Академия наследников

Лукас Я уже был в комнате, когда он вернулся. Сидел на своей кровати — правой, у стены, ближе к двери в ванную. Свет не включал, только ночник у его тумбочки горел тусклым оранжевым. Джеймс всегда оставлял его включённым. С первого дня. Я никогда не спрашивал зачем — догадывался. Темнота не для всех одинаково безопасна. Ждал. Не листал телефон, не читал, не думал ни о чём конкретном. Просто сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на пустую кровать напротив. Аккуратно застеленная. Подушка взбита. Пижама сложена на стуле. Всё на своих местах. Порядок. Контроль. Я иногда думал, что он так живёт — выстраивает линии, раскладывает вещи по полкам, застилает кровать так ровно, будто завтра сюда приедет комиссия. А внутри у него — бардак. Такой же, как у меня в шкафу. За стеной кто-то кашлянул. Этажом выше заиграла музыка — тихо, приглушённо. Потом выключилась. Коридор опустел. Я услышал шаги в коридоре. Уверенные, ровные. Не быстрые, как у Леона — тот всегда опаздывает, даже когда никуда не идёт. Не бесшумные, как у Вильгельма — тот скользит, как призрак, и от этого хочется обернуться и проверить, не мерещится ли. Эти шаги были тяжёлыми, ритмичными. Королевскими. Я узнал их ещё до того, как дверь открылась. Джеймс вошёл. Закрыл за собой дверь — тихо, без щелчка. Прислонился к ней спиной и просто смотрел на меня. На нём была тренировочная форма — тёмные бриджи, белая рубашка с длинным рукавом, высокие ботинки. Волосы чуть растрёпаны — не сильно, но для него это было много. Я уже знал: он поправляет их каждые полчаса, даже когда никто не смотрит. А сейчас не поправил. На щеке лёгкая краснота — то ли от ветра, то ли от разговора. Глаза серьёзные. Не колючие, как обычно, а уставшие. Тяжёлые. Будто нёс что-то целый день и только сейчас положил на землю. Он не раздевался. Не подходил к своей кровати. Просто стоял и смотрел. — Ты долго, — сказал я. — Да, — ответил он. И замолчал. Я ждал. Он разглядывал комнату — стены, окно, мою кровать. Потом перевёл взгляд на меня. Губы шевельнулись, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Хочешь выбраться? — спросил я. Он посмотрел на окно. Луна светила ярко, заливая подоконник белым светом. Я оставил раму приоткрытой с вечера — специально. Не знал, зачем. Просто знал, что может понадобиться. — Выбраться куда? — спросил он. — Отсюда. Подышать. Он помолчал. Снова посмотрел на меня. — Охрана. — Не проблема. — Лукас… — Джеймс, — я встал с кровати. — Я не собираюсь тебя уговаривать. Либо идёшь, либо нет. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул. Я подошёл к окну, толкнул раму. Она открылась шире — беззвучно, плавно. Холодный ночной воздух потянул в комнату, пахнущий травой, землёй и чем-то далёким — свободой. Я перекинул ногу через подоконник, сел на край, спрыгнул вниз. Приземлился на газон — мягко, на полусогнутые колени. Поднял голову к окну. Джеймс смотрел на меня сверху. Свет луны падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. — Давай, — сказал я. — Я поймаю. Он помедлил. Несколько секунд — будто решал что-то важное. Потом перекинул ногу через подоконник, повис на руках, потом отпустил. Я подхватил его за талию, придержал, поставил на землю. Он поправил рубашку — привычным жестом, автоматически. — Справился, — сказал я. — Это ты справился. Я взял его за руку. Он не вырвал. Просто пошёл следом. Мы двинулись вдоль стены академии, там, где фонари не горели. Корпус тянулся справа — тёмный, с редкими жёлтыми квадратами окон. Где-то за стеклом мелькнула тень — студент не спал, или охрана. Я пригнулся, потянул Джеймса за собой. Он не спросил зачем. Просто повторил. Трава под ногами была мокрой от росы, ботинки оставляли чёткие следы. Я заметил, но не сказал. К утру высохнет. Мы прошли мимо конюшен. Я слышал, как лошади переступают копытами в денниках. Джеймс замедлил шаг, повернул голову к двери. Я потянул его дальше. — Потом. — Потом — что? — Потом придёшь. А сейчас идём. Мы свернули за фехтовальный зал — длинное одноэтажное здание, где днём звенела сталь, а сейчас было тихо и пусто. Дальше пошла старая ограда, поросшая плющом. За ней — кусты сирени. Высокие, густые, никто не обрезал их уже много лет. Я раздвинул ветки, пропуская его вперёд. — Ты меня в кусты завёл? — спросил он. — Помолчи, — ответил я. Я откинул брезент. Байк блеснул в лунном свете. Ducati Diavel 1260 S. Чёрный, матовый, с карбоновыми вставками и красными акцентами на колёсных дисках. 162 лошадиные силы. Я нашёл его на закрытом аукционе в Мюнхене два года назад. Дядя помог с документами. Третий год здесь. Никто не нашёл. Джеймс смотрел на байк. Молча. Долго. — Ты держишь Ducati в академии? — спросил наконец. Голос ровный, но я услышал в нём то, что он пытался скрыть — восхищение. — А ты думал, я всё это время пешком ходил? — Я думал, ты просто ненормальный. — Я ненормальный с Ducati, — я усмехнулся. — Это разные вещи. Я достал из-под брезента один шлем. Свой. Чёрный, матовый, с карбоновой отделкой. Протянул ему. — Надень. Он взял шлем. Повертел в руках — ощупал карбон, заглянул внутрь, в мягкую обивку. Его пальцы дрожали — я заметил, но не сказал. — А ты? — спросил он. — А я без шлема. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Но если тебя увидят без шлема и узнают — ты этого себе не простишь. А если меня — пустяк. Он смотрел на меня несколько секунд. Что-то решал. Потом надел шлем. Я помог застегнуть ремешок — подошёл близко, почти вплотную, провёл пальцами по его подбородку, затягивая пряжку. Его глаза смотрели на меня через забрало — голубые, серьёзные. В них не было страха. Только любопытство. И доверие — которого он не признавал, но которое было. — Я никогда не ездил на мотоцикле, — сказал он. — Держаться за меня будешь. Крепко. — Я не знаю, как… — Просто обними и не отпускай. Я сел на байк. Завёл двигатель — он рыкнул глубоко, басовито, с хрипотцой. 162 силы проснулись подо мной. В ночной тишине звук разнёсся по всему полю, отразился от стен академии, ушёл в лес. Я посмотрел на корпус — ни одного зажёгшегося окна. Никто не услышал. Или никто не подал виду. Джеймс сел сзади. Неуверенно — будто не знал, куда деть руки. Сначала положил мне на плечи — я покачал головой. — Держись за талию. Так безопаснее. Он переместил руки — легонько, почти невесомо. Я чувствовал его ладони на своём животе, через тонкую футболку. Тёплые. Слегка дрожащие. — Крепче, — сказал я. Он сжал. Я почувствовал его грудь на своей спине, его дыхание у шеи. Он придвинулся ближе — будто искал тепло. — Готов? — Да. — Держись. Я дал газ. Ducati рванул с места — резко, с пробуксовкой. Заднее колесо на секунду потеряло сцепление, вгрызлось в гравий и выстрелило камнями из-под покрышек. Джеймс вцепился — теперь уже по-настоящему. Его пальцы сжали мою футболку, впились в кожу. Ветер свистел в ушах. Спидометр показывал сто, сто двадцать, сто сорок. Деревья мелькали мимо — чёрные силуэты, которые фара выхватывала на секунду и бросала в темноту. Дорога была пустой. Только мы, байк и луна. Джеймс молчал. Только дышал — часто, возбуждённо. Не от страха — от скорости. Я чувствовал, как его сердце колотится через его грудную клетку и мою спину. Мы вылетели на просёлочную дорогу — грунтовку с рытвинами, но подвеска Ducati гасила толчки, байк шёл ровно, будто по асфальту. Я чувствовал его под собой — мощный, послушный, живой. Мы проехали лес. Темнота сгустилась под кронами, но фара резала её, выхватывая стволы и низкие ветки. Я сбавил скорость — лесная дорога петляла, корни торчали из земли, но Ducati слушался руля мгновенно, поворачивал туда, куда я наклонял корпус. Джеймс прижался ближе — уже не от страха, а просто потому, что так было теплее. — Не бойся, — крикнул я через плечо. Ветер срывал слова. — Я не боюсь! — крикнул он в ответ. — Тогда расслабься! Я тебя не уроню! Он выдохнул. Его руки чуть ослабили хватку. Потом лес кончился. Луна висела прямо над головой — огромная, жёлтая. Мы выехали в поле. Дороги здесь не было — только высокая трава, которая хлестала по ногам, и редкие кусты. Я вёл байк по памяти — знал каждую кочку, каждый поворот. — Ты куда? — спросил он у самого уха. — Скоро увидишь! Я свернул на пригорок, потом вниз — склон стал круче. Байк накренился, трава скользила под колёсами, но шины держали. Джеймс вцепился мёртвой хваткой. — Не бойся! — крикнул я. — Я НЕ БОЮСЬ! Я вывел байк на ровное место. Река блестела внизу — чёрная, отражающая луну. Я заглушил двигатель — тишина ударила в уши после рёва мотора. Джеймс слез — ноги чуть подкашивались, но он удержался. Снял шлем, провёл рукой по волосам. Они растрепались, прилипли ко лбу. Идеальная укладка исчезла. — Где мы? — спросил он, осматриваясь. — Я называю это место "нигде". — Красиво. Луг спускался к реке. Вода блестела, тихо плескалась о берег. Где-то вдалеке ухал филин. Пахло травой и речной прохладой. Я сел на траву, прислонился спиной к старому дубу. Достал сигарету, закурил. Джеймс стоял, смотрел на реку. Потом снял ботинки. Аккуратно поставил их рядом. Снял носки, закатал штанины бриджей. Сел на траву — не близко ко мне, но и не далеко. Протянул голые ноги к воде. — Холодная, — сказал он. — Скоро прогреется. — Ты часто сюда приезжаешь? — Когда хочется забыть, кто я. — Помогает? — Иногда. Он повернул голову, посмотрел на меня. — Лукас. — М? — Пошли купаться. Я посмотрел на него. Он кивнул. — Ты привёз меня сюда. Теперь отвечаешь за развлечения. Я затушил сигарету. Встал, снял футболку, стянул штаны. Остался в одних боксерах. Джеймс смотрел на меня. Потом медленно расстегнул пуговицы своей рубашки — одну за другой. Снял её, аккуратно сложил. Потом бриджи. Остался в белых боксерах. Я вошёл в воду первым — холодно, но терпимо. Он зашёл следом, вздрогнул. Мы стояли по пояс в реке. Луна отражалась в воде, разбитая на тысячу кусочков. Вода текла мимо, касалась ног, живота, груди. Я смотрел на него. Вода стекала по его плечам, по ключицам. Волосы прилипли ко лбу. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что вытащил меня оттуда. Я смотрел на него. На тени под глазами, на расслабленные губы, на то, как он стоял в холодной воде и почти не дрожал. — Ты сам вылез, принцесса, — сказал я. — Я только форточку открыл. Он не поправил меня. Не сказал "не называй меня так". Только посмотрел на луну, отражающуюся в воде, и тихо, почти неслышно, сказал: — Пошли назад. Я замёрз.