Академия наследников

Лукас Третий день в Берлине. Я приехал позавчера, ближе к вечеру. Сразу, как машина остановилась у дворца, я даже не зашёл в свои комнаты — пошёл к Данте. Он лежал на своей огромной лежанке в углу, гипсованная лапа вытянута вперёд, чёрная морда на подушке. Увидел меня — и всё. Хвост забил так, что застучал по полу, глаза загорелись, и он попытался вскочить, забыв про гипс. Я рухнул на колени рядом, обнял его за шею, уткнулся лицом в его гладкую шерсть. Он лизнул меня в щёку. Потом ещё раз. Потом замер, положив тяжёлую голову мне на плечо, и выдохнул — так шумно, по-человечески, будто говорил: "Ну наконец-то, du Idiot". Я сидел на полу в его комнате до полуночи. Гладил его, чесал за ухом, разговаривал с ним на немецком, как делал всегда, когда никто не слышал. Ветеринары приходили, проверяли лапу, говорили, что всё заживает хорошо. Данте терпел, только вздыхал громко, когда они трогали гипс. Потом я переписывался с Джеймсом. Допоздна. Сидел в темноте, смотрел в светящийся экран, улыбался как дурак. Данте храпел рядом. Я написал ему «не ложись», и он не лёг. Я знал. Чувствовал. Он был там, на другом конце. Молчал, но был. Вчера — второй день. Утром звонил отец. Первый раз. Говорил долго. Про Академию, про правила, про леди Беатрис, про то, что я позорю фамилию. Про Вильгельма, который "никогда бы себе такого не позволил". Я слушал вполуха, курил в открытое окно, смотрел на берлинское небо. Отвечал коротко — "ja", "nein", "ich verstehe". В конце сказал, что подумаю о возвращении. Не подумал. Сегодня — третий день. С утра Берлин встретил меня серым небом и мелким дождём. Капли стучали по карнизу, за окном было влажно и тише обычного. Я стоял у окна в своей комнате — не в парадных покоях, а в той, где можно ходить босиком, где на подоконнике стоит пепельница, а на стенах — плакаты групп, которые отец называет "этим вашим шумом". Данте перенесли ко мне. Он лежал на моей кровати, положив гипсованную лапу на мою подушку, и смотрел на меня своими чёрными глазами с таким выражением, будто я должен был извиниться за то, что уезжал. — Entschuldigung, — сказал я ему. Он отвернулся. Драма. В дверь постучали. — Входите. Вошёл Клаус. Старый слуга, который работает на нашу семью тридцать лет. Он помнит, как я упал с лошади в пять лет. Как разбил колено и орал на весь двор. Как потом требовал шоколад, и мать дала мне целую плитку. Клаус знает все мои секреты. Даже те, которых у меня нет. — Ваше Высочество, королева оставила это для вас перед отъездом. Сказала передать, что вы это обожаете. В его руках — плетёная корзина, перевязанная простой льняной лентой. Я посмотрел внутрь. Яблоки. Красные, сочные, с тонкой кожицей, пахнущие садом. Сорт, который растёт только в нашем поместье в Баварии. Мать знает. Она всегда знает. Каждое лето, когда я уезжал в Академию, она клала мне в сумку горсть этих яблок. В прошлом году забыла. Я не сказал ни слова, но она, наверное, заметила — потому что сегодня прислала целую корзину. — Danke, Клаус. — Не стоит благодарности, принц. Королева просила передать, чтобы вы питались нормально. А не одними сигаретами и плохим настроением. Я усмехнулся. — Передайте ей, что я постараюсь. — Передам. — Клаус помедлил у двери. — Она волнуется о вас, принц Лукас. — Знаю. — Мы все волнуемся. Он вышел. Я остался с яблоками и собакой, которая обиделась на меня за то, что я уехал на два дня. Телефон зазвонил снова. Отец. Второй раз за утро. Я взял трубку, закатил глаза, хотя он не видел. — Лукас. — Да. — Ты ещё не вернулся. Это был не вопрос. Утверждение. С упрёком. — Я сказал, что подумаю. — Ты всегда говоришь, что подумаешь. А потом делаешь по-своему. Леди Беатрис звонила сегодня утром. Опять. Она говорит, что твоё место в Академии, Лукас. Не в Берлине. Я молчал. Смотрел на Данте. Он открыл один глаз, проверил, не ушёл ли я. — И твой брат, — продолжил отец. — Вильгельм прислал отчёт. О твоём поведении. О пропусках. О вечеринках. — Вильгельм всегда присылает отчёты. — Потому что ты даёшь ему для этого поводы. Я закурил. Выдохнул дым в открытое окно. Дождь почти перестал, только капли с крыши падали на подоконник. — Я хочу, чтобы ты вернулся сегодня, — сказал отец. — Не завтра. Не послезавтра. Сегодня. — Хорошо. Отец замолчал. Не ожидал, что так легко. — Хорошо? — переспросил он. — Хорошо, — повторил я. — Я вернусь сегодня. Вечером. Поздно ночью буду в Академии. — Ты серьёзно? Или опять издеваешься? — Я серьёзен, когда дело касается возвращения туда. Я не добавил, почему. Не сказал, что там остался кое-кто с губами на вкус как жвачка. Не сказал, что считал часы с того момента, как уехал. Не сказал, что каждую ночь видел его глаза в темноте перед сном. Отец выдохнул. Облегчённо. — Хорошо. Я позвоню в Академию, чтобы тебя встретили. — Не нужно. Я сам договорюсь с охраной. — Ты и с охраной договорился? — У нас свои отношения. Отец хмыкнул. Неодобрительно. Но спорить не стал. Бросил трубку — довольный. Думал, что победил. Пусть думал. Я потушил сигарету, набрал водителя. — Частную площадку. Через три часа. Машину в Австрии, к Академии. Чтобы ждала. — Слушаюсь, принц. — И свяжись с охраной Академии. Скажи, что я приеду ночью. Они знают. — Будет сделано. Я отключился. Посмотрел на часы. Три часа до отъезда. Достаточно, чтобы собраться. Достаточно, чтобы попрощаться с Данте. Достаточно, чтобы сойти с ума от ожидания. Собирал я быстро — по-армейски, как научил Вильгельм, хотя ненавидел это признавать. Пару футболок, тёмные брюки, чёрная рубашка, зарядка. Три пачки сигарет — засунул в рюкзак. Корзину с яблоками поставил сверху, придерживая рукой, чтобы не упала. Перед выходом сел на пол рядом с Данте. Он лежал на кровати, положив голову на лапы, и смотрел на меня своими чёрными глазами. Ни упрёка. Ни обиды. Просто смотрел. Как умеют только собаки. — Bleib ruhig, — сказал я тихо. — Я скоро вернусь. Ты тут главный. Погладил его по голове. Поцеловал в лоб. Он вздохнул — тяжело, протяжно — и закрыл глаза. Я вышел. Машина ждала у входа. Чёрный Mercedes, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Я сел на заднее сиденье, поставил корзину с яблоками рядом. Водитель молча кивнул и тронулся. Площадка за городом. Частная. Маленький самолёт уже стоял на взлётной полосе, белый, с номером на хвосте, который ничего не скажет посторонним. Пилот кивнул, я поднялся по трапу, устроился в кожаном кресле. Корзина — на соседнем сиденье, пристёгнутая ремнём. За окном — сумерки. Берлин горел огнями. Шумел. Жил своей жизнью без меня. Я достал телефон. Нашёл диалог с Джеймсом. Последнее сообщение — его. Короткое. Сухое. "Спокойной ночи." Печатаю: "Надеюсь, ты любишь сюрпризы." Отправляю. Через минуту — две серые галочки. Прочитано. Ничего. Молчит. Улыбаюсь. — Typisch, — бормочу. Самолёт взлетает. Берлин остаётся внизу — тысячи огней, пробок, голосов. Австрия впереди. Тихая. Правильная. С горами и запахом хвои. И он. Там, в комнате на втором этаже западного крыла. Спит или притворяется. В любом случае — ждёт. Даже если не признаётся. Через два часа я буду рядом. Положу яблоки на стол. Посмотрю на него. Лягу на свою кровать. И буду слушать его дыхание. И он никуда не денется.