То, чего нет

      Иду по улице, оставив машину возле офиса. Что-то подсказывает — за руль нельзя. Почему? Тротуар так забавно плющится. На большой дороге это смотрелось бы ещё красивее, возможно, асфальт даже поедал бы машины.       — Влад! Подождёшь меня?       Я оборачиваюсь. Из двери выглядывает стоящая на задних ногах свинья в средний человеческий рост, в грязной джинсовой куртке и ещё более грязных серых штанах. Стоп, откуда в офисе свиньи, их же не допустили бы до обслуживания клиентов? Ещё интереснее — почему я явно знаком со свиньёй, но совсем её не помню?       Свинья подходит ближе, цокая копытцами. На её голове растут, как у людей, волосы, торчит тёмно-русая чёлка.       — Ты в порядке? — спрашивает она.       Я рассматриваю свинью, то так, то сяк фокусируя взгляд, и, когда замечаю крупные куски перхоти в волосах, понимаю, что меня уже вставило. «Свиньёй» оказывается мой друг Мир, с которым мы уже давно работаем в одном отделе.       — В порядке, конечно. Выходные!       — О, да, — Мир начинает истерически ржать. Он ненавидит нашу работу, но слишком не уверен в себе, чтобы куда-нибудь уйти. — Блядь, Влад, это пиздец, ёбаный пиздец, я думал, что с ума нахуй сойду! Ха-ха-ха!..       Пока мы идём до остановки, он жалуется мне на клиентов, на компанию, на ебанутый подсчёт показателей KPI, на свои кредиты — а я очень стараюсь не заржать, ведь эффект таблетки держится очень долго, и всё это время мне жалуется на тоскливую жизнь офисных сотрудников самая настоящая живая свинья, точь-в-точь такая, как те головы, лежащие на витринах в мясных отделах. Сходство усиливает то, что шея тонет в воротнике куртки, и, если не смотреть вниз, на копытца, свиная только голова, дальше человеческое тело. Становится уже не весело.       — Я не хочу, чтобы твоя голова лежала на витрине.       Мир хмурится:       — Что?       — А… Нет, прости, я вспомнил стрёмный анекдот. Ха-ха!       Мир улыбается и явно ждёт анекдот, но я не знаю таких ебанутых анекдотов. Достаю сигареты, закуриваю; дым лезет Миру в свиные уши и выныривает обратно, завиваясь тонкими струйками.       Я рассматриваю других людей. Они нормальные. Почему-то таблетка действует очень избирательно.       На остановке я жду автобус, а Мир стоит рядом со мной, и его уши забавно шевелятся.       Мне с трудом удалось отделаться от него. Кажется, он понял, что со мной что-то не так, но не понял, что именно. Видимо, слишком устал, чтобы понимать. Или просто не думает, что я могу принимать наркотики — по-моему, он меня очень идеализирует.       Мне уже не до него. Дорога действительно сплющивается, расширяется, глотает одну машину за другой, а я смотрю в окно и не могу оторвать взгляд, ведь в любой момент дорога пожрёт автобус и меня вместе с ним. Впрочем, если бы я и не смотрел, это бы ничему не помогло.       Ненавижу дорогу. Она нравится мне только тогда, когда за рулём я сам. Если меня куда-то везут, это отвратительно — неважно, машина это или трамвай, смотрю я куда-то или сижу с закрытыми глазами. Даже сейчас, когда я под таблеткой, меня тошнит, и совсем не от того, как искажается всё вокруг.       На следующей остановке приходится выходить. Блюю, скорчившись возле какого-то столба; в лицо заглядывает гигантская лохматая собака и спрашивает человеческим голосом:       — Молодой человек, вам помочь?       Иногда меня бесит, что я выгляжу максимально прилично. Мимо того же Мира прошли бы молча, приняв его за конченого алкаша. Приходится мотать головой и бормотать что-то вроде: «Извините, просто укачало».       Собака не отходит, а суёт мне под нос бутылку воды. Блядь. Ёбанный в рот! С недавних пор я боюсь таких собак, чёрных и лохматых; но заорать «Съебись нахуй» нельзя, это же человек, человек, который просто хочет помочь.       Я беру воду, максимально мило улыбаюсь и делаю несколько глотков.       — Спасибо, вы мне очень помогли.       Собака скалит пасть в улыбке — пронзительно чёрная косматая голова на фоне белого неба. Мне страшно, страшно так, что хочется кричать.       Уже темнеет. Пришлось сменить три автобуса; последний я всё-таки заблевал, и кондуктор орала на меня минут пять, остававшиеся до следующей остановки, так, что её вопли до сих пор звенят в ушах. Лучше бы отметелили и выкинули на ходу. Мать тоже кричала, когда меня рвало в машине, а я мечтал, чтобы меня оставили на обочине, и я спокойно ушёл бы домой, а ещё лучше куда-нибудь в лес, с концами.       Голос и лицо кондуктора стираются; я вижу мать, светловолосую, ещё совсем юную, и обычно красивую, но сейчас её лицо изуродовано ненавистью, она пронзительно орёт:       — Будь ты проклят, урод! Ты рождён, чтобы всё поганить!!! Ты даже хуже, чем твой проклятый отец!!!       Отец — ещё настоящий, похожий на меня, ещё не Юрик — сидит на переднем пассажирском и молчит, не оглядываясь; видно лишь каштановые вьющиеся волосы на чуть опущенной голове. Я истерически рыдаю, мне так жаль, что я опять всё испоганил, опять испортил отдых, и мне так плохо от этой ненависти, что снова начинает тошнить. Мать визжит чуть ли не на ультразвуке:       — Свинья! Свинья поганая!!! Я сейчас вышвырну тебя прямо здесь, и ты поплетёшься пешком, и пусть тебя тут размажет, тварь!!!       Ещё верю словам, смутно надеюсь, что окажусь снаружи, не буду ничего слышать, не буду мешать — и, когда мать выволакивает меня из машины, надежда крепнет. Но она, продолжая пронзительно кричать, оттирает мою одежду и лицо мокрым платком и впихивает обратно в машину, едва дождавшись, пока отец почистит коврик.       «Обманули».       Я вцепляюсь в волосы. Действие кончилось, точно. Когда я под таблетками, мне не до ебанутых воспоминаний почти двадцатипятилетней давности; да и дорога уже совсем, совсем ровная.       Ещё. Я хочу ещё. Я не хочу в реальность.       — Влад, ты же брал недавно, — Костя смотрит на меня с беспокойством. — Ты говорил, тебе чисто на раз поразвлечься…       Я смеюсь.       — А что не так? Развлечения что надо. Животные смешные везде бегают. Я даже трахался с обезьяной.       — Что, бля? — очень устало спрашивает Костя.       — Это был обычный мужик, но я видел вместо него обезьяну. Ты разве под этим не видишь животных вместо людей?       — Нет, Влад. Я вижу всяких монстров, тени и прочее. На тебя как-то странно действует…       — О-о, животные вместо людей — это не странно. Странно — это когда ты, наоборот, видишь человека вместо животного… Например, подставляешь задницу своему бывшему и понимаешь, как облажался, уже когда тебя ебёт пёс твоей подруги.       — Сука! — орёт Костя. — Влад, иди нахуй отсюда, у меня от тебя крыша едет!!!       — М-м-м, милый, у меня тоже от тебя крышу сносит… — я с улыбкой целую его, и он отвечает.       Охуеть, я думал, отшвырнёт меня и побежит блевать. Похоже, он решил, что про пса я пошутил. Вот и отлично, пусть так и думает. А то действительно больше никогда мне ничего не даст.       Лежу рядом со спящим Костей и смотрю в потолок. Он тёмный; никаких лишних теней, никакого искажения, как тогда с дорогой. Так ничего и не принял, хотя таблетки лежат в кармане валяющихся на полу джинсов — целых три штуки. Наверное, Костя прав — мне хватит. Трахаться с человеком куда приятнее, чем с обезьянами — даже если это ненастоящие обезьяны. Я не хочу больше влипать во всякое ебучее дерьмо...       Но теперь я лучше контролирую себя. Мира узнал за пару минут. Про того человека на остановке сразу знал, что глюк. Я больше никуда не влипну.       Сон не идёт. Перелезаю через Костю и иду курить. Мне мерзко от себя, я — отвратительный человек, я испортил жизнь своим родителям, я докатился до того, что совратил пса, и меня ничуть не оправдывает то, что я видел вместо него Сашку.       Сашка… блядь… Если бы он мог знать, чем стал его бывший парень, он бы пошёл к гипнотизёру и стёр бы себе память.       О, нет… Нет. Саша не трус, как я; он может смотреть правде в глаза. Я втягиваю оставшуюся половину сигареты до самого фильтра, до лёгкого, но неприятного ожога в горле, и швыряю бычок вниз.       Костя живёт на двадцать первом. Бычку лететь и лететь. Я бы летел быстрее.       Я наклоняюсь и слежу за траекторией бычка, сначала реальной, а потом — воображаемой, потому что его быстро становится не видно. Закуриваю ещё. Мне нужно успокоиться, нужно чем-то подпитаться, нужна энергия…       Обшариваю Костин холодильник, там полно еды, но от одного вида какой-нибудь колбасы или молока хочется блевать. Шоколад, мне нужен шоколад, тающая энергия в чистом виде; что-то, что не встаёт комом в горле.       Шоколада нет.       Я докуриваю всю пачку. Голова идёт кругом. Спать не хочется. Хочется прыгнуть вниз.       Уходя с балкона, я запираю дверь и задёргиваю занавеску, чтобы не тянуло. Проверяю Костю; он ещё спит.       Я хочу с кем-то поговорить. Но я не могу звонить коллегам в три часа утра…       Съедаю сразу две таблетки и сижу, изучая кухню. Стены ровные. Ни теней, ни монстров. Смешной Костя.       Вот только мух становится странно много. Они ползают по стенам, чёрные, медленные и толстые, будто вылезшие из стапелии. Откуда в чистом Костином доме столько мух, он что, кого-то убил?!       Я ненавижу мух. Я боюсь их. Аккуратно встаю и иду к выходу боком, стараясь не терять их из поля зрения, чтобы ни одна не успела сесть на моё голое тело или, что ещё хуже, запутаться в волосах. Они ползают и иногда перелетают с места на место, и жужжат низко и пугающе отчётливо, будто находятся возле самих моих ушей, готовясь залететь внутрь. Меня передёргивает; я убегаю и прячусь в ванной.       В ванной мух нет; включаю воду, чтобы не слышать жужжание за дверью, и вдруг вижу, что в матовой душевой кабине кто-то стоит. Тёмный, явно в одежде.       — Хэй? Ты кто? — настороженно спрашиваю я. Будь человек голым, я бы решил, что это Костя или какой-то его любовник, но он одет, в душевой кабине — одет…       Мне страшно.       Выключаю воду. Человек в кабине будто шевелится. А вдруг это разложившийся труп? Покачивается там, привязанный, повешенный… почерневший.       — Ты кто? — мой голос ещё выше, чем обычно, я стараюсь не сорваться на визг. Тёмная рука медленно тянется к дверце кабины и открывает её.       Лишь мельком успеваю увидеть без матовой перегородки чёрное, косматое, многорукое нечто, прежде чем вышибаю дверь ванной комнаты с ноги и несусь к выходу из квартиры. Меня ловят, хватают сзади, мокрые руки облепляют всё тело, их много, они даже страшнее всяких мух!.. я рвусь прочь, безостановочно ору, и чёрная рука зажимает мне рот.       Руки, превратившиеся в жёсткие мохнатые щупальца, проникают сквозь мою кожу, ныряют прямо в мясо, пронзают кишки. Больно, так больно, будто меня рвут на куски. Щупальце, зажимавшее рот, проскальзывает в горло, движется там и душит. В глазах чернеет.       Когда я прихожу в себя, мне безумно страшно открыть глаза, и я лежу, плотно сжав веки, пока не слышу Костино нервное:       — Влад, я больше не дам тебе ни одной таблетки.       Я начинаю смеяться до истерики. Глюк, всего лишь ебучий глюк!..       Костя успокаивает меня, целует, проникая языком в рот. Я стараюсь не думать о щупальце; из глаз ручьями льются слёзы, я не могу остановить смех, и он отстраняется, чтобы я не откусил ему язык.       — Ну же, Влад, успокойся, это был я, я просто пытался помочь... Никаких монстров не было, отвечаю. И больше не будет.       Я наконец успокаиваюсь. Костя дрожаще улыбается, вытирая мне лицо.        — Бля, как ты меня напугал. Больше никогда тебе это не дам.       Но одна таблетка у меня всё же осталась.       Она так и валяется у меня в кармане до самого отпуска. Я ненавижу отпуска. Работа отвлекает, там много людей, доброжелательных по крайней мере с виду, общительных людей, которые ничего не знают о настоящем мне, которые видят красивую картинку и тем самым помогают мне самому в эту картинку отчасти верить. Плюс на выходных не рванёшь в свой город помогать матери с очередным ремонтом или покупкой и настройкой компьютера — а в отпуске расстоянием уже не отговориться.       Я знаю, что дело не в ремонте и не в компьютере. Просто матери нужен корм, корм в виде меня. С одним Юриком ей скучно, он далеко не такой нервный; и, возможно, теперь, когда они уже развелись, она боится, что он разозлится и уйдёт на этот раз с концами.       Я не знаю. Не хочу думать о них и об их играх в психологическое садо-мазо. Правильная жена-мамочка и ленивый муж-сыночек. Ахаха.       Мне проще поехать к ним «делать ремонт» и принять участие в этих играх, чем смотреть со стороны, оттягивая неизбежное и содрогаясь от всё более злых телефонных звонков. Живым кормом быть проще, чем мне иногда кажется.       И я всё ещё хочу им помочь. Всё ещё думаю, что им нужна моя помощь. Ремонт. Компьютер. Я реально в это верю, даже когда знаю, какая на самом деле «помощь» нужна.       Даже когда не верю, я не жалею, что приехал, не жалею, не жалею, это мой выбор…       Я не хочу никуда ехать.       Хочу просто затусить где угодно, напиваться до отключки, жрать колёса, трахаться с кем попало, и никогда, никогда не принимать входящие вызовы.       Но я это не выберу.       Джинсы уже лежат в дорожной сумке, а таблетка — у меня на ладони. Есть один вечер, чтобы провести его с нелепыми, пусть даже сколько угодно страшными, но не похожими на реальность глюками.       Я глотаю таблетку и таращусь в потолок. Потом взгляд будто что-то притягивает к двери. Будто там что-то есть.       — Лёш, там же никого нет? — спрашиваю я у фарфоровой игуаны.       Лёша смотрит на меня презрительно.       — Ты же ни во что не превратишься, да? — я тяну к нему руку, но его взгляд делается ещё презрительнее, и я убираю руку обратно. — Прости…       В дверях стоит моя мать. Глядя ей в глаза, я понимаю, что Лёшин взгляд ещё довольно мягкий — в сравнении.       — Ты что, обдолбался? Мало мне того, что мой сын — пидор, он ещё и наркоман!!!       — Я… Ты… Как ты тут…       — Как ТЫ тут! Как ты ещё в канаве не сдох! Да и лучше бы сдох!!! ЛУЧШЕ БЫ У МЕНЯ ВООБЩЕ НИКАКИХ ДЕТЕЙ НЕ БЫЛО, ЧЕМ ТАКОЕ УЁБИЩЕ!!!       Я мотаю головой. Я не давал ей ключи. Она даже не знала этот адрес. Кто меня сдал?       Уже не важно. Нет сил выяснять и злиться.       — Мам, извини, — убито мямлю я, поднимаясь на ноги. — Мы сейчас поедем, и я помогу тебе с комп… с ремонтом…       Мысли путаются. Снова мотаю головой, отводя взгляд. Её глаза, светлые, ледяные, ищут мои, чтобы высосать остатки жизни. Будто там ещё есть что высасывать.       Из её рта вырывается прозрачно-голубой раздвоенный язык; он охватывает мою шею в несколько рядов и сжимает.       Она ненавидит меня. Хочет меня убить.       Я не хватаюсь за этот язык, не пытаюсь освободиться. Теперь я точно останусь на обочине. Меня не увезут с собой, я больше никогда не буду мешать, меня не будут проклинать и ненавидеть…       Когда я прихожу в себя, действие таблетки уже закончено. Я ощупываю ледяной рукой шею — следов от языка нет, разумеется. И удушение, и приезд матери мне просто примерещились.       С трудом собираю себя в кучу и встаю с пола. На телефоне — пропущенный от матери. Лёша смотрит внимательно и спокойно. Отпуск начался.       Костя может не беспокоиться — я больше никогда не попрошу у него таблетки.