Серебро опоясано золотом

***

Комната была тихой — настолько тихой, что Ричарду казалось, будто стены слушают вместе с ним. Старый сундук распахнулся туго, со скрипом, словно сопротивлялся: не трогай, это не твоё, оставь мёртвое мёртвым. Но письмо лежало наверху. Пожелтевший конверт, адресованный рукой, которую Ричард видел лишь в хрониках: «Герцогу Окделл, Эгмонту Окделлу. Лично в руки.» А в конверте — тонкая записная книжка. Кожа мягкая, тёплая, будто хранила тепло давно исчезнувшей ладони. Ричард открыл её и увидел: «Если ты читаешь это — значит, мой милый, последнее уже случилось…» *** Мальчик нахмурился. К рассвету должны прибыть королевские гвардейцы. Мать сказала, что замок разграбят, и Ричард был напуган. Он проник тогда в кабинет отца и лежал перед холодным камином, пока не заметил, что один из камней выпирает. Годами изучая эту комнату в башне он знал, такого быть не могло. Мальчик встал с нагретого кресла и подбежав к странному камню начал его выковыривать. Камень поддавался неохотно, будто его в торопях силой загнали под неправильным углом. Наконец, он выскользнул — и из углубления скатилась маленькая связка ключей, перевязанная потемневшей лентой. Ричард замер. Ключи были холодными, будто их достали прямиком из зимы. Один — длинный, ажурный, с гербом Надора. Второй — короткий, простой. А третий… третий Ричард узнал. Ключ от старого сундука, во времена Алана святого в таких тайниках хранили переписки. Он знал: отец никогда ничего не стал бы прятать просто так. Его маленькая рука полезла дальше и он смог вытащить ещё один камень. В углу, под покровом заправленого куска кожи и правда был сундук. Ричард вытянул его и с удивлением обнаружил, что помнит его. Отец порой задумчиво теребил его, некуртуазно улегшись на шкуре у камина. Эгмонт по ночам вообще вёл себя иначе, чем мать его подавала. Но это было уютно, папа был настоящим. Но теперь… Теперь весь дом трещал по швам, ожидая удара гвардейцев, мать была бледна и говорила вполголоса, а отец — мёртв. Ричард не сразу понял, что дрожат его руки. От холодного каменного пола? От страха? Или от того, что он чувствовал за гранью этой находки — что-то о нем самом, о том, кем был его отец, и кем станет он. Больше не граф Горик. Герцог. Он подтащил сундучок кончиком пальцев, а когда приблизил, схватился и потянул. Старое дерево пахло сыростью, воском и пылью, вероятно его старались защитить от влаги; сквозь трещины просачивался пустой запах старой бумаги. Ключ вошёл в замок легко — как будто Эгмонт вставлял его ежедневно. Каждую ночь, но вино горечившее кровь не сводила с ума настолько, чтобы он покрутил ключ. Щёлкнуло. Ричард поднял крышку — она оказалась тяжелее, чем ожидалось. Первым, что он увидел, был конверт. Словно лежал специально сверху, чтобы его нашли. Словно ждал. «Герцогу Окделл, Эгмонту Окделлу. Лично в руки.» Ричард медленно взял письмо. Пальцы обожгло. Он почувствовал — это важнее всего, что он видел в жизни. Под конвертом лежала тонкая, потёртая записная книжка. Теплее, чем должна быть. Как будто хранила прикосновение руки, написавшей её. Он открыл первую страницу. «Если ты читаешь это — значит, мой милый, последнее уже случилось…» Строчка дрогнула у него перед глазами. Он не понял смысла — но услышал в этих словах другое: Эгмонт когда-то давал кому-то право на эту близость. Этот мужчина, истинный герцог который до последнего назвал супругу в письмах «моя герцогиня». И чтобы у нему столь фамильярно обратились? Такое право, которое Ричард не мог представить на лице своего порой сурового, строгого отца. Мальчик нахмурился. Он хотел было закрыть дневник — но в коридоре раздался дальний грохот. Мать бы не шутила — гвардейцы действительно прибудут скоро. И всё, что он сейчас нашёл, могли уничтожить. Ричард прижал книгу к груди. Он не понимал ещё, что в руках у него — чужая исповедь, чужая судьба, и часть той правды, которая будет преследовать его всю жизнь. Он только чувствовал: Эти страницы — его отец. Но не тот, которого он знал. И ещё — смутно, болезненно верилось — в них есть что-то о нём самом. Ричард испуганно дернулся, точно зверёк, услышавший шаги в темноте. Сердце гулко ударило в груди — раз, другой. В ушах зашумело. Он поспешно забегал, пытаясь ухватить всё сразу: дневник, конверт, несколько странных тяжёлых перстней, золотую пряжку — всё, что случайно вывалилось, всё, что блеснуло, всё, что вдруг показалось ужасно важным. Он запихивал добычу обратно в щель за камнем, не видя, что хватает — просто забивая пространство, лишь бы скрыть, лишь бы не нашли, лишь бы ничего не выдало его и осталось сёстрам. Верхний камень тайника вошел на место быстро, но Ричард ещё раз оглянуться и схватил отцовские плащи с вешалки, стяг и закинул их кучей вдогонку драгоценности. Камень не желал вставать на место. Ричард толкнул его ладонью — тот качнулся. Он толкнул сильнее — ожёгшись мыслью: если увидят… если узнают… В замке уже ходили чужие: незнакомые солдаты, слуги короны, сборщики описи. Мать будет зла, что он в тот момент не был с ними. С ней. Ричард часто ловил их голоса за стенами: тихие, ровные, как ножи, не оставляющие надежды. Он прижал камень всем весом — и тот, наконец, встал, будто вздохнув. Ричард отшатнулся, оглянулся на дверь. Тишина тянулась липкая, нагнетающая. Мальчик вытер дрожащие пальцы о штаны, будто хотел стереть прикосновение к тайне, которой не должен был касаться. Он едва перевёл дыхание и сел за отцовский стол. Дверь тут же без церемонии распахнулась и в неё вошли двое коренастых мужчин с перевязью шпаги на бедре и щуплый пищий. — Ч-чем могу б-быть полезен, господа? — Едва скрыв дрожь выдавил Ричард.

***

Ричарду Окделл было одиннадцать лет когда он узнал, что его рождение убило его отца.