Академия наследников

Лукас Скажу честно — Джеймс Эвермонт не должен был меня заинтересовать. Совсем. Никак. Он слишком правильный. Слишком закрытый. Слишком хорошо умеет делать вид, что всё вокруг ему безразлично. Его манера держаться, его вежливые улыбки, его идеально ровная осанка — всё это должно было вызывать у меня отвращение. Такой холодный, чопорный английский принц, который даже в пижаме выглядит так, будто готовится к подписанию международного договора. Но, видимо, у моего организма другое мнение на этот счёт. Каштановые волосы, которые вечно идеально уложены, пока я не запускаю в них пальцы. Ухоженное лицо — ни щетины, ни лишнего. Высокий — почти как я. И под этой его правильной одеждой, под этими скучными рубашками и идеально выглаженными брюками скрывается… чёрт. Я видел, как он переодевался. Не специально. Просто глазам больше нечем было заняться в тот момент. И я пожалел. У этого мудака есть мышцы. Не как у качка, нет — сухие, рельефные, правильные. Спина, плечи, руки. И когда он двигается, всё это перекатывается под кожей так, что у меня в голове что-то щёлкает и отключается. Я бы предпочёл смотреть на что-то другое. На красивую девушку, например. Или даже на парня — без разницы. Но мой взгляд упрямо возвращается к нему. К его затылку, к его ключицам, к его губам, которые он кусает, когда думает, что никто не видит. В общем… перестань отвлекаться. Сейчас, мозг. Я серьёзно. Ты кто, блядь, такой? Мазохист? Он сам сказал, что у него есть София. Сам сказал, что он не гей. Сам просил не называть его «принцессой» и старается избегать меня, как чумы. А потом я подхожу — и он не отталкивает. Он стоит, смотрит, дышит часто, сжимает пальцами мою рубашку или мою грудь — и молчит. Не говорит «нет». Не говорит «отойди». Просто смотрит своими голубыми глазами и ждёт. Или позволяет. Или боится себе признаться, что он хочет этого так же сильно, как и я. Мой член не понимает всех этих моральных терзаний. У него моральный компас, как у использованного презерватива — его просто нет. Он стоит по стойке смирно каждый раз, когда Джеймс входит в комнату, когда дышит рядом, когда смотрит на меня из-под ресниц. Пришлось сказать себе вслух, когда я шёл из душа: — Тебе нужно, блядь, провериться. Желательно у экзорциста. Чтобы изгнал этих демонов и прочее дерьмо. Помогло? Нет. Потому что теперь, когда я засыпаю, я вижу не горячий секс с какой-нибудь красоткой. Я вижу его — правильного, чопорного, недотрогу. И то, как его идеально зализанные волосы рассыпаются под моими пальцами. Как он вздрагивает от моего прикосновения. Как дёргается, когда я провожу по его губам языком. Как тяжело сглатывает, когда я смотрю на него в упор. После второго поцелуя я поплыл окончательно. Чувствую себя наркоманом, которому нужна доза. И эта доза — он. Джеймс избегает меня. Придумывает маршруты, встаёт раньше, ложится позже, надевает беруши, чтобы не слышать мою музыку. Говорит, что он не такой. Что у него София. Что он вообще не должен на меня реагировать. А потом я целую его — и он тает. Только на секунду. Но я вижу. Я чувствую. Его сестра сегодня подошла ко мне во дворе. Виктория. Сказала: "Будь осторожен. С ним. С собой". Я ещё до академии знал, как в их семье помешаны на репутации. Вильгельм рассказывал мне в детстве — мы тогда были младше, он был менее жёстким. Говорил, что Эвермонты — идеальный пример королевской семьи. Ни одной плохой новости. Ни одного скандала. Ни одного лишнего движения. Единственное, что можно считать за пятно — это Виктория родилась с карими глазами, что нетипично для их голубоглазой династии. И это было всё. Серьёзно. Только это. Что значит "будь осторожен"? Осторожен с чем? С тем, что я чувствую? С тем, что я хочу его так, что готов лезть на стены? Вильгельм сегодня был зол. Не на шутку. Я пришёл в конюшню, чтобы его усмирить, потому что один из… бывших… написал ему. Откуда у этого придурка номер моего брата — понятия не имею. Может, через кого-то из общих знакомых. Может, специально искал. Вильгельм был взбешён. Стоял с этим каменным лицом, сжимал телефон в руке и говорил сквозь зубы. Сказал, что моё поведение в академии — уже перебор, а теперь ещё и эти… связи. Что я позорю семью. Что отец звонил снова. Я пытался объяснить, что не имею к этому никакого отношения, что это всё прошлое, что я не давал этому человеку никакого повода. Но Вильгельм не слушал. Он был недоволен моей выходкой — как и я, если честно. Потому что теперь Вильгельм будет следить за мной ещё внимательнее. А это значит, что Джеймс в опасности. Не физически. Но если Вильгельм узнает, на что я смотрю, когда думаю, что никто не видит… Я не хочу думать об этом. Лучше подумаю о том, как Джеймс сегодня в ванной положил руку мне на грудь. И не убрал. А потом поцеловал — да, да, я начал, но он ответил. Он открылся. Его язык скользнул навстречу моему, и он выдохнул так, будто ждал этого днями. Он может убегать сколько угодно. Может строить из себя неприступного и называть меня ненормальным. Но я знаю правду. И он знает. И однажды он перестанет врать себе. А я буду ждать. Потому что он — единственная доза, от которой у меня не болит голова наутро. И чёрт с ним, с экзорцистом. Я спустился на обед с мыслями, которые лучше бы оставить в комнате. Джеймс в столовой не появился — похоже, он вообще редко здесь бывает. Пропускает обеды. Делает вид, что ему хватает кофе и яблок. Ещё один пункт в список "привычек идеального принца, которые бесят меня до чёртиков". Леон и Женя уже сидели за нашим обычным столом. Я плюхнулся рядом, взял чью-то бутылку воды, сделал глоток. Леон что-то рассказывал — про презентацию по международным отношениям, про то, что хочет сделать акцент на экономике Люксембурга, а не на политике. Я слушал вполуха, кивал, но мысли были далеко. Женя сегодня вёл себя странно. Он почти не смотрел в телефон — что само по себе нонсенс для последних дней. Вместо этого крутил в руках вилку, смотрел в тарелку и молчал. Потом поднял голову и сказал: — Слушайте. Я хочу кое-что рассказать. Давайте встретимся вечером. У меня в комнате. Леон поднял бровь. Я — вторую. — Что-то серьёзное? — спросил я. — Да, — сказал Женя коротко. И больше ничего не добавил. Мы разошлись по своим делам. Леон ушёл в библиотеку — готовиться к той самой презентации. Женя — в сторону конюшен, хотя лошадей у него не было. А я решил, что мне нужно перестать думать. Совсем. Обо всём. Фехтование всегда помогало. Там нельзя отвлекаться — пропустишь удар, и всё. Я подумал, что если возьму форму и пойду в зал, то, может быть, на час-другой выбью из головы каштановые волосы и голубые глаза. Поэтому я пошёл в комнату. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её плечом и вошёл. Джеймс стоял у своего стола, опираясь на него ладонью. Телефон прижат к уху. Он говорил — тихо, напряжённо, но услышал, как я вошёл. Обернулся. Посмотрел. В его глазах — короткая паника. — Нет, нет, всё… — сказал он в трубку, отворачиваясь. — Хорошо. Я замер у двери. Он не попросил меня выйти. Не сделал знак, чтобы я ушёл. Просто отвернулся и продолжил разговор, понизив голос. — Да. Да, она хорошо. Я присматриваю за ней. Она. Виктория? Или кто-то ещё? Я начал раздеваться. Снял футболку, бросил на свою кровать. Потом стянул штаны, оставив только боксеры. Форма для фехтования висела в шкафу, но я не торопился её доставать. Просто стоял, слушал. И замечал. Джеймс смотрел. Краем глаза — быстрыми взглядами, которые он думал, что я не вижу. На мои плечи. На грудь. На руки. Я усмехнулся про себя и медленно потянулся, демонстративно, будто разминаю шею. Он тут же отвернулся. Interessant. — Да, ваше высочество. С Софией всё замечательно. Мы вместе. Ваше высочество. Мать. Или отец. Он разговаривал с кем-то из родителей. И называл их официально — "ваше высочество". Даже дома, даже по телефону, даже когда никто не видит. Это было одновременно жалко и… показательно. Вот как его воспитали. Вот что значит "идеальный принц". Я сел на подоконник. Скрестил руки на груди и уставился на Джеймса впритык. Не прячась. Открыто. Пусть знает, что я слушаю. Пусть видит, что мне интересно. Он чувствовал мой взгляд. Плечи напряжены, голос стал ещё тише. — О свадьбе ещё не задумывался… — сказал он. Пауза. Кто-то на том конце говорил долго. Джеймс слушал, сжимая свободную руку в кулак. — Я понимаю. Я просто устал. Да, простите. Возьму себя в руки. Просто это не сейчас. Не сейчас. Он говорил про свадьбу. Про Софию. Про то, что родители давят, а он не готов. Или не хочет. Или хочет, но не с ней, но не может сказать. Я смотрел на его профиль. Свет из окна падал на каштановые волосы, на напряжённую челюсть, на пальцы, которые сжимали край стола. Он выглядел пойманным в клетку. И эта клетка называлась "долг", "репутация", "корона". Он закончил разговор. Убрал телефон в карман и медленно повернулся ко мне. Я ждал, не двигаясь с места. — Ты слушал, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Ты не попросил меня выйти. — Я думал, ты уйдёшь сам. — Не ушёл. Он посмотрел на меня. Устало. Раздражённо. — Это был мой отец, — сказал он вдруг. Я не спрашивал. Но он сказал. — Хочет знать, всё ли в порядке. С Софией. Со мной. С нами. — И как, всё в порядке? Он не ответил. Отвёл взгляд. — Ты идёшь на фехтование? — спросил он, глядя на мою форму в шкафу. — Планировал. Чтобы перестать думать. — О чём? — О тебе, принцесса. Он вздохнул. Не зло. Устало. — Я же просил не называть меня так. — А я прошу тебя не быть таким красивым. Мы оба просим о невозможном. Он подошёл к своей кровати, сел, уставился в пол. Я остался на подоконнике. Нам было хорошо на расстоянии. Безопасно. И невыносимо одновременно. — Твои родители хотят, чтобы вы поженились? — спросил я. — Они хотят, чтобы я сделал правильный выбор. — И ты сделаешь? Джеймс поднял голову. Посмотрел на меня. Долго. — А у меня есть другой? В его голосе не было вызова. Только усталость. И вопрос, который он задавал себе, наверное, каждую ночь. Я встал с подоконника, подошёл к своему шкафу, достал форму для фехтования. Натянул штаны, футболку. Он смотрел. Я чувствовал. — Не знаю, — сказал я, застёгивая ремень. — Но пока ты не решил, я буду рядом. — Я уже решил. — Нет, — я посмотрел на него в упор. — Не решил. Иначе ты бы не смотрел на меня так. Он не ответил. Я вышел, оставляя дверь открытой. В коридоре остановился, прислонился к стене. Сердце колотилось. Он говорил отцу, что устал. Что "не сейчас". Что не думал о свадьбе. И всё это время смотрел на меня. Слушал, как я раздеваюсь. Отводил взгляд, но возвращал. Я не знал, что будет дальше. Но знал, что сегодня вечером мы встретимся у Жени. И что-то изменится. Я чувствовал.