Под лед

Часть вторая. Тот, кто смотрит 1. Фехтовальный зал. Полтора года спустя. Кавински не знал, чего ожидать. Дейв пригласил его сам — точнее, не пригласил, а бросил на ходу: — В субботу в девять. Зал для фехтования. Не опаздывай. И ушёл. Даже не обернулся. Кавински пришёл в 8:45. Не потому что боялся опоздать. Потому что не спал всю ночь. Зал оказался маленьким, пыльным, с высокими окнами, через которые утреннее солнце падало полосами на деревянный пол. Пахло деревом, металлом и потом — старым, выветренным, чужим. Дейв уже был там. Без маски, в белой тренировочной куртке на молнии. Он стоял у стойки с оружием, перебирал клинки — без спешки, внимательно, будто выбирал не просто рапиру, а что-то важное. Кавински замер в дверях. Он смотрел на Дейва и видел взрослого — того, из досье. Тот же наклон головы. Те же пальцы — длинные, сухие, уверенные. Только лицо детское ещё, не обветренное, не прорезанное морщинами. — Ты встал как вкопанный, — сказал Дейв, не оборачиваясь. — Заходи или уходи. — Я смотрю. — На что? На рапиры? — На тебя, — честно ответил Кавински. Дейв замер на секунду. Потом взял рапиру — самую лёгкую — и повернулся. — Возьми вон ту, — кивнул он на стойку. — И не жалуйся, что тяжело. Кавински никогда не фехтовал. Он чинил моторы, дрался в барах (в будущем) и умел красиво врать. Но рапира в его руке была чужой — непослушной, длинной, с непривычно смещённым центром тяжести. — Смотри, — сказал Дейв. И показал. Кавински видел много красивых движений — акробатов, танцоров, бойцов. Но то, что делал Дейв, было другим. Не танец. Не бой. Это было что-то среднее между шахматами и дыханием. Клинок в его руке жил. Он не просто колол и парировал — он разговаривал. Дейв сделал три выпада в пустоту, и каждый был разным: первый — резкий, как укус; второй — плавный, почти ленивый; третий — злой, короткий, смертельный. — Понял? — спросил Дейв, опуская рапиру. — Ни хрена, — признался Кавински. Дейв почти улыбнулся. «Почти» — потому что уголки губ дрогнули, но улыбка не родилась. — Повторяй за мной. Медленно. Кавински повторял. Полтора часа. Потом ещё час. Он взмок, устал, рапира выскальзывала, ноги заплетались. Дейв молчал. Не критиковал. Не хвалил. Просто поправлял иногда — касанием пальцев локтя, лёгким толчком в плечо. В какой-то момент Кавински поймал себя на мысли, что ему это нравится. Не фехтование — а быть рядом. Дышать в одном ритме. Слышать, как Дейв чуть сбивает дыхание, когда делает особенно сложный выпад. — Ты смотришь не на клинок, — сказал Дейв в конце, убирая рапиру на место. — Ты смотришь на меня. — А что, нельзя? Дейв обернулся. Взгляд — колючий, изучающий. — Обычно смотрят на оружие. Иначе пропустишь удар. — Я не боюсь пропустить удар, — пожал плечами Кавински. — Зря, — ответил Дейв. И вышел из зала. Но на следующий день он снова был там. И Кавински снова пришёл. --- 2. Рисунок. Два года. Кавински узнал, что Дейв рисует, случайно. Он вернулся в комнату раньше обычного — заболел преподаватель, пары отменили. Хотел просто упасть на кровать и провалиться в сон. Но Дейв сидел за столом, спиной к двери, и не слышал, как вошли. Кавински замер. Дейв рисовал. Не каракули на полях тетради. Не схемы из учебника. Он рисовал портрет. На листе ватмана, углём, крупно — чьё-то лицо. Женщина. Светлые волосы, уставшие глаза, тонкие губы, сложенные в полуулыбку. Кавински узнал её. Не потому что видел когда-то. А потому что это лицо было вылеплено из той же глины, что и лицо Дейва. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Мать. Дейв не обернулся. Рука двигалась быстро — уверенно, но без той холодной точности, с которой он решал задачи. Тут была теплота. Боль. Что-то, что Дейв прятал так глубоко, что сам, наверное, забыл. — Красиво, — тихо сказал Кавински. Дейв вздрогнул. Не испуганно — а так, будто его выдернули из глубокой воды. Он резко накрыл рисунок листом бумаги и повернулся. Глаза — яростные. Защитные. Впервые Кавински видел в них не холод, а огонь. — Не смотри, — сказал Дейв. Голос сел на полуслове. — Я уже посмотрел, — спокойно ответил Кавински. Он сел на свою кровать, не приближаясь. — Ты хорошо рисуешь. Серьёзно. Дейв молчал. Дышал часто, как после боя. Пальцы сжимали край стола. — Это моя мать, — наконец сказал он. И добавил, словно извиняясь: — Я её по памяти рисую. — Она красивая, — сказал Кавински. И не соврал. Дейв опустил глаза. Дрожащей рукой снял верхний лист, посмотрел на портрет. Долго. Будто прощался. — Она умерла, когда мне было пять, — сказал он. Тише, чем обычно. Кавински знал. Но сейчас знание не помогало. Вместо досье, вместо сухих строчек «формирующая травма», перед ним сидел мальчик с углём на пальцах и мёртвой мамой в голове. — Дейв, — позвал Кавински. Тот поднял глаза. — Ты можешь нарисовать меня? Вопрос был идиотским. Кавински сам это понял через секунду после того, как сказал. Но Дейв смотрел на него так, будто впервые увидел. — Зачем? — спросил Дейв. — Чтобы у тебя была моя картинка. На память. Дейв хмыкнул. Не насмешливо — скорее удивлённо. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. Они помолчали. Потом Дейв взял новый лист, посмотрел на Кавински. Секунду. Две. И начал рисовать. Кавински сидел не двигаясь. Он смотрел, как рождаются на бумаге его собственные глаза — чёрные, с алыми зрачками, нечеловечески яркие. Как Дейв выводит линию скулы, прядку волос, изгиб губ. — Ты когда-нибудь рисуешь то, что видишь во сне? — спросил Кавински. — Иногда, — ответил Дейв, не отрываясь от бумаги. — И что ты видишь? Дейв замолчал на минуту. Потом сказал: — Воду. Я часто вижу воду. Холодную. Очень холодную. И темноту. Кавински перестал дышать. — Я в этой воде тону, — продолжил Дейв ровным голосом. — Каждый раз. Не могу выплыть. Но не боюсь. Там, под водой, тихо. И никто не задаёт глупых вопросов. Он поднял глаза от рисунка. Посмотрел на Кавински — спокойно, без вызова. — Например, таких, как ты сейчас. Кавински хотел сказать что-то — объяснить, предупредить, закричать. Но не мог. Потому что Дейв описал собственную смерть. Ту, которую Кавински видел собственными глазами. Ту, которую не мог предотвратить. — Закончил, — сказал Дейв, поворачивая лист. На Кавински смотрел он сам — не двенадцатилетний, а тот, из прошлой жизни. Уставший, с красными глазами, с сединой в волосах. Дейв нарисовал не его. Дейв нарисовал призрака. — Похож? — спросил Дейв. — Очень, — выдавил Кавински. Он взял рисунок дрожащими руками. Спрятал в ящик стола. И поклялся себе, что никогда его не выбросит. --- 3. Экзамены. Три года. Они учатся. Они всегда учатся. Дейв — лучший. По всем предметам. Преподаватели спорят, куда его направить — в физико-математический поток или в биологический. Дейв пожимает плечами и говорит: «Я пойду туда, где меньше групповых проектов». Кавински идёт за ним. Потому что он — кошмар. А кошмары не отпускают. На экзамене по химии Дейв решает задачу тремя способами. Третий — самый короткий — преподаватель не понимает. Просит объяснить. Дейв объясняет. Одну минуту. Схематично, без эмоций. Преподаватель бледнеет. — Откуда вы это знаете? Дейв смотрит на него своим ледяным взглядом. — Из учебника. Двенадцатая глава. Сноска семь. Кавински сидит сзади и ухмыляется в парту. Он знает: Дейв прав. Он всегда прав. После экзамена они идут в столовую. Дейв молчит, перебирает в голове задачи — Кавински видит по движению губ. — Ты мог бы быть гением, — говорит Кавински, жуя безвкусную котлету. — Я и так гений, — отвечает Дейв без тени гордости. — Это не делает меня счастливее. Кавински давится котлетой. — Что? — Дейв поднимает бровь. — Ты думал, я не знаю? Я знаю, что умнее всех. Только чему тут радоваться? Когда все вокруг тупее тебя, это не привилегия. Это одиночество. Он доедает суп. Аккуратно. Бесшумно. — Ты не тупее, — добавляет он, вставая. — Ты просто другой. И уходит, не дожидаясь ответа. Кавински сидит, смотрит в пустую тарелку и думает: «Он не знает, что умрёт. Он не знает, что я стоял у его могилы. Он не знает, что я видел его дочь». Но Дейв не знает многого. Например, того, что Кавински просыпается по ночам от крика — своего собственного, зажатого в подушку. Что он видит тот самый лёд, ту самую воду, ту самую маленькую девочку с отцовскими глазами. И просыпается в холодном поту. А Дейв спит на соседней койке — спокойно, без снов. Потому что его кошмары живут только в рисунках. --- 4. Ночной разговор. Три с половиной года. Кавински не спит. Опять. Он лежит, смотрит в потолок и считает вдохи. Дейв за стенкой дышит ровно — спит. — Кавински. Голос тихий, но чёткий. Не сонный. — Ты не спишь. Кавински поворачивает голову. Дейв сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит на него. В темноте глаза светятся — эльфийское наследие, даже если сам Дейв об этом не знает. — Нет, — отвечает Кавински. — Почему? — Не знаю. Мысли. Дейв молчит. Потом говорит: — Ты всегда рядом. С первого дня. Я долго думал, почему. — И что решил? — Решил, что не знаю. Ты не лезешь в душу. Не задаёшь тупых вопросов. Не трогаешь, когда я не хочу. Но ты тут. Всегда. Это… — он запинается, подбирает слово. — Странно. Кавински садится. Они сидят напротив друг друга в темноте, как два призрака. — Я просто хочу быть рядом, — говорит Кавински. — Это преступление? — Нет, — Дейв качает головой. — Но люди так не делают. Люди хотят что-то получить. Дружбу. Внимание. Выгоду. А ты… ты просто сидишь. И смотришь. Это пугает. Кавински усмехается. — Я знаю. Дейв наклоняет голову. — Ты когда-нибудь ответишь нормально? — Когда-нибудь. Дейв вздыхает. Ложится обратно, укрывается одеялом. — Ты бесишь, — говорит он в подушку. — Я знаю, — повторяет Кавински. Дейв замолкает. Через минуту его дыхание выравнивается — засыпает. Кавински смотрит на него. На тонкую шею, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На узкую спину, которая через двадцать лет будет лежать в гробу. «Я не знаю, как тебя спасти, — думает он. — Я не знаю, можно ли тебя спасти. Но я не уйду. Даже если ты прогонишь. Даже если возненавидишь. Даже если сам себя ненавидишь». Он ложится. Закрывает глаза. И снится ему лёд. Но теперь на льду стоит Дейв — взрослый, в форме комиссара, с хищной улыбкой. — Отпусти, — говорит он. Кавински просыпается в холодном поту. Рядом спит Дейв — живой, настоящий, одиннадцатилетний. И Кавински плачет в подушку, беззвучно, впервые за много лет. Потому что знает: он не отпустит. Никогда. Даже если это сломает их обоих.