Под лед

Часть четвёртая. Тёплое дыхание 1. Зима В этом году зима пришла рано. Не спросила разрешения — просто накрыла город белым саваном, завалила дороги, заморозила реки. Кавински ненавидел зиму. Не за холод — за то, что она напоминала. Лёд. Вода. Тишина. Но Дейву, кажется, было всё равно. Он шёл по расчищенной дорожке от учебного корпуса к общежитию — не торопясь, ровно, как всегда. В лёгкой куртке, без шарфа, с голыми руками. Потому что забыл перчатки в аудитории. Или не надел специально. Кавински уже не мог отличить, где у Дейва забывчивость, а где — высокомерное «мне не холодно». Дейву было холодно. Кавински заметил сразу. Сначала — как Дейв сунул руки в карманы, сжал их в кулаки. Потом — как достал, потирая одну ладонь о другую, быстро, нервно, пытаясь вернуть хоть немного тепла. Дейв делал это машинально, почти незаметно, но Кавински видел всё. Он всегда видел всё. — Долго ещё, — сказал Кавински, кивая на корпус общежития, маячивший вдали. — Минут двадцать. — Знаю, — ответил Дейв. Голос не дрожал. Дейв не дрожал никогда. Даже когда замерзал. Кавински сжал зубы. Идиот. Упрямый идиот, который скорее отморозит пальцы, чем признает, что ему нужна помощь. Они шли дальше. Снег скрипел под ногами. Ветер дул в лицо, ледяной, злой. Дейв снова спрятал руки в карманы. Кавински видел, как напряглись его плечи — не от холода, от попытки сдержать дрожь. «Ничего не скажет, — подумал Кавински. — Никогда не скажет. Я должен сам». Он не знал, в какой момент принял решение. Просто сделал шаг ближе — настолько, что их плечи почти соприкоснулись. Дейв не отстранился. Не посмотрел. Только чуть наклонил голову, ожидая вопроса или дурацкой шутки. Кавински не шутил. Он просто взял Дейва за запястье. Тонкое, костлявое — Дейв вообще был худым, сколько ни корми. Дёрнул за руку из кармана. — Что ты… — начал Дейв. И замолчал. Потому что Кавински развернул его ладонь. Обхватил своими пальцами — грязными от масла, грубыми, но тёплыми. Слишком тёплыми. Пальцы Дейва были ледяными. Белыми, как снег вокруг. — Ты идиот, — тихо сказал Кавински. Без злости. Почти ласково. — Я не… — попробовал возразить Дейв. — Молчи. Кавински поднёс его руки к своим губам. И начал дышать. Тёплый воздух вырывался из лёгких, окутывал побелевшие пальцы. Кавински видел, как медленно, по миллиметру, к ним возвращается цвет. Сначала розовый. Потом красный. Живой. Он дышал долго. Молча. Аккуратно. Переворачивал руки Дейва — сначала одну, потом вторую, грея ладони, запястья, тонкие костяшки. Дейв не двигался. Не говорил. Он просто стоял и смотрел. На свои руки, зажатые в чужих ладонях. На пар, вырывающийся изо рта Кавински — тот клубился белым, смешивался с морозным воздухом, исчезал. Кавински не поднимал глаз. Он боялся того, что увидит. Слишком много. Слишком рано. Ему нельзя было смотреть сейчас. А потом случилось. Губы Кавински коснулись кончиков пальцев Дейва — тихо, едва ощутимо, как случайность. Поцелуй. Длинный. Тёплый. Глупый. Кавински замер. Он не планировал. Это вышло само — когда он переворачивал руку, когда губы скользнули по костяшкам, когда сердце пропустило удар. Он резко отпустил ладони Дейва. Отшагнул. Спрятал руки в карманы своей куртки — теперь уже ему стало холодно. — Извини, — хрипло сказал он. — Случайно. Дейв молчал. Стоял, опустив руки по швам — согретые, розовые, уже не мёртвые. Смотрел на Кавински. Долго. Так, как умел только он — изучая, просчитывая, замораживая. Кавински готовился к удару. К насмешке. К ледяному «ты дурак» или «отстань». Но Дейв не сказал ни слова. Он просто повернулся и пошёл дальше. К корпусу. К общежитию. К их общей комнате. Кавински пошёл следом. Обычно он шагал рядом. Сейчас — на два шага сзади, как наказанный щенок. Он смотрел на спину Дейва. На прямые плечи. На то, как тот снова сунул руки в карманы — но теперь не от холода, а от чего-то другого. И думал: «Ты заметил. Ты всё заметил. И ты ничего не сказал». Что это значило? Стыд? Омерзение? Непонимание? Кавински не знал. Но его пальцы всё ещё помнили холод чужих рук. И тепло, которое вернулось к ним. Он шёл молча. Зима вокруг была белой, ледяной, мёртвой. А внутри него — горело. --- 2. В комнате Дейв не включал свет. Он просто снял куртку, повесил на спинку стула. Сел на кровать. Начал расшнуровывать ботинки — медленно, аккуратно, как всегда. Кавински стоял у двери. Тень. Призрак. Кошмар, который перестал дышать. — Ты будешь стоять и смотреть? — спросил Дейв, не поднимая головы. Голос — ровный, нейтральный. Ничего не понять. — А что мне делать? — спросил Кавински. — Не знаю. Сесть. Дышать. Кавински сел. На свою кровать — напротив. Дейв снял второй ботинок. Поставил их ровно. Потом посмотрел на свои руки. Потёр одну ладонь о другую — теперь не от холода, а так, будто проверял, не обманывают ли ощущения. — Согрелись? — спросил Кавински. Голос сел. — Да, — ответил Дейв. — Спасибо. «Спасибо». Кавински не ожидал. Не заслужил. После того, как поцеловал пальцы — случайно или нет, какая теперь разница? — Не за что, — выдавил он. Дейв кивнул. Лёг на кровать, укрылся одеялом, отвернулся к стене. Кавински остался сидеть. Смотрел на его спину, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На то, как Дейв чуть сжал пальцы на крае одеяла — жест, который Кавински уже выучил. «Я не сплю. Я просто не хочу говорить». Кавински понял. Он лёг. Погасил лампу. В темноте было слышно дыхание. Сначала чужое — ровное, спокойное. Потом своё — сбитое, шумное. Кавински зажмурился. «Ты влюблён в него. Ты влюблён в него, и ты ничего не можешь с этим сделать. Но ты будешь молчать. Потому что рано. Потому что нельзя. Потому что ты — кошмар, а не надежда». Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. И тихо, неслышно прошептал в темноту: — Прости. Неизвестно за что. За то, что поцеловал. За то, что не остановился. За то, что остановился. Или просто за то, что был здесь, когда не должен был. Дейв не ответил. Но его дыхание сбилось на одно короткое «вдох-выдох» — и снова выровнялось. Кавински запомнил и это. --- 3. Утро Кавински проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай. Проспишь пары. Он открыл глаза. Дейв стоял над ним — уже одетый, причёсанный, абсолютно нормальный. В серых глазах — никакого холода. И никакого тепла. Нейтралитет. Бездна. — Ты… — начал Кавински хрипло. — Я ничего, — перебил Дейв. Он взял со стола перчатки — чёрные, кожаные, новые. Кавински не видел их раньше. — Купил сегодня. В ларьке. — В ларьке в шесть утра? — усмехнулся Кавински. — Я встаю рано, — ответил Дейв. Надел перчатки, пошевелил пальцами. — Не мёрзнут. Он вышел из комнаты. Кавински остался на кровати. Смотрел на дверь. Потом на свои руки — грубые, с вечно въевшимся маслом. Он поднёс ладонь к лицу. Вдохнул. Запах железа, бензина, машинного масла. И ему показалось — на секунду — что он чувствует что-то другое. Холод. Чужой холод. Тот, который отогрел дыханием. Кавински улыбнулся. Горько. Безнадёжно. «Перчатки, — подумал он. — Он купил перчатки. Чтобы я больше не трогал его руки». Или чтобы не мёрзли. Кавински не был уверен. Но Дейв надел их, когда вышел. Значит, в комнате, с ним, перчатки были не нужны. Он повторял эту мысль весь день, как мантру. И не знал, что с ней делать. --- 4. Тишина до двадцати Кавински дал себе слово. Он сядет в этот ящик — в свои чувства, в свою больную, невозможную любовь — и закрутит гайки. Герметично. Наглухо. Ни одна эмоция не просочится наружу, пока ему не исполнится двадцать. Потому что сейчас Дейву шестнадцать. Потому что Дейв выбирает свою дорогу — комиссара, смерти, льда. Потому что у Дейва будет дочь. Потому что Кавински не имеет права рушить ту жизнь, которую Дейв построил в первый раз. Даже если она ведёт к могиле. «Я буду рядом, — решил Кавински. — Я буду смотреть. Я буду ждать. Но я не скажу ни слова. Не сейчас. Не тогда, когда он ещё ребёнок. Не тогда, когда он ещё не стал тем, кем я его полюбил». А стал ли? Кавински не знал. Он любил Дейва — любого. Молчаливого подростка, замерзающего на ветру. Холодного комиссара с хищной улыбкой. Погибшего героя, чей гроб засыпали мёрзлой землёй. Он любил всех. И не мог сказать ни одному. До двадцати. Он продержится. Должен.