На краю грозы

— Я сам когда-то дрался на дуэлях, но вы же не студенты, господа! Солдаты должны проливать кровь за фюрера! — полковник потерял свою обычную ленивую невозмутимость. — Это просто пошло, стреляться в Булонском лесу из-за какой-то... Джулиано поднимает мрачный взгляд, и полковник давится словом. — Я понимаю, у вас сердце итальянца, герр Пацци, но ваше звание и положение... Франческо сутулится и смотрит на свои колени. Досаднее всего, что теперь ему приписывают промах с двадцати шагов, и никому не объяснить. Даже Джулиано, наверное, думает, что он промазал! Франческо молча злится и смотрит тяжело. Джулиано отвечает таким же взглядом. — Счастье, что все обошлось. Пожмите руки ещё раз, господа, и прекратите эти глупости. Наши страны — союзники, и в чужом городе мы все должны быть едины! Франческо неохотно протягивает руку и выжимает из себя улыбку. — Оставим разногласия в прошлом? — Нет, Пацци, — одними губами произносит Джулиано и больно сжимает его ладонь. *** Никого не удивляет, что между ним и Джулиано сохраняется напряжённость, не удивляют взгляды, которыми они друг друга меряют. Никто не знает, как это привычно для них. Так было всегда, и порой Франческо по привычке ждёт, что вот-вот войдёт Лоренцо, что за окном будет лазурное небо и безбрежное солнце... За окном осенний Париж и пасмурное небо. В Тоскане в это время ещё можно купаться, а в Париже уже убирают с балконов ящики с цветами. Берлинское радио докладывает о бомбардировках Лондона и морских сражениях. Воющий звук сирены здесь тоже стал привычен. Франческо вместе со всеми регулярно спускается в подвал и — если получается — иногда оказывается рядом с Джулиано. Больше не кладет руку на его пояс, но в тесноте украдкой задевает плечом, бедром — позлить. Джулиано сверкает глазами, но молчит. Франческо больше не пытается за ним следить. Пользы в этом действительно нет, и как ни странно, убедила его именно вспышка Джулиано — вряд ли шпион может себе позволить такую нерасчетливость. *** «Не швыряй деньги в Париже, но если найдешь что-то ценное, купи и присылай, — пишет дядя. — Хотя почте верить нельзя, привезёшь сам, когда приедешь в отпуск». Франческо читает возмущение дяди «мафией» в правительстве, которая не даёт ухватить выгодный подряд; легко понимает сказанное между строк. Дядя всегда рад упрекнуть, что Франческо оставил на него, пенсионера, семейные дела, а сам сейчас «развлекается в Париже». Франческо прекрасно знает, что выдрать у дяди из-под контроля дела не под силу даже бультерьеру, но все равно читает, погружаясь в воспоминания, и ещё надеется найти упоминание о Гульельмо. Но нет — как будто у Франческо никогда и не было брата, а у дяди второго племянника. Дядя бы не сомневался ни минуты, сообщать ли в гестапо, что герр Пауль Экхарт вовсе не Экхарт и не герр. Франческо хмурится: в слухи о гестапо он верит только вполовину, но если вдруг окажется, что Джулиано в чем-то замешан... Франческо убьет его тогда сам, и рука не дрогнет. Под вечер Джулиано так же, как все, устало моргает и кивает в ответ на вопрос, не легче ли патрулировать улицы, чем заниматься бумагами. Знаменитые немецкие порядок, точность и аккуратность восхитили бы даже дядю; отчёты о состоянии завоёванной территории подшиваются для будущих историков великой Германии. Всё взвешено, учтено и определено до последнего борделя — проверку с санитарным инспектором следует провести в течение трёх дней. — Тоже приятное разнообразие, не так ли, герр Экхарт? — Воздержусь, — коротко улыбается Джулиано. — Здесь достаточно работы. — Верно, — одобрительно кивает полковник. — Цензурный отдел просил помочь. — С удовольствием. Джулиано не замечает, а Франческо ловит переглядки и перешептывания: действительно, до борделя ли герру Паулю в погоне за несравненной красотой. Джулиано помчался к мадам Симоне, едва вышел с гауптвахты. За его романом все следят, как за кинолентой, а Джулиано даже не пытается скрыть: пожирает мадам взглядами в ресторанах, посылает ей огромные букеты, провожает до автомобиля. Франческо слегка утешает только то, что красавица Симона не торопится падать в объятия Джулиано и везде появляется с мужем. То, что самому Франческо в этом кино приписывают роль отвергнутого поклонника мадам Симоны, его интересует мало, зато возможный успех Джулиано почему-то злит до зубовного скрежета. — Получил письмо от дяди, — небрежно сообщает Франческо, встретив Джулиано в коридоре. — Между прочим, я ему писал, что встретил тебя. Это ложь, но у Джулиано вздрагивает жилка на шее. — Ты все сказал, Пацци? — яростный взгляд вспарывает накопившуюся горечь. Джулиано отодвигает его плечом, чтобы пройти, а Франческо кладет на плечо руку и разворачивает лицом к себе. — Что, даже не пойдешь со мной выпить? За будущую великую победу Италии над Грецией, а, герр Пауль? За дружбу фюрера и дуче? — Убери руки, Пацци, — когда Джулиано зол до последней степени, у него очень ровный голос. — Или я тебя убью. *** Поезда ходят медленно, Франческо успевает разглядеть проползающие за окном деревья и здания. Яркое солнце ласкает взгляд, но на остановках в вагон врывается ноябрьский холод. Если бы не рана, Франческо предпочел бы поехать на машине, но два дня за рулём по горам — сомнительное удовольствие. Попутчиков в купе двое: один — плотный, приглаженный швейцарец, коммерсант, торговец плащами — едет до Лиона. Это все он немедленно рассказал о себе, едва Франческо назвался представителем экономической комиссии — видимо, в расчете на выгодную сделку, но Франческо разговор не поддержал. Второй — немецкий офицер, светловолосый, молчаливый, все поправляет воротник и часто кашляет. Болезнь, рана? На петлицах у него дубовые листья — как у Джулиано. *** — ... Надолго вы домой, герр Пацци? — Не домой. В Турин. Возможно, на неделю, но это зависит не от меня. — Но ведь Турин — Италия! — Да, но не дом. Дом — это Флоренция, — Франческо краем глаза смотрит на Джулиано и замечает короткий взмах ресниц. — Лучший город. Поддеть ещё?.. Но доброжелатели находятся и без него. — Герр Экхарт ведь интересуется итальянским? Наверное, он тоже предпочел бы Флоренцию? — юный лейтенант в который раз простодушно вмешивается в разговор, а потом вспоминает о дуэли, краснеет от неловкости и замолкает. — Гарантирую герру Экхарту во Флоренции самый теплый прием, — Франческо усмехается-таки. — Готов предоставить рекомендации. — Слишком большая любезность, — Джулиано улыбается, хотя наверняка хотел бы задушить. Франческо разглядывает его не без удовольствия. — Когда-нибудь я обязательно загляну во Флоренцию. После войны. — А я хотел бы сейчас оказаться в Берлине, — вздыхает оберст, прекращая пикировку, а Франческо между тем раздумывает, что хотел этим сказать Джулиано. — Герр Экхарт, вы ведь из Эльзаса? Вы бывали в столице? — Давно. Во время Олимпиады. Потом я был в Испании. — Какое совпадение, — Франческо поворачивается к Джулиано. — Я ведь тоже был в Берлине в 1936. Жаль, что мы там не встретились. Джулиано показывает зубы в улыбке, пока все остальные тоже вспоминают Олимпиаду — кто-то видел, кто-то читал газеты. Джулиано исчез из Флоренции где-то между 1935 и 1936, кажется, после начала Эфиопской войны, как будто в воду канул. Медичи часто путешествовали, Франческо не придал тогда этому значения. Оказывается, не в воду, а в Эльзас, если не врёт, конечно. Лоренцо задержался в городе, по крайней мере, точно был в том мае. Франческо живо помнил праздник в честь провозглашения Империи и выражение лица Лоренцо — Медичи не скрывали своих убеждений. После парада Франческо остановился покурить и подошёл к спорящим дяде и Лоренцо к концу разговора. — Это плохо закончится для тебя и твоей семьи, — дядя казался благодушным, но с лица Лоренцо слезла неизменная улыбка. — Это мы ещё поглядим. До встречи, Якопо. Пока, Франческо. *** — Синьор Пацци, не желаете перекусить? — Что? — Я собираюсь в вагон-ресторан, не желаете ли? — швейцарец нетерпеливо поглядывает на дверь. — До Лиона у меня есть время. — Благодарю, нет. Толстяк разочарованно вздыхает и уходит. Франческо щурится на солнце и продолжает вспоминать. *** И вскоре после этого оказалось, что активы Медичи перевели в Швейцарию, а сами они исчезли из города почти незаметно. В Мексику, сказал Джулиано; опять соврал или нет? Франческо узнал об этом позже — летом он был в Берлине. Дядя на Олимпиаду ехать поленился, но ему выдал гору писем и поручений к самым разным людям — от замминистра авиации до торговых партнёров. Теперь Франческо жаль, что он не знал о присутствии Джулиано. С другой стороны — а если б знал, не бегать же было по всему Берлину? Нет, у Франческо ничего не дрогнуло и не откликнулось, когда он мельком оглядывал трибуны — смотреть на гимнасток было интереснее, а отказаться от самолетного полета в нетрезвой компании — важнее. *** Перед Лионом коммерсант возвращается в купе, благоухая ромом, желает всем благополучного путешествия и тяжело выбирается наружу. Немец достает фляжку, делает большой глоток и снова кашляет. Франческо хочет выйти с сигаретой, но проход загородила старуха в черном. — Signor, — кажется, она и на погоны не посмотрела, только в лицо, — aiutami, la prego! — Si, signora, — Франческо помогает ей разместить чемоданы, подтверждает, что едет до Турина. Выходить наружу поздно, и он все же отправляется в вагон-ресторан. Там играет пластинка. За окном вагона куда-то проходит отряд солдат в немецкой форме. Франческо усмехается: кажется, будто блестящие сапоги поднимаются в такт музыке. Каски тоже блестят, стук колес вплетается в танго, поезд убегает все быстрее. Франческо закуривает и гадает, куда офицерская компания сегодня отправится ужинать. К вечеру поезд начинает ползти ещё медленнее: затемнение осложняет путь. Альпы на горизонте — как ночные тучи. Потом в поезде опускают плотные шторы и зажигают свет. Немец спит, старуха в трауре перебирает четки. Франческо выходит в темный тамбур. Там холодно, а небо в окне ещё не слилось с чертой гор. Альпийская линия недалеко, а Малый Сен-Бернар — севернее... *** — Дядя, ты ведь тоже служил в армии! — Франческо только под тридцать решился говорить дяде «ты», и то поначалу запинался. — Это была другая эпоха и другая война! Ты думаешь, армия — это парады?! Дурак ты, племянник. Сейчас время делать деньги, а не лазать по горам с гранатой в зубах! Думаешь, это будет как марш за объединение Италии, как военная прогулка, а потом вернёшься домой героем? Я тебе скажу, когда закончились войны из книжек: между 1914 и 1915! Запретить ему военную академию дядя не смог, конечно. Не один Франческо тогда поступал, подхваченный воинственным пылом толпы. Но зато приложил немало усилий, чтобы Франческо после ранения попал в Париж, в Комиссию. — Заодно присмотришь за французскими филиалами. Хоть теперь не будь дураком и лови момент! После войны, чем бы она ни закончилась, деньги будут нужны ещё больше! — Чем бы ни закончилась? Дядя сжимает губы в плоскую черту и меряет его взглядом из-под тяжёлых век. — Я сказал то, что хотел сказать. А ты болтай поменьше. *** Среди ночи Франческо просыпается от тишины. Вагон стоит, все спят. При свете зажигалки он смотрит на часы: два пополуночи. Франческо выходит к тамбуру — проводник другой, уже итальянский, и шепотом здоровается: — Buonanotte, signor. — Che succede? — Ждём, пока прицепят ещё вагон. — Я успею покурить? — Конечно, синьор. Рабочие только что прошли. Франческо спускается и неловко наступает на больную ногу — шипит и хромает вдоль состава, закуривая на ходу. Товарный вагон стоит, ещё не прицепленный. При свете луны Франческо выделяет взглядом среди рабочих офицерский мундир. — Капитан? — С кем имею честь? — Майор Пацци. В отпуске, — Франческо делает шаг вперед пожать руку и снова оступается на гравии, выругавшись сквозь зубы. — Ничего, благодарю. Это свежая память, заживёт. Так что за вагон, чего мы ждём? — Наши солдаты, майор. — То есть? — Тела. С линии. Министр распорядился, чтобы ребят захоронили дома, в Италии. По затылку пробегает холодок, как будто волосы приподнялись. Франческо кивает и крестится. Через час, не раньше, поезд осторожно трогается, а Франческо поднимает штору и смотрит в темноту. Там, позади, катится смерть. Пока ещё позади. *** Всего за несколько месяцев Турин изменился. Такой же оживленный, как Париж, шумный и деловитый, — но в этом оживлении Франческо теперь мерещится лихорадочная нотка. И здесь, в отличие от Парижа, нет немецких мундиров, а немецкая речь не режет слух. За эти месяцы Франческо говорил по-итальянски едва ли не с одним Джулиано. Синьор Лаццари, глава комиссии, занят. Франческо оставляет адрес отеля и отправляется на прогулку. Первый визит, конечно, — в банк. Может, Турин и не Флоренция, но филиал банка Пацци — почти что дом. Франческо не управляющий теперь, а только совладелец и наследник, но его здесь хорошо знают. — А это зачем?! — Франческо открывает шкаф. По полкам аккуратно разложены противогазы. — После бомбежки все ими обзавелись — за любую цену. Говорят, у англичан есть газовые бомбы, вы не слышали во Франции, синьор Франческо? — Не слышал. Газ сейчас больше не применяют, — Франческо уже знает о налете на «Фиат». — Хотелось бы. Между прочим, противогазы по цене сейчас просто бриллиантовые! Вы поедете во Флоренцию, синьор Франческо? — Нет. Я оставлю здесь письмо для синьора Пацци, передадите с ближайшим отчётом. Дядя будет недоволен, что он не отчитался лично, но Франческо давно не восемнадцать, чтобы мчаться по первому требованию. Он пишет письмо и пьет кофе — все ещё лучший в мире. К французскому он так и не привык, а в Германии хорошего кофе нет тем более. Как и тосканских сигар. Они и в Турине редкость, но Франческо знает, где их достать, — сразу ящик, чтобы не перебиваться «Житаном». *** Камилло Гросси, заместитель главы комиссии, встречает Франческо в кабинете. В июле он навещал дядину виллу; в августе поздравлял Франческо с майорским званием и парижским «отпуском». — Так что нового в Париже? — генерал Гросси выглядит усталым, но усы бодро поднимаются вверх. — Не знаю, с чего и начать, Франческо, похвалить тебя или поругать. Твоим отчётам банковские позавидуют, но этого мало! Мало за два с лишним месяца! Я понимаю, ты не везде можешь поехать сам — найди толкового человека, хоть отсюда, хоть из местных! Я ведь тоже не могу разорваться, следить и за нашими трофеями из Франции, и за нашими людьми там же, и за захоронением солдат с линии! Кстати, послезавтра будет торжественная церемония. Франческо, ты должен там быть, считай это приказом. — Да, генерал. — То-то. Так вот, я хочу больше знать о севере и западе Франции. Автозаводами можешь не заниматься, туда «Фиат» пошлет Пигоцци. Ты его знаешь? Скоро он будет в Париже, познакомитесь. Я бы лучше расширил наши полномочия, чем плодить подкомиссии. Слишком много ложек в этом супе, непонятно, кто чем занимается! Так что действуй по ситуации, я на тебя надеюсь. А теперь — что это за безрассудная дуэль?! — Это была частная дуэль, генерал. — У представителя нашей страны не может сейчас быть ничего частного! Я не собираюсь отзывать тебя из Парижа из-за такой нелепости, да, я помню, дуче тоже дрался на дуэлях, но союзники и так смотрят на нас свысока из-за летней кампании и греческого контрнаступления! В этом положении, Франческо, я настоятельно требую не усложнять наши отношения с немцами! Лучше прогуляйся по Лувру и посмотри лишний раз, что ещё можно попросить у немцев из награбленного Наполеоном! В следующем году в Париже снова откроется наше посольство, переговоры будут идти по всем правилам. — Да, мой генерал, — перевода из Парижа сейчас совсем не хочется. По крайней мере, пока там Джулиано. Может, всё-таки поделиться подозрениями с генералом Гросси? Пусть проверят, что там наврал Медичи? — Я в тебя верю. Пока что ты свободен, послезавтра в полдень церемония, потом жди распоряжений. Есть вопросы? — Не по службе. — И? — Вы давно были дома, синьор Камилло? В Тоскане? Усы генерала опускаются вслед за тяжким вздохом. — Я бы отправил туда Адель, подальше от бомб, но она не хочет меня оставлять. Мы тосканцы, Франческо, и должны друг друга поддерживать. Где бы то ни было. *** Франческо стоит в строю без трости, хотя после часа навытяжку бедро ноет. Под ярким солнцем о смерти не думается, и он не бегал от нее в Альпах, просто ему повезло чуть больше, чем тем, кого сейчас покрывают венками. Слушает про ось Рим-Берлин, про союз двух великих империй, про орла, реющего над легионами. Все это он слышит с 1937 года: на плацу академии, на альпийском обрыве перед штурмом, на вручении новых погон; смотрит в восторженные лица с другой стороны площади и не может отделаться от видения скептической усмешки Джулиано. Будь здесь Джулиано, то есть герр Экхарт, он бы сейчас аплодировал и поднимал руку в немецком приветствии, но в видении Франческо, хоть тресни, качает головой и морщится. Что Франческо скажет генералу, если — или когда — Джулиано разоблачат?! Заявить, что не узнал, — невозможно. И ради чего он до сих пор молчит?! Если Джулиано перешёл на сторону немцев, ничего с ним от проверки не случится! «Мы оба тосканцы...» После окончания церемонии Франческо тяжело припадает на ногу, отходя. Генерал Гросси смотрит на него издалека, и немолодой адъютант торопится догнать: — Майор Пацци, генерал просит вас подождать здесь на лавочке. Вы же едете на обед? Он пришлет за вами машину. — Не стоит, я бы взял такси. — Приказ генерала — доставить вас на его машине. — Тогда благодарю, — они садятся на лавочку. Франческо вытягивает ноги и запрокидывает голову, солнце греет лицо. Военные расходятся, площадь наполняют горожане. Двое, старик и старушка в пальто с эмалевой брошкой, усаживаются поодаль, разламывают пополам рогалик корнетто. Франческо косится на них; адъютант перехватывает взгляд и поясняет: — Поляки. Или польские евреи, беглецы. — Вы знаете этот язык? — Я знаю русский. Ещё с той войны. — О чем они говорят? — Прекрасная погода, какое солнце для ноября. В этой стране можно совсем не иметь зимнего пальто и шубы, — адъютант прислушивается и негромко пересказывает. — Беня, но как ты мог забыть свой лучший пиджак в Варшаве? Когда Господь тебя призовет, тебе не будет стыдно, что ты, портной, придёшь к нему без приличного пиджака? Ривочка, главное, чтобы на меня нашелся деревянный макинтош, а если Господь не принимает без пиджака, пусть не призывает, пока я не пошью новый... Вот и наша машина, майор Пацци, пора. *** Знакомый, выворачивающий душу звук настигает в вагоне. Франческо, кажется, единственный никуда не бежит. Это не смелость и даже не привычка — трезвая оценка расстояния до вокзала, толпы в дверях и своей скорости. Но пока сверху носится и воет смерть, рассудок уступает бессвязной молитве всем существом: только не сейчас! Смерть минует вокзал и пути, грохот взрывов далеко. Люди выбираются наверх, постепенно, осторожно снова наполняют вагоны, и с большим опозданием поезд наконец трогается в путь. Пассажиры, ещё испуганные и взбудораженные, обсуждают очередной взрыв на заводе, сложности с бомбоубежищами и английские самолёты. Франческо разжимает ладонь, на коже остался отпечаток чёток — дядиных, на удачу. Сюда не должен доноситься запах, но Франческо отчётливо ощущает во рту вкус пороха, извести и пыли. Поезд снова ползет к горам, но не во Францию — вверх, на север. В Эльзас, где вынырнул из небытия герр Экхарт. *** Кольмар, говорил Джулиано; говорил много и охотно, когда спрашивали, но ничего точного. Экхартов в Кольмаре больше не значилось, по заверениям официанта на вокзале, да и были ли? Джулиано мог соврать даже с городом. «Дядя Клаус» — поди ищи неведомого «дядю», если он существует и если он действительно Клаус! Франческо не следователь, не разведчик, он сам не знает, на что рассчитывает и почему упрямо бродит по улицам, как будто следы Джулиано могут вспыхнуть перед ним огненными знаками. Неширокий ручей, должно быть, очень красив летом, в зелени и цветах. Пестрые домики вдоль кое-где уже украшены еловыми ветвями, хотя до Рождества больше месяца. Бедро ноет, и Франческо уходит через небольшую площадь в глубокую арку, к вывеске пивной, откуда веет вкусным теплом. Людей много, хозяин только кивает гостю и возвращается к пивным кранам. Франческо решил не надевать мундир, чтобы не привлекать внимания, и садится подальше, за узкий столик у окна. Рассеянно листает газету: в Париже в своем кабинете скончался от инфаркта полковник SS... Новый сезон в опере открывает... У доков найден убитым граф... Запах горячей колбасы будит голод, пиво в меру крепкое. Франческо сплетает пальцы, сутулится и прикрывает глаза, мысленно подсчитывая за и против. Зачем он здесь? Найти доказательства вранья Джулиано? И что он сделает, когда их найдет, — предъявит оберсту? А если нет, то... Франческо встряхивает головой, поворачивается обратно к стойке. Замирает, снова смотрит в окно и выходит, оставив на столе недоеденный обед: в доме напротив в витрине большой фотопортрет, а с него сияют глаза мадам Симоны. *** — Месье хочет заказать фото? В рост, по пояс? Один? — Да, — Франческо знает, что его французский плох, но не хуже, чем немецкий, поэтому на смене языка не настаивает. — Ещё не знаю. Есть у вас карточки выбрать? — Конечно, месье, — хозяин фотоателье раскрывает перед ним альбом. Первые фото рассчитаны, видимо, на немецких офицеров. Франческо неторопливо листает, притворяясь, что разглядывает. Семьи, женихи с невестами, несколько видов Кольмара — и наконец со страницы снова улыбается мадам Симона, юная, с простыми длинными локонами, без кольца на пальце. — Это ведь она же у вас там, на окне? — Да. — Красавица. Она живёт здесь? — Нет, месье, эта девушка уже несколько лет как уехала из города, поэтому я и позволил себе выставить ее фото. Все на него обращают внимание. Франческо листает дальше, уже почти не глядя, и тут внутри все вздрагивает. — А остальные у вас тут тоже местные? — Почти все. Когда люди приходят делать фото, им бывает приятно посмотреть на себя и своих друзей. — А это кто? — Хозяин пивной напротив. У него хорошее пиво, месье, можете не сомневаться. — А это его сын? Не похож. — Нет, месье, племянник. Кажется, он тогда как раз вернулся из Америки, а я настраивал новую камеру. Очень хорошо вышло, вот ещё Пауль отдельно, посмотрите, месье, хотите такой же портрет? Джулиано почти такой, каким Франческо его помнит по Флоренции. Волосы длиннее, улыбка шире — пальцы вздрагивают от желания прикоснуться. И ещё на одной Джулиано стоит в группе молодых людей — рукава закатаны, вязаный жилет, подмышкой мяч. Счастливый, как безвозвратное прошлое. — Наш местный футбольный клуб, — поясняет хозяин. — Жаль, что Пауль играл в нем так недолго. Франческо заставляет себя перелистнуть страницу и впервые с момента входа смотрит на хозяина внимательно. — Вы француз, месье? — Да. А вы ведь не немец? — Нет, итальянец. Я здесь по личным делам. Торговым. Его ответ как будто успокаивает хозяина, но Франческо все ещё разглядывает его подозрительно — немолодого, но подтянутого, неуловимо французского в каждом движении. «Пауль». Соседская доверчивость или соучастие? — Вы, наверное, всех здесь знаете с детства? — Знал раньше. Сейчас многие уехали, многие приехали... Месье не торопится? Сюзанна, сделай нам кофе! Да, так вот и этот молодой человек... Клауса я знал с детства, и его сестру тоже. Да вот посмотрите, у меня, кажется, есть фото перед их отъездом в Америку! — Вот это я, Клаус и его сестра, — хозяин достает другой альбом, более потёртый. — А вот она с детьми перед отъездом в Америку. Совсем крохи. Франческо с любопытством смотрит на старое фото. Светлоголовые дети такие ещё маленькие, а фото такое выцветшее, что сходство не уловишь, даже если оно и есть. Женщина ничем не похожа ни на синьору Лукрецию, ни на Джулиано. — Так и остались в Америке, кроме Пауля. В тридцать шестом он вернулся... Или тридцать пятом? Хороший парень. — И снова уехал? Обратно в Америку? — Нет, месье. Тут вышла такая история... Мадемуазель Симона в жизни ещё красивее, верите? — Верю. — А Пауль тоже хорош собой. Только у него ни гроша не было, все дядино, а у Клауса ничего, кроме пивной. Франческо давит ухмылку: вот бы посмотреть, какую рожу на это скорчил гордый Медичи! — Вот ее и отослали к родственникам куда-то в Швейцарию. Говорят, теперь она уже замужем. А Пауль уехал в Берлин, Клаус очень огорчался, что так мало погостил здесь. Печальная история, месье, но все равно они оба были ещё слишком молоды, согласны? Ну так что, выбрали, какой портрет хотите? Могу предложить надпись, для матери или для девушки? — Просто ваше название и адрес. *** В гостинице чистая постель и спокойные постояльцы, никто не мешает Франческо выспаться, но сон не идёт. Навестить пивную повторно он решил с утра, но уже не сомневается, что ничего подозрительного там не услышит. Наверняка Джулиано действительно сошел на берег с американского парохода, а «дядя» будет горой стоять за «племянника». За деньги? Полбеды, если так. Мог Джулиано влюбиться в Симону дважды, в Кольмаре и в Париже? Мог, тем более, что любить чужую жену офицеру намного удобнее, чем бедняку — Франческо до сих пор разбирает смех, — первую красавицу города. Мог он поссориться с семьёй и решить начать жизнь заново? Звучит так глупо и одновременно так в духе Джулиано! А его блестящая служба, — что ж, Медичи любил валять дурака, но дураком не был. Что он там говорил, что начинал в Испании? Наверняка, если расспросить, и на это найдутся очевидцы и свидетели, можно не стараться. Франческо почти готов поверить, и от этого странным образом делается досадно. Да, Медичи — противник, да, дядя Якопо был бы рад их уничтожить, Франческо и сам не раз желал Джулиано оказаться в гробу. Желал, но, положа руку на сердце, этого не хочет. Живой Джулиано намного интереснее. Особенно такой, который нехотя, но все же ловит взгляды и слова Франческо; морщится, но выслушивает его негромкие замечания. Однако, если Джулиано не шпион, все это блеф, это не поводок в руках, а только ниточка и от сильного натяжения порвётся. От собственной досады ещё досаднее — нет, если б Джулиано оказался в Париже с тайной целью, разве это не преступление — укрывать его?! Если Джулиано окажется в чем-то замешан, Франческо убьет его своими руками. Он уже обещал это себе и повторяет снова. Убьет, и рука не дрогнет, как на дуэли. *** У хозяина пивной светлые волосы с проседью и бледно-голубые глаза. Этим сходство ограничивается. Даже меньше — у Джулиано глаза совсем не такие. — Приятно вас снова видеть, месье. Вчера вы так быстро ушли, будто вам не понравилась еда, — Клаус говорит по-немецки с лёгким прононсом. Как Джулиано. — Я обнаружил, что у меня появилось срочное дело. А еду собираюсь наверстать сегодня, — Франческо выбирает время, когда завтрак закончился, а обед ещё не начался, и садится у стойки. Сначала он действительно отдает дань печеному картофелю, а потом заказывает пиво. — Могу предложить вина: белое, но неплохое. Итальянцы редко любят пиво. — Может быть, я из Тироля. — Вряд ли, месье, то есть синьор. Думаю, вы наш союзник. — Ваш? — Итальянский офицер — союзник Германии, разве нет? В отпуске по ранению, верно? — А вы внимательный человек, герр — Франческо вовремя запинается. — Клаус. Просто герр Клаус, все меня так зовут. Быть внимательным в моем деле необходимо. — Тогда угостите меня вашим пивом, герр Клаус, — Франческо не торопится представляться в ответ, но ему неожиданно нравится этот человек. — Прозит. — За Рим и Берлин, — Клаус охотно опустошает свою кружку. — Вы владелец этой пивной? Хорошее пиво. — Да. — И справляетесь здесь совсем один? Неужели у вас нет семьи в помощь? — Я не женат. Сестра у меня далеко, а племянник в армии. Вечером мне помогает разносить пиво работник, а утром я справляюсь сам. Франческо кивает и разглядывает пивную. Неужели Джулиано стоял за этой стойкой, протирал темные деревянные столы, разносил кружки? Франческо бы посмотрел.