На краю грозы

Франческо входит в штаб с неприятным чувством дула между лопатками, как будто там уже нарисован круг. — Как ваше здоровье, герр Пацци? Вчера вас не было, — радушно интересуется дежурный.  — Уже все в порядке, благодарю.  В газетах до сих пор тишина, значит, тело не всплыло. Франческо ловит себя на том, что карандашом отстукивает ритм танго из той кофейни.  — Герр Пацци? Слышали новость?  — Какую? Мы взяли Афины? Или вы взяли Лондон? Полковник грозит ему пальцем и качает головой. — Чета Веспуччи исчезла из города. Горничная утром получила конверт с расчетом за службу, а мадам Симона с мужем как будто испарились.  — На месте мужа мадам Симоны я тоже захотел бы увезти ее поскорее и подальше, — ухмыляется Франческо.  Под приглушённый смех Франческо достает портсигар, а когда поднимает голову — Джулиано в дверях сверлит его ненавидящим взглядом.  *** Джулиано мрачен, и окружающие смотрят на него с некоторым сочувствием. Франческо угадывает — или додумывает — что спал он тоже плохо, а движения рук чуть более быстрые и нервные, чем обычно. — Пойдёмте с нами, герр Пауль, вам надо развеяться, — приглашают его офицеры.  — Прошу прощения, господа, не сегодня, — Джулиано откланивается. Франческо привычно выжидает и идёт следом.  Людей на улицах ещё много, но Джулиано оглядывается, не доходя до моста. — Что тебе надо?  Франческо смотрит на него, тянет время, пока не ловит в глазах зарождающееся знакомое бешенство. — Поговорить с тобой.  — Говори. — У тебя дома.  — А больше ты ничего не хочешь? — по всему виду Джулиано видно, как ему хочется отвесить Франческо новую пощёчину.  — Поверь мне, ты не хочешь этого слышать на улице, — шепчет Франческо, наклонившись к уху, и оно вдруг розовеет, как будто шепот может обжечь. Джулиано дёргает плечом, отворачивается и молча идёт вперёд, не оглядываясь. Франческо не отстаёт и смотрит на светлые волосы, на воротник мундира.  Почти так же он шел за Веспуччи и выбирал, в лицо или в затылок.  По спине проходит холод. Карман оттягивает вальтер.  Франческо присягал Италии. Как верный ее подданный, он может выстрелить и предъявить донос Веспуччи. Нет, даже должен. Проклятое танго, отдающееся в ритме их шагов по улице!  Джулиано шагает, ни о чем ещё не подозревая, а рука Франческо в кармане налилась свинцом и неподъемно тяжела. До самой лестницы, тоже до третьего этажа, до дверей из черного дуба.  Франческо много раз бывал в доме Медичи во Флоренции, но в комнате Джулиано — никогда. Теперь он оглядывается, а Джулиано швыряет перчатки на стол. — Говори, Пацци. Франческо снимает плащ, аккуратно вешает на стул у обеденного стола и садится на другой.  — Можешь передо мной больше не притворяться, Медичи. Я все знаю. — Ты опять за свое?!  — Я и раньше не очень верил в твои сказки. И не рассказывай мне про Эльзас, я там был. Так что, герр Пауль? Или «Олень»? — Франческо называет вычитанный из доноса позывной Джулиано. — Будем ходить вокруг да около, или мне ещё поговорить с тобой о том, какую роль на самом деле играл в вашем трио Марко Веспуччи? У Джулиано так отливает кровь от лица, что глаза кажутся пронзительно голубыми, а на шее быстро-быстро бьётся жилка. — Что ты знаешь о Веспуччи?! Где он?! — Неважно, что и откуда. Знаю. Ещё я знаю, на каком верном пути твой брат.  Джулиано садится напротив. Франческо смотрит было ему в лицо, но почти сразу же отводит взгляд.  В углу комнаты пианино — зачем? И кажется ли ему, что в комнате пахнет дымом, будто тут жгли бумагу? — А что, если я просто убью тебя, Пацци? — пока он отвёл взгляд, в руках Джулиано оказался пистолет. Франческо вынимает из кармана свой — Джулиано напрягается — но Франческо просто кладет его на стол.  — Ну попробуй, — Франческо даже разводит руки.  Джулиано хмурится, дуло чуть качается вниз-вверх, и второй вальтер падает на стол. — И чего ты хочешь за молчание? Иначе ты бы ведь не притащился сюда?! — Джулиано вскакивает и ходит по комнате, а у Франческо отнимается язык. Ему уже не нужны ни тайны Джулиано, ни чья бы то ни была победа, ни деньги Медичи, которых у них и так, кажется, больше нет. Ничего, кроме самого Джулиано. Всегда. Последние десять лет жизни.  Франческо молчит, а Джулиано натыкается на его взгляд и ярко, внезапно розовеет по самый воротник мундира. — Так ты... Пацци, ты следил и выследил, только чтобы... ?! Франческо дёргает подошедшего Джулиано на себя, тянет к себе на колени, сжимает в объятиях и целует, нет, впивается губами. Джулиано дёргается и пытается оттолкнуть, потом не пытается. — Ненавижу тебя, Пацци, — и эти три слова пробирают сладкой дрожью, как признание. Франческо не хочет знать и не спросит, был ли их роман с Симоной настоящим, или это только навеяно воспалённой ревностью. Он прижимает Джулиано к себе, целует выгнутую шею; Джулиано так демонстративно не отвечает, что Франческо закипает от желания, от злости и обиды.  Отталкивает Джулиано и встаёт сам.  — Слишком высоко себя ценишь. Не за этим. Даже вчера и позавчера, на дороге, Франческо не врал так грубо и нагло, но у Джулиано отливает кровь от лица, сужаются зрачки, сжимаются губы.  Кажется, Джулиано скорее простил бы, если бы Франческо сказал «да». Франческо, не спрашивая, достает портсигар и со второй попытки выбивает пламя из зажигалки. Джулиано стоит рядом, Франческо не глядя чувствует его злость. А потом Джулиано садится напротив, краски уже вернулись на лицо, и взгляд острый, пристальный. — Рассказывай, что ты знаешь и откуда. — Ты не собираешься в Лион? Там сейчас Нери. Он тебя узнает, если увидит. — Пацци. — Вчера, нет, уже позавчера, Марко Веспуччи уговаривал меня отнести в гестапо вот это, — он вынимает окончательно измятый листок. Джулиано бегает постепенно округляющимися глазами по строчкам.  Когда он дочитывает, Франческо находит взглядом раковину, подходит к ней и подпаливает донос; бросает белый закопченный обрывок в раковину вместе с окурком. — Я застрелил его. В доках, когда стемнело.  — Ты?! — Я. С мадам Симоной все в порядке. Наверное. Вчера я отвез ее в Гренобль, у нее были документы на другое имя.  — Куда она пошла?! — Мадам Симона умнее тебя, — усмехается Франческо. — Она решила, что лучше мне знать меньше и не разрешила себя проводить.  — Пацци, — тихо и даже ласково начинает Джулиано, — ты понимаешь, во что ты ввязался? Зачем ты это сделал?! — Понимаю. А зачем, — Франческо усмехается, — может, я тоже пал жертвой чар мадам Симоны? — И ты сделал это все, а потом явился ко мне выматывать душу?! Ну ты сволочь, Пацци! — Это вместо «спасибо»? Сигарета успевает сгореть наполовину, когда Джулиано говорит бесцветно: — Спасибо. — Если тебя все же кто-то узнает? Как Нери?  — Дай мне портсигар, — Джулиано неожиданно протягивает руку, вынимает сигару, держит и, не закурив, сует обратно. — Буду доказывать всем своим послужным списком и горячим убеждением желание служить великой Германии. И громко отрекаться от Лоренцо и всех его дел, — лицо Джулиано сейчас незнакомо спокойное и строгое, как мраморное.  — А Лоренцо вообще знает, где ты? Чем ты занимаешься? — Пацци, заткнись, а?.. Франческо послушно замолкает, Джулиано вертит в руках его портсигар.  — Так чем ты всё-таки занимаешься?  Сейчас очень хорошо видно, что Джулиано — брат Лоренцо Медичи. Франческо немедленно узнает этот трезвый, оценивающий холодок в глазах, которого у Джулиано никогда раньше не было. — Франческо, тебе уже сказали, меньше знаешь — крепче спишь.  — Я уже влез в это и хочу знать. Возможно, я ещё понадоблюсь. Взгляд Джулиано становится ещё холоднее и острее. — Пацци, — а голос обманчиво мягок, — а почему я должен тебе доверять? Ты говоришь, что застрелил Марко и вывез из города Симону, но откуда я могу знать, что все именно так? Что Симона не мертва, что они оба не в гестапо, и ты не затягиваешь петлю на моей шее? Ты никогда ко мне не испытывал симпатии... — Ты — идиот, Медичи, — Франческо встаёт. — Полный. Наверняка у тебя есть возможность узнать, где мадам Веспуччи. И решить, на чем меня проверить. Чао. Он оглядывается на пороге и мельком видит озадаченное лицо Джулиано, но никто не мешает ему забрать из комнаты пистолет и уйти. *** Однажды рано утром Франческо понимает, что провел в Париже целых четыре месяца. Но первый — август — почти не помнит.  До того золотистого, немного пыльного вечера, когда явился Джулиано, и жизнь Франческо тоже словно раздвоилась. Словно он тоже только притворяется замкнутым и сосредоточенным майором Пацци, а на самом деле ведёт свою игру. Это близко к истине. После поездки в Гренобль Франческо всю неделю захвачен новой идеей, оттеснившей даже страх разоблачения. Дома, в немецком штабе, в ресторане и на прогулке он все время примеряет на себя ту жизнь, о которой спрашивал Джулиано. Никогда раньше Франческо не задумывался, что его дипломатический паспорт даёт ему право пересекать границы; что в несгораемом шкафу в кабинете можно хранить не только служебные документы, и что почти во всяком парижском ресторане и кафе два выхода.  Иногда ему хочется встряхнуть Джулиано за плечи и выругать: что ты себе позволяешь?! Какого черта играешь с огнем?! Почему пьешь в кабаре, куда тебя тащат «забыть пропавшую любовь»?! Франческо молчит и держится на подчёркнутом расстоянии от Джулиано. И порой — чем дальше, тем чаще, — ловит на себе его взгляд.  Как было велено, Франческо ещё раз посетил Лувр, постоял перед старыми итальянскими картинами. На этот раз в наклоне женской головы и переливе волос чудится сходство с Симоной. Вернуть это домой, во Флоренцию? А почему бы и нет, только будут ли они там в большей безопасности? Одна бомба в крышу, один пожар... Ветер, рвущий пальто мадам Симоны, тяжёлый чемодан, — неужели она не понимает, что обречена?! На что она надеялась, на что надеется Джулиано?! Прошел слух, что герр Молотофф, как говорят немцы, в Берлине. Не превратится ли ось Рим-Берлин в треугольник? Чистое безумие, и Медичи — безумцы. Рейх победит, иначе не может быть, этот железный вал раздавит любое сопротивление, так пусть Джулиано хотя бы объяснит, ради чего идёт на верную смерть!  Париж поздней, предзимней осени теряет краски, и только свастика на знаменах реет над ним темной птицей. Россыпи света за дверьми ресторанов особенно тянут к себе в эту пору, и Франческо поддается их призыву.  Джулиано снова пьян, но чем больше он пьет, тем больше молчит. А иногда Франческо ловит подозрительно трезвый взгляд и сомневается, что Медичи вообще берет хмель. — Не забудьте, что с вас завтра обед, герр Пауль, — небрежно и громко замечает Франческо, и прежде, чем Джулиано успеет открыть рот, поясняет соседям, — герр Экхарт решил возобновить уроки итальянского. — Прекрасно. Давно пора было примириться, господа, хотя бы ради скорого Рождества! Джулиано меряет его сердитым взглядом, а Франческо весело.  *** — Ну ты и сволочь, Пацци, — сердито, но не зло бросает Джулиано на следующий день. — Все обернешь к своей выгоде?! — Я же Пацци, — соглашается Франческо. Пугать теперь нечем, сам влип не хуже, но Джулиано все ещё ведётся на его требования. Радио неподалеку громко вещает по-немецки, приходится наклоняться друг к другу, зато и их никто не слышит. Франческо ещё подбирает слова, но неожиданно первым спрашивает Джулиано: — Ты же был дома? Что-нибудь слышал? О моих? — Слышал, но не дома, я не был во Флоренции. Нери в Лионе рассказал. За голову Лоренцо назначена награда. Если, конечно, его смогут достать из Альп. Лицо Джулиано теплеет и светлеет так, словно Франческо ему сообщил о свадьбе Лоренцо, не меньше. — Не сомневайся, ее ещё удвоят, — Джулиано улыбается ехидно, но глаза ещё сияют теплом. — Да я бы за твоего брата и гроша не дал. Даже с тобой впридачу, — парирует Франческо. — Ваш дом теперь собственность города, но цел. А про остальных ничего не знаю.  — Спасибо, — Джулиано вздыхает и замыкается снова. — Значит, Альпы...  — Да там можно годами плевать сверху, — дядины рассказы про укрытия в пещерах в прошлую войну надоели Франческо хуже касторки. Как будто дядя лично вырубил каждую из пятидесяти пещер и одурачил в них все немецкое войско в одиночку! — Хотя откуда тебе знать, твой отец ведь сидел дома. — Пацци. Где и когда Джулиано научился вместо крика и угроз так смотреть? Франческо видал вещи пострашнее, но все же замолкает. — Ну? О чем ты хотел поговорить? — Джулиано смотрит всё ещё холодно. — Чем я занимаюсь, я тебе все равно не скажу. — Не об этом. Лучше скажи мне: зачем? У тебя же было все! И было бы все до сих пор, если бы ты хотел!  — Ты не поймёшь, если до сих пор не понял. — А ты объясни, — Франческо пробует кофе и откидывается назад, демонстрируя, что настроен на долгий разговор. — Почему ты пошел в армию? — Я тебя спрашиваю не о себе.  — А все же? — Может быть, мне стало скучно, — Франческо пожимает плечами. — Не ты ли говорил, что не понимаешь, как можно провести жизнь в банке? — И как тебе война? — нет, Джулиано не смеётся.  — В горах холодно. В бою жарко. А в человеке очень много дерьма, — Франческо допивает кофе одним глотком и смотрит глаза в глаза. — Ты слышал когда-нибудь про Орадур? — тихо спрашивает Джулиано. — Где это? В Африке? В Испании? — Значит, не слышал. Ну ладно. Ты веришь в победу Германии? — Наверное, — Франческо пожимает плечами. — Я иногда тоже верю. И просыпаюсь в ужасе. Но даже если это случится, я до конца своей жизни буду бороться против. И это борьба не против Италии, Пацци, это борьба за нее. За то, чтобы спасти ее от чумы.  — Ты наслушался своего брата. — Потому что я ему верю. И тем, с кем я говорил после него. А ты веришь своему дяде, Франческо? Или дуче? В самом деле? — Я никому не верю, — как странно, он почти теми же словами говорил Симоне в машине ночью. — И тебе, кстати, тоже.  — Тогда почему ты не сдал меня? Не ради же моих прекрасных глаз, в самом деле, — Джулиано усмехается, а Франческо смотрит в окно, чтобы не смотреть в лицо. В его красивые, слишком красивые, слишком синие глаза.  — А ты поверишь тому, что я скажу? Я же Пацци!  Обед они заканчивают в молчании. *** — Франческо, заведи собаку, что ли, — недовольно ворчит Джулиано через пару дней, пока они ждут заказанный обед. — Собаку? — Я не хочу выглядеть идиотом, который за полгода не может выучить итальянский! Когда тебе понадобится со мной поговорить, будем гулять с собаками. — И ты заведешь? — посмеивается Франческо. — Почему бы и нет? Франческо надо не торчать в Париже, а навестить северо-запад Франции, но он тянет, находит себе другие дела, заодно пишет советы для Нери — дядя будет доволен. В Париж приехал Пигоцци от Фиата и отправляется в рейд по автозаводам — Франческо даёт ему с собой пару рекомендательных писем. Будь за этим столом Лоренцо, он бы сейчас сам говорил, убеждал, уговаривал, и Франческо сперва возненавидел бы его, потом согласился и, возможно, снова возненавидел после. Джулиано обрывает все расспросы и отмалчивается, и тем больше Франческо хочется знать. И действовать. — Если Гренобля тебе мало, проверь меня на чем-нибудь ещё, — предлагает он на крыльце. Вскользь, будто о мелочи. — Я поговорю, — туманно отвечает Джулиано и поднимает голову вверх, к небу, словно ответ должен прийти прямо оттуда. Там тучи, и глаза Джулиано отливают серым. Как крылья самолётов, иногда полосующих парижское небо, как выпущенная пуля.  *** — Нам надо поговорить, Франческо, — от шёпота позади встают дыбом все волоски на шее и спине.  — Так срочно? — Франческо оборачивается неспешно.  — Завтра воскресенье. Приходи к тому же фонтану в обед, — Джулиано не ждёт его ответа. И Франческо очень, очень хотел бы это проигнорировать, но уже знает, что придет. *** Сырым зимним днём у фонтана Медичи намного меньше людей, можно не играть в прятки. Музыка не играет, карусель убрана, сквозь голые ветки видно намного дальше, найти уединение сложнее. Они молчат, пока идут, Франческо смотрит на непокрытую голову Джулиано, на то, как он, не снимая перчатки, поправляет воротник, будто ему жарко.  — Ты хотел со мной поговорить? — вокруг уже почти никого, не считая фигур вдалеке.  — Ты знал, кстати, что изначально Симона вышла замуж за Марко, чтобы они могли без подозрений вместе переезжать? — невпопад спрашивает Джулиано. — Откуда? Мадам Веспуччи мне не исповедовалась.  — Когда двое людей живут в одной квартире и заняты одним делом... Марко был предан ей и нашей работе, но сперва работе, а потом ей. Ты не знаешь, через какие передряги он уже проходил раньше. Я бы никогда не поверил, что он способен настолько сойти с ума от ревности, чтобы предать все. Джулиано смотрит вниз, пока говорит, и переворачивает целые пласты листьев. Пахнет лесом, холодом. Франческо закусывает губы, понимая намек. — Ты хотел со мной поговорить о Веспуччи? — Нет, — Джулиано оглядывается, садится на лавочку посуше и запрокидывает голову, глядя вверх. Франческо садится рядом, ждёт и наконец не выдерживает. — Ну?! — Ты ведь можешь уехать по своим делам в другой город? — Могу. Зачем? И куда? — Согласен ли ты поехать туда, куда я скажу, — Джулиано смотрит в упор с прищуром, каждое слово четкое и короткое, — и привезти одну вещь? Не спрашивая, что это, и зачем. — Да, — Франческо не думает долго. Ни одной лишней секунды. Ресницы Джулиано взлетают, он переводит дыхание, и только сейчас Франческо понимает, чувствует, как он напряжён. — Куда надо ехать? — В Брюссель. Можешь? — Да.  — Франческо, я отдаю тебе в руки свою жизнь, — у Джулиано быстро-быстро бьётся жилка на виске. — У меня нет другого выбора. Так что если ты хочешь меня подставить, лучше застрели прямо здесь. Потому что в гестапо я надеюсь не попасть никогда, а если попасть, то уже мертвым. Думаешь, я струсил или преувеличиваю?! — Нет. Но... — Это ад на земле. И да, я боюсь: я видел людей после гестапо. И... трупы. На войне у тебя есть шанс выжить, но не там.  Франческо сжимает руку Джулиано невольно, но ее не отнимают. Перчатка к перчатке, а Франческо надо почувствовать живую кожу, живое тепло. — Джулиано, а на кого ты работаешь? На Союз? Британию? Французских коммунистов?  — А кто тебе больше нравится? — Джулиано втягивает воздух и возвращается из мрачного раздумья в окружающую действительность. — Никто. Но хочется знать, ради кого я сую голову в петлю, не ради тебя же, — Франческо беззастенчиво смотрит в глаза. — Ради Флоренции? — серьезно предлагает Джулиано. — Подойдёт. Так что я должен привезти?  — Чемодан. Завтра я тебе скажу, где и как его забрать. И если ты попадешься по дороге, возможно, твой статус защитит тебя от немецких допросов. Но не от итальянских, а у нас тоже умеют спрашивать, я знаю.  — Чемодан, — вслух размышляет Франческо. — Взамен того, который увезла мадам Веспуччи? Радиопередатчик? — Пацци, ты что, залез в него?! Ну ты... — Я его нес, — усмехается Франческо. — Дамское белье столько не весит, даже если в него завёрнуты бриллианты.  — Меньше знаешь — дольше проживёшь. Может быть, — Джулиано глубоко вздыхает и снова запрокидывает голову, глядя в просвет между облаками. Уже расслабленно, даже съезжает немного вниз по скамейке. Франческо смотрит сбоку. Кто вообще может посчитать глаза Джулиано немецкими?! Небо в Германии голубое, и глаза у немцев голубые. А у Джулиано — синие, как небесный покров над Тосканой. *** Дорога с утра обледенела, Франческо снижает скорость. Скоро Рождество, а за ним новый, 1941-й, год. Что он принесет? Можно было выехать не с рассветом, а позже, когда пригреет солнце. Можно было бы совсем не торопиться, никто не проверит, сколько он ездил, но Джулиано ждёт. — ...Под каким предлогом ты поедешь? — Это не предлог. Бельгия — это уголь. Италии очень нужен уголь, герр Экхарт. Я постараюсь договориться о самых выгодных условиях. И устроить так, чтобы расчеты шли через филиал банка Пацци, — Франческо сплетает пальцы замком и наслаждается лицом Джулиано, непроизнесенным, но очевидным «ну ты сволочь». Сегодня почему-то приглушили радио, но их привычный угловой столик удобен тем, что незаметно к нему не подойдёшь. Приходится понижать голоса. — Ладно. Слушай... Слушай, а не записывай!  Франческо три раза повторяет номер камеры хранения на вокзале и код, пока Джулиано не кивает.  — И постарайся держаться подальше от улицы Атребат. Там сейчас опасно. Если ты хотя бы попадешь под подозрение... Если вдруг что-то пойдет не так, запомни: я попросил тебя забрать чемодан, пользуясь оказией. Что в нем, ты не знаешь, не открывал и не спрашивал. — Ты идиот? Меня, ты сам сказал, вышлют домой, а там много чего может произойти. А вот тебе прямая дорога туда, куда ты не хочешь! — Сам идиот, Пацци. Делай что тебе говорят, или не ввязывайся в это!  Франческо хмуро смотрит на точно так же уставившегося Джулиано, а мысли вдруг перескакивают в сторону.  Они не говорили ни о поцелуе, ни о сцене в туалете ресторана. Джулиано, кажется, решил, что Франческо его высмеивал, и предпочел об этом забыть. А Франческо втайне пару раз успел пожалеть, что отказался от того, что само шло в руки. Джулиано бы позволил — пожалуй, все, что можно себе представить, но лучше не представлять, чтобы держать себя в руках. И если бы он при этом был хоть немного живее! Не таким замкнутым и неподвижным! — Будешь меня ждать, Медичи? — Франческо усмехается, превращая вопрос в иронию.  Джулиано поднимает глаза вверх и раздражённо вздыхает.  — А ты как думаешь? Если ты не вернёшься, придется, пожалуй, застрелиться.  — О Мадонна, Джулиано, я разделяю твои чувства, но зачем так драматично! — Porca puttana! — Zum Teufel! Следи за языком, герр Экхарт!  Джулиано хохочет безудержно — как и сам Франческо. До слез, как должно быть, не смеялся очень давно, и этот смех снимает тяжесть с плеч, а между лопатками исчезает ощущение прицела. — Чтоб тебя, Пацци, — Джулиано вытирает глаза салфеткой, вздыхает и обещает серьезно, не отводя взгляда. — Конечно, я буду тебя ждать, что мне ещё остаётся?.. *** Франческо бывал в Брюсселе до войны и легко находит дорогу к банку: первым делом, ещё до того, как выбрать отель. — Остановитесь у меня, синьор Франческо? — предлагает управляющий. — Благодарю, но нет. Возможно, уезжать я буду рано утром, не хочу беспокоить.  Франческо смотрит на карту города: от вокзала до той улицы, куда Джулиано велел не соваться, всего четыре километра. Час медленной прогулки даже для хромого. Он мысленно проводит линии к банку и получает неровный треугольник.  Чемодан надо забирать в последний момент перед отъездом. Франческо отбрасывает липкий страх и сосредотачивается на переговорах. — Боюсь, ничем не могу вам помочь, синьор Пацци, — бельгиец качает головой. — Хотел бы, но не могу. У нас нет свободного товара. — Ваши заводы и шахты работают. — Немцы нарушают договоренности, — собеседник ловит вопросительный взгляд Франческо и сухо поясняет, — это не политическое заявление. Это экономическая правда. Было обещано, что мы будем работать на нашу промышленность, но нас вынуждают делать то, что нужно Германии. Наши рабочие уезжают работать туда. Добровольно... Пока что. Но там их семьи питаются не по карточкам. Так что я ничего не могу вам предложить, а если бы и мог, мне бы этого не позволили.  Франческо уже прошёлся по улицам Брюсселя и ощутил разницу. Брюссель щетинится: молча, но упорно. Штыками патрулей, взглядами жителей, острыми крышами — даже воздух кажется более морозным и колким. Каково здесь было бы Джулиано, легче? Или наоборот? — А если бы позволили? — цепляется Франческо за последнюю фразу. — У меня есть кое-какие знакомства в интендантстве.  Вероятно, Джулиано больше годится быть военным, но торговаться Франческо однозначно умеет лучше. И не без тайной гордости пожимает в итоге руку собеседнику.  *** Утро или вечер? Утром меньше людей, но патрули ещё свежие и бдительные. Когда их сменяют вечером?  Франческо прогуливается вдоль улицы неспешно, как честный человек, выбирающий место, где поужинать. Мундир или костюм? Мундир вызовет меньше вопросов, но итальянские погоны, единственные здесь, привлекут внимание. — ... Оглядись на всякий случай. Хотя ты все равно не заметишь хвост, если они не будут совсем идиотами, — безнадежно вздыхает Джулиано. — А ты заметишь? — огрызается Франческо. — Да, — Джулиано отвечает спокойно, без бравады. Бесит этим ещё больше, но спорить хочется меньше.  На войне можно расслабиться между боями, поговорить, выпить. Джулиано — понимает теперь Франческо — даже во сне не имеет права забыться. И такую жизнь он хочет для себя?! На войне Франческо почти не боялся, слепо не веря в собственную смерть. Не боялся, когда вез Симону в Гренобль, но сейчас холодный пот щекочет спину.  Он садится на лавочку, закуривает и небрежно поглядывает по сторонам. Поодаль ресторан и закрытый книжный магазин; рядом на другой лавочке немецкие солдаты — видимо, отдыхают; старичок спит под шляпой. Или не спит, а тоже... наблюдает?  Три девушки совсем близко. Франческо уже обращал на них внимание раньше из-за неестественно яркой рыжины волос у одной. Парик, краска? Симона, или Новелла, или как бы она сейчас себя ни называла, — боялась ли она?! Заметив его взгляд, девушки шушукаются, хихикают, наконец одна встаёт и направляется к нему. — Герр одолжит зажигалку? — глаза густо подведены. Франческо подкуривает и отворачивается. Девица разочарованно возвращается, покачивая бедрами под коротким платьем. Франческо щурится: а ведь место для наблюдения у них ещё удобнее, чем у него. Чем дольше выжидать, тем хуже. Франческо резко поднимается и входит в вокзал.  Людской поток обтекает его равнодушно и выбрасывает в тихую заводь у камер хранения. Сердце отбивает тревогу дурным метрономом.  Ячейка, код. Толстый коричневый, едва не лопающийся чемодан. Все так просто. Франческо шагает к дверям неторопливо — чемодан тяжёлый. Смотрит поверх голов на патруль у дверей. За несколько шагов до того, как он поравняется, один из патрульных отводит в сторону молодого мужчину с мешком. Франческо сжимает четки в кармане. — Ваши документы, герр.