Осколки нашей зимы

Дэвина выписали спустя две недели. Ещё по временам, когда на больничной кровати лежал Том, ему осточертели стерильные белые стены, и он был крайне рад выписке – впрочем, рады были они оба. В последнее время Том иногда уходил в себя, но Дэвин понимал, что на это может быть большое количество причин – всё же депрессия покидает человека далеко не сразу, особенно после потери близкого. Он знал это по себе. Также Том часто надолго ходил на кладбище, и предпочитал делать это в одиночестве. Особняк, куда они вернулись, вызывал не самые приятные воспоминания; комнату Тома они вообще не посещали, хоть и знали, что, разумеется, все кровавые следы там были убраны. Дэвин всё чаще думал, что стоит сменить место жительства, и в один момент поделился этой мыслью с Томом – тот, в целом, был солидарен. Дни понемногу начали убегать вперёд, равномерно, но уже гораздо приятнее, чем это было раньше, до попадения Дэвина в больницу; как ни странно, пуля, пробившая его грудь, стала одной из самых лучших вещей в его жизни. Однажды утром, открыв новости, Дэвин обнаружил, что всё пестрит заголовками о смерти Джоанны Тригор. Он замер, читая статьи, одну за другой, и немного хмурясь; Том тихо наблюдал за ним, тоже, видимо, увидев это всё на новостных порталах, но не особо интересуясь вопросом. Причиной смерти Джоанны предварительно был суицид, однако Дэвин очень сильно в том сомневался. Что-то явно происходило, но он слабо понимал, что; тем более когда через несколько дней журналисты начали горячо обсуждать вопросы о наследстве рода Тригор, потому что завещания пятидесятилетняя Джоанна не оставила, и детей у неё не было – только несколько племянников. Дэвин слегка озадаченно следил за всем этим, думая, что раньше бы что-то точно предпринял, однако сейчас не хотел делать абсолютно ничего, кроме как молча наблюдать. Наступил апрель, и вокруг становилось всё теплее; начинало светить солнце, окрашивая мокрую землю в золотистый цвет. В последнее время Дэвин мог видеть, что Том часто выглядел так, будто хочет ему сказать нечто важное, однако всё никак не решается – поэтому он старался быть мягче и осторожнее, чтобы подстегнуть его доверие. В одно утро они гуляли в саду вокруг особняка, не придумав пока ничего интереснее – было приятно греться под лучами весеннего солнца. В определённый момент Том остановился, глядя на чистое небо, а затем обернулся к Дэвину с довольно серьёзным лицом. Вокруг негромко шевелились ветви, и пахло сырой почвой. Дэвин почувствовал сейчас это очень остро, будто включившись в реальность целиком и полностью; он понял, что очень давно уже мир вокруг потерял для него бессмысленную монохромность. – Дэвин, вернёмся в дом? На самом деле, мне уже некоторое время надо тебе кое-что сказать. Дэвин молча согласно кивнул и протянул ему руку. Они шли достаточно медленно, вдыхая приятный воздух и расстегнув шерстяные пальто. Несмотря на отголоски тревожности в груди, Дэвин был терпелив и находился в моменте, когда всё было хорошо – том моменте, который он ждал, казалось, всю жизнь. Когда они вошли в дом и разделись, Том попросил подождать в гостиной, а сам направился в сторону своей старой комнаты; Дэвин проводил его взглядом, не до конца понимая, к чему это всё ведёт, но стараясь унять в себе волнение. Вернулся Том очень быстро – с увесистой сумкой в руках, которую опустил на стол перед ним и расстегнул. Внутри лежали толстые пачки купюр. – Триста семьдесят восемь, – пояснил он. – Думаю, наш контракт подошёл к концу. Дэвин, до этого, не отрываясь, смотрящий на деньги, медленно поднял взгляд. Лицо Тома было непроницаемым, но очень спокойным. Единственным, что он смог сказать в ответ, было короткое: – Не уходи от меня. В текущий момент Дэвин не думал, откуда взялись деньги; всё его нутро защемило ощущением, что нечто важное неумолимо выскользает из его рук. Том молча подошёл к нему и обнял. Дэвин понял, что сейчас готов плакать, уже третий раз за этот год; он почувствовал дрожь в собственных руках, которыми очень сильно сжал Тома в ответ. – Не уходи, хорошо? – Повторил он; в будто чужом голосе ясно прозвучало то отчаяние, которое он чувствовал всем своим нутром, и Том слегка отстранился. – Я не уйду. Дэвин продолжал смотреть в ставшие очень тёплыми голубые глаза неверяще – эти слова далеко не сразу смогли рассеять его тревогу. Том продолжил: – Мне просто надоел этот контракт. Я думаю, его не должно больше быть в нашей жизни, хорошо? Чем дольше Дэвин смотрел в его лицо, выражающее мягкое спокойствие, тем уравновешеннее им ощущалось собственное сердцебиение, пока он наконец не пришёл в себя окончательно и не кивнул. – Да, хорошо... Но, Том, откуда вообще... Он вопросительно уставился на Тома; тот сел, увлекая его за собой, и размеренно и кратко рассказал про письма бабушки Гордона, которые читал всё это время. С этими письмами он направился прямиком к господину Лейтону, чтобы заключить сделку – в общем-то, заинтересовать его он сумел. Проверка почерка одного из самых несодержательных писем Мариэтты доказала Гордону, что они действительно принадлежали его бабушке, а долгий рассказ на пяти листах о том, как Мариэтта положила в чай своему мужу фамильный яд уверил его, что остаток информации, написанной изящными косыми буквами, несёт в себе некую ценность. Поэтому они с Томом рассчитались суммой в пятьсот соргов и разошлись. Дальнейшие действия наследника Лейтонов, а теперь и, по-видимому, Тригоров, были уже следствием всего произошедшего, но Тома не сильно волновали. – Так, что, видимо, я лишил тебя одного врага, и сильно обогатил второго, – заключил Том. Дэвин смотрел на него, абсолютно поражённый, а затем неожиданно для них обоих рассмеялся. – Боже... – Закончив смеяться, он снова обнял Тома. – По-видимому, ты смог переиграть нас всех. Поздравляю. – Он провёл рукам по его волосам и коснулся губами лба. – А теперь давай уедем отсюда к чёрту. Вернее, для начала, к Чарльзу. *** Одним тёплым августовским днём, стоя на широком балконе небольшого, просторного дома, вид с которого открывался на зелёный сад, где пестрели разноцветные клумбы, Дэвин и Том, не сговариваясь, вспомнили прошедшую зиму. Тома, возможно, натолкнули на эти мысли яркие пятна цветущих внизу растений – такими же он засадил могилу Джейн. Дэвина же резко кольнуло воспоминанием от того, что рука Тома коснулась того места, где оперировали его лёгкое – видимо, он почувствовал боль, которая изредка возвращалась к нему снова и снова, хоть сам он и совершенно не обращал на это внимание. Та зима, тёмная, хлестающая по лицу мокрым снегом, казалась сном, кошмарным и долгим, но повлекшим за собой неизбежное пробуждение. Дэвин постарался отмахнуться от этих воспоминаний. Том тоже подумал, что всё это не имеет особого значения, кроме той памяти, которую он посвящал Джейн. Практически синхронно они обернулись друг к другу. – Послушай, Том, – сказал Дэвин. – Вообще я хотел подобрать для этого лучшее время и место, но всё никак не мог и не могу. Поэтому вот. – Он достал из кармана небольшую резную шкатулку, которую носил с собой уже который день. – Это сделал мой отец, одно из его увлечений. Том удивлённо посмотрел на шкатулку, протянутую Дэвином, а потом раскрыл её; внутри лежало тонкое кольцо из тёмного серебра, украшенного тремя бриллиантами – одним крупным в центре, и двумя поменьше по бокам. Кольцо было очень красивым. Том уставился на Дэвина. – Это ты так предложение делаешь? – Наконец рассмеялся он. – Не то чтобы... – Дэвин тоже улыбнулся, отводя взгляд. – Когда сделаю, это будет немного официальнее. Пока я просто хочу, чтобы ты его носил. Он достал кольцо из шкатулки и надел его на палец Тома – по размеру пришлось подгонять в ювелирной мастерской, и подошло оно идеально. Том некоторое время разглядывал свою руку. – С татуировками смотрится интересно, – наконец сказал он. – Но, в общем-то, мне нравится. Том притянул к себе Дэвина, чтобы поцеловать, и этот поцелуй был долгий; Дэвин чувствовал осторожные пальцы Тома на своей шее и в ответ обнимал его за талию, окончательно понимая, что теперь всё точно осталось где-то позади. Летний воздух шевелил волосы Тома, ставшие русыми уже полностью, и Дэвин гладил их рукой, понимая, что это тот же самый воздух, который с силой бился в окна их старого особняка зимой, но с тех пор изменился.