез без страховки. Это не по нормативу. — Ты полез бы, — сказал Кавински. — Если бы там был ребёнок. Дейв замолчал. Долго. Очень долго. Потом встал, протянул руку Кавински — правую, целую. — Идём спать. Пол ледяной. Ты простудишься. Кавински взял его руку. Пальцы тёплые. Сухие. Сильные. Дейв помог ему встать, подвёл к своей кровати — к той, где только что спал сам. — Ложись, — скомандовал он. — Я рядом сяду. — Ты тоже спать будешь? — Нет. Буду смотреть, чтобы ты не замерз и не заорал посреди ночи. Они легли — как в прошлый раз. Спиной к спине. Но теперь Кавински чувствовал каждое движение Дейва, каждый вздох, каждый удар сердца. И ему казалось — если он не будет спать, то Дейв не утонет. Не в реке. Не во сне. Нигде. Он смотрел в потолок до шести утра. Дейв уснул через десять минут. Ровно дышал. Спокойно спал. Кавински так и не сомкнул глаз. --- 4. Утро В 8:00 зазвенел будильник. Дейв выключил его не глядя — рука сама нашла кнопку. — Ты не спал? — спросил он, не оборачиваясь. — Спал, — соврал Кавински. — Врёшь. Дейв сел. Посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл глаза на левую руку — свою. Пошевелил пальцами. — Всё на месте, — сказал он. — Не разрезало. Кавински не ответил. Дейв встал. Натянул носки. Надел поверх кофты свитер, потом ещё один — свой, серый, с высоким воротом. — Завтрак через полчаса, — сказал он на ходу. — Не опаздывай. Он вышел, прикрыв дверь. Кавински остался на его кровати — в чужом тепле, с чужим запахом на подушке. Он смотрел на закрытую дверь и слышал, как за стенкой шумит вода — Дейв умывается. Живой. Целый. С руками, которые пока не разрезал лёд. Кавински закрыл глаза. Под веками — белая кость. Чёрная вода. Спокойное лицо. Он знал, что этот сон вернётся. Не сегодня, не завтра, но вернётся. Потому что прошлая жизнь не отпускала. Потому что он сам не отпускал. «Ты утонешь, — подумал он. — Ты утонешь, и я буду стоять на берегу и смотреть. Третий раз. Четвёртый. Каждый раз». Он встал. Пошёл умываться. И пообещал себе, что сегодня, на завтраке, посмотрит на левую руку Дейва — просто чтобы убедиться. Хотя он уже знал: она будет целой. Сегодня