Гамбит Катерины

Катя Синицкая никогда не была глупой, впрочем и самой умной, как та же Аня Туркина, себя никогда не считала. Ее природная внимательность к деталям, и умение находить к людям никогда не подводили. Сегодня, спеша на утреннюю планерку, перед опаздывающим Макаровым она отметила легкую неуверенность в его движениях. Влетев в кабинет и бросив сумку под стол она уселась на свое место с таким видом будто пришла еще час назад. С виду понедельник начался как обычно — с утреннего разноса, кофе на бегу и привычного ощущения, что воздух в отделе густой, прокуренный и тяжёлый даже тогда, когда никто не курит. Катя поняла, что что-то не так, ещё до того, как смогла бы это объяснить даже самой себе. Макаров говорил ровно. Даже слишком ровно. Не повышал голос. Не перебивал. Не язвил — по крайней мере, не так, как раньше. Он стоял, опираясь бедром о край стола, и смотрел на подчинённых без раздражения. Без интереса. Как смотрят на вещи, которые либо пригодятся, либо нет. — Девочки, — сказала она позже, уже на кухне, когда они уже обедали в перерыве между делами, — вам не кажется, что с Макаровым что-то не так? Туркина фыркнула, не отрываясь от своего стакана с американо: — Да всё с ним так. Просто наконец-то понял, что мы не в детском саду. — Нет, — медленно сказала Попова. — Я согласна с Катей — он другой. Катя не спеша кивнула. Попала. — Вот именно, — тихо сказала она. — Другой. Олеся, как всегда, попыталась сгладить: — Может, просто устал. Он много работает. И вообще — к каждому можно найти подход! Может мы его уже нашли? — Не смеши, Верба, — оборвала Аня восторженную речь Олеси, — к таким крокодилам нет подхода. Катя промолчала. Она смотрела, как Макаров проходит мимо стеклянной перегородки — медленно, расслабленно, будто ему некуда спешить. Он больше не выглядел человеком, который кому-то что-то должен. Странное ощущение для начальника оперативного отдела на которого в день сваривается громадная ответственность. Во вторник ощущение не исчезло. Оно, наоборот, стало плотнее, навязчивее, как зуд под кожей. Теперь Макаров шутил. Даже улыбался. Но в этих шутках больше не было привычного обесценивания и развлечения самого себя. Раньше его ирония и сарказм умели вызвать у девушек желание проявить себя, учиться, стараться лучше. Сейчас же они были проверкой. — Вы чего такой сегодня добрый? — не выдержала Туркина. Он посмотрел на неё. Долго. Потом усмехнулся — лениво, краем губ. — А я всегда такой, — сказал он. — Просто вы раньше не замечали. И не спеша вышел за дверь. Катя почувствовала, как по спине прошёл холодок. Попова, как обычно, не удержалась: — Я тебе говорю, это переселение душ. — Ага, — хмыкнула Туркина. — В кого? В бандита из девяностых? Олеся рассмеялась, но Катя не поддержала. Ей вдруг отчётливо представилось: если бы сейчас кто-то вошёл в отдел с оружием — Макаров бы не дёрнулся. Он бы просто оценил шансы. И, возможно, даже улыбнулся. Но выстрелил бы — сразу. Без шуток. Среда стала переломной. Макаров начал слишком внимательно наблюдать за Катей. Не демонстративно. Не липко. А так, как смотрят люди, привыкшие замечать мелочи. Он видел, как она нервно перекладывает ручку. Как задерживает дыхание, когда он подходит слишком близко. Как морщит лоб, читая отчёты. — Он на тебя пялится, — прошептала Верба. — Наконец-то живой. — Живой? — Попова покачала головой. — Это не живой. Это… другое. Туркина уже отказывалась рационально принимать их разговоры и при первой же возможности уходила куда угодно — к криминалистам, в допросную, на район. Катя не ответила. Он анализирует. Не флиртует. Не играет. Он выбирает. Макаров больше пил. Он пил всегда, но теперь это было заметнее и как-то страшнее. Необратимее. И вечером она случайно услышала разговор, который испугал ее больше, чем она могла ожидать. К Макарову пришел Жилин, хлопнул дверью, притащил бутылку. Смех, мат, воспоминания — всё как раньше. Всё слишком громко для пустого отдела. — Ты, Паш, совсем себя не бережёшь, — сказал Жилин, разливая. — Всё по Ольге сохнешь? Пауза была неправильной. Слишком длинной. — По какой ещё Ольге? — спросил Макаров. Голос ровный. Пустой. — Да ладно, — хохотнул Жилин. — Бывшая твоя. Коллега наша. Забыл, что ли? Катя остановилась за дверью. Сердце стукнуло сильнее, чем надо. Макаров усмехнулся. — Значит, неважная была, — сказал он. — Раз забыл. Ни сожаления. Ни тепла. Ни прошлого. Катя пошла дальше, чувствуя, как внутри что-то щёлкнуло. Макаров никогда бы про нее так не сказал. В пятницу всё сошлось. Архив был душным, пыльным, заваленным папками. Катя перебирала старые дела, когда он появился в дверях. — Это что? — спросил он тихо. Она вздрогнула. — Отчёты по делам за 2019 год, — ответила она ровно, — как вы просили. Он подошёл ближе. Слишком близко. От него пахло табаком и коньяком. — Ты вообще понимаешь, где работаешь? — спросил он. — Или думаешь, тут всех просто пожалеют и отпустят по домам? Она опустила взгляд. — После Вершишина, — добавила она и позволила голосу дрогнуть. — Его предательство… Она ждала сарказма. Обычного макаровского: «Служебные романы до добра не доводят». Но он вдруг сказал: — Бывает. Развернулся, пошёл к двери. И уже на выходе добавил: — На его месте я бы разрешил тебе тогда прострелить колено. Катя подняла голову. Он сказал это так спокойно, будто речь шла о выговоре. Или о дополнительном дежурстве. Макаров никогда бы так не сказал. Позже, когда отдел опустел, она долго сидела, крутясь на стуле, перебирая бумаги и мысли. Переоделась. На ней была та же одежда, что и в их первую встречу. Яркая помада. Катя была убеждена: настоящий Павел Сергеевич высмеет её попытку соблазнения или грубо выставит за дверь, сохранив свою циничную дистанцию. Яростная решимость во взгляде. Через полчаса она постучала в дверь его кабинета. — Войдите. Кабинет был освещён только настольной лампой. Макаров сидел, развалившись в кресле, стакан с коньяком в руке. Он посмотрел на неё исподлобья. Оценивающе. Опасно. Она вошла в кабинет Макарова уверенной походкой, готовая к провокации. И она видит в его взгляде именно то чего никогда не видела в настоящем Макарове. На мгновение она теряется, ей становиться слишком жарко и она машинально стягивает пиджак. «Этого не может быть! Я же не Попова чтоб поверить в переселение душ!» Переведя взгляд на Макарова она видит что он хладнокровно отставил от себя стакан. Взгляд холодный, сосредоточенный. Макарова. Он не спеша подходит к ней, удерживая ее взгляд, абсолютно без улыбки. — Синицкая, ты вообще в курсе кто перед тобой? А я напомню, Синицкая! Я твой начальник! Да ты у меня жить тут будешь, на дежурствах, — на одном дыхании проговаривает он. Теперь он стоит рядом с ней почти вплотную и она начинает подозревать насколько сейчас выглядит глупо в своей короткой малиновой юбке и топе, открывающем больше, чем можно скрыть. Она пытается сделать шаг назад, вдыхая знакомый запах коньяка и его тяжелого парфюма, но ноги отказываются подчиняться, и на мгновение ей кажется, что она видит в его глазах ту самую насмешку, которая подтверждала теорию о глупой шутке. Катя набирает в легкие воздуха, чтобы с иронией произнести: «Извините, Павел Сергеевич», признавая свое поражение в этой игре. Но слова застревают в горле. Макаров действует молниеносно и властно. Она не успела моргнуть, как оказалась на краю массивного стола. Его руки уверенно раздвинули её колени, и горячая ладонь медленно скользнула вверх по внутренней стороне бедра. Катю пробила крупная дрожь; всё её самообладание рассыпалось в прах перед этой первобытной уверенностью. — Ты хотела узнать, кто я? — его шепот, обжигающий кожу шеи, заставил её сердце пропустить удар. Дыхание стало сбивчивым и тяжелым. Он крепко прижимает её за талию, лишая возможности отстраниться, и Катя чувствует, как реальность окончательно уходит у неё из-под ног. В этом жесте не было ничего от прежнего Макарова, и это открытие пугало и будоражило одновременно. Ее пальцы судорожно цепляются за края стола, костяшки побелеют от напряжения. Синицкая пытается найти в его взгляде хоть каплю прежнего холодного безразличия, но видит лишь темное, нескрываемое пламя, которое буквально парализует ее волю. Его близость подавляет, лишая привычной дерзости. И только сейчас, чувствуя его руки на своем теле она понимает. Каждый ее шаг до этого момента был лишь детской игрой по сравнению с тем, что происходило сейчас. — Думаю, — на грани слышимости продолжает он, — ты начинаешь понимать… — Да, — соглашается, — Вы — не он. — Правильно, — говорит он с лёгкой усмешкой, — я Пчела. Слышала о таком? — Извините, я просто… Мне надо идти, — Катя пугается его неизвестного тона, но не делает ни шага, смотря в его чужие глаза. — Ты сама ко мне пришла, — он неожиданно целует ее шею. По всем всему телу Кати прокатывается ворох мурашек. — Я — не твой начальник, — заключает он и одним движением переворачивает ее, прижимая животом к столу. Его рука стягивает топ до талии, проходит по груди, гладя и сжимая, лаская соски и перемещается на спину. Она оказывается прижата к его столу, к бумагам раскрытого дела и это возбуждает еще больше. Синицкая слышит его шепот, но не понимает чего он от нее хочет. Его рука спускается по ягодицам и задирает юбку, отодвигая трусики в сторону. Он проводит пальцами по ее уже влажным складкам и хмыкает. — Ты хочешь чтоб я продолжал? Катя теряется. У нее останется возможность уйти и забыть. Забыть все что было в этом кабинете, все, что она делала не по уставу. Он останавливается. Не резко — наоборот, слишком спокойно, будто поставил сцену на паузу одним внутренним щелчком. Его ладонь больше не держит. Он отступает ровно на полшага — ровно настолько, чтобы она снова могла вдохнуть. Катя втягивает воздух жадно, будто до этого ныряла слишком глубоко. В голове шумит. Колени всё ещё помнят его близость, но теперь между ними — пространство. Настоящее. Опасное. — Посмотри на меня, — говорит он тихо. Не приказом. Хуже. Она поднимает глаза. В его взгляде нет насмешки. Ни капли. Он не торопится и точно знает — не нужно. Он уже здесь. Он уже выиграл паузу. — Я не трогаю тебя, — продолжает он. — Видишь? Катя кивает. Губы пересохли. — Значит, дальше — только если ты сама решишь. Он смотрит, как она сглатывает. Как пальцы цепляются за край стола, словно за последний поручень. Он не давит. Он ждёт. — Ты сейчас думаешь, — говорит он, угадывая, — что если уйдёшь, всё вернётся на места. Он чуть склоняет голову. — Не вернётся. Катя чувствует, как это оседает внутри. Не угроза. Констатация факта. — Но уйти ты можешь, — добавляет он. — Прямо сейчас. Он делает ещё шаг назад. Дверь — за его спиной. Свобода — буквально в трёх шагах. И именно это ломает её окончательно. Если бы он держал — она могла бы списать всё на силу, сопротивляться. А он отпускает. Катя закрывает глаза лишь на секунду. Когда открывает — смотрит уже по-другому. — Если я останусь… — начинает она и замолкает. Он ждёт. Не перебивает. — …ты не будешь делать вид, что этого не было? — тихо спрашивает она. Уголок его рта едва заметно дёргается. — Я никогда не делаю вид, — отвечает он. — Я либо беру ответственность. Либо не беру ничего. Тишина растягивается. Лампа гудит. Где-то в отделе хлопает дверь — чужая жизнь, чужая реальность. Катя делает шаг. Не к двери. К нему. Он не двигается навстречу. Только смотрит — внимательно, серьёзно, так, будто запоминает её именно в этот момент. — Тогда… — выдыхает она, — не торопись. Теперь он улыбается. Совсем чуть-чуть. — Я и не собирался, — говорит Пчела и закрывает дверь. Замок щелкает отрезая путь к отступлению. Катя нервно сглатывает. — Ты моя. И твой разум уже понял это раньше, чем тело. Она стоит, не в силах пошевелиться, лишь наблюдая как он шаг за шагом подходит к ней. Откидывает волосы с ее лица. Он медленно наклоняется, их лица почти соприкасаются, и в этот момент Катя видит каждую деталь: ресницы, лёгкий блеск глаз, напряжение губ. Её дыхание сбилось, сердце — бешено колотится. Его пальцы коснулись шеи, провели по плечу — и Катя ощутила, как все мышцы напряглись и тут же расслабились, словно он мог управлять её телом одним прикосновением. Он наклоняется к ней и впивается ей в губы требовательным поцелуем. Его язык вторгается в ее рот нагло, почти хозяйски и она не может не ответить. Ее одежда под властью его рук летит на пол и она оказывается перед ним абсолютно бесконечно откровенно голой. Он отстраняется. Он окидывает её взглядом, не спеша. Её тело реагирует до сознания — дрожь в коленях, руки непроизвольно цепляются за бедра, горло перехватывает. И всё лишь под наблюдением — он владеет моментом, не делая ничего лишнего. Он жадно впитывает ее глазами и она видит как его рука тянется к ремню. Щелчок. Звук молнии, шуршание одежды. Она не спеша разглядывает его подтянутое тело, татуировки, пока он усмехается. — Знаешь, не в этом возрасте я хотел бы оказаться с тобой. Через секунду она оказывается на диване, придавленная тяжелым телом, его руки везде, губы исследуют ее груди, шею, останавливаются на губах. — Я хотел этого сразу как увидел тебя в первый раз. «Он хотел этого с первого взгляда…» — мысль пронзила её, и Катя почувствовала, как тепло разливается по телу, смешиваясь с опасностью. Каждое слово, каждая фраза — как прикосновение, как директива: «Ты моя, но выбрала это сама». Он раздвигает ей ноги и сразу входит, не дав подготовиться. Замирает, чтоб не только движение, но и слова нашли место в ее разуме. Она распахивает глаза и выдыхает: — Я тоже. Он не медлит, начиная движение резко, стараясь войти под правильным углом, доставить удовольствие. Ей. Макаров. Она даже представить не могла что окажется на его диване с ним. Не с ним. С Пчелой. Она протяжно выдыхает его имя. Он на секунду замирает, его дыхание сбивается. Снова двигается, но медленно, сознательно, заставляя её ловить каждое касание. Его руки исследуют, но каждое движение — выбор, который делает он. Она ощущает его контроль в каждой детали — в касании, в дыхании, в взгляде. Ей хочется, чтобы это вообще никогда не заканчивалось. Ее дыхание тоже начало сбиваться. Каждый новый толчок становится в два, три, десять раз приятнее предыдущего. Катя начала постанывать, моля не останавливаться. Она запрокидывает голову, и, казалось, все что она до этого испытывала с другими мужчинами не имело никакого сравнения с этим. Чувство наслаждения усиливается с каждым движением, пока не достигает наивысшей точки и растекается сладкой пульсацией. Из груди ее вырывается вскрик, но не-Макаров глушит его поцелуем. Он начинает двигаться стремительно и отчаянно, тоже достигая финала, и, глухо застонав, наваливается на нее всей тяжестью тела. Но уже через секунду откатывается, увлекая Катю себе на грудь. Она лежит на нем, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее, чем когда-либо. — Дыши, — шепчет он рядом с ухом, губы почти касаются кожи. Катя делает медленный вдох, позволяя расслабиться. Он больше не двигается, не давит, просто держит её. — Ты… ты теперь не просто мой начальник, — сказала Катя тихо, переворачиваясь, чтобы посмотреть ему в глаза. Он усмехается, и этот лёгкий намёк на улыбку снова заставляет её сердце забиться чаще. — А я никогда и не был для тебя просто начальником, — ответил он, ладонь медленно скользя по её плечу. — Ты боялась себе признаться и сейчас ты видишь меня настоящего. И… себя. Катя чувствует, как внутри неё поднимается странная смесь тревоги и восторга. Он отпускает её чуть больше, но рука всё ещё лежит на её талии, заставляя чувствовать себя под защитой и властью одновременно. — А теперь, — тихо продолжает он, — тебе придётся выбирать. — Что? — спросила она, слабо улыбаясь, чувствуя, как колени дрожат. — Остаться со мной или… уйти, — его взгляд был спокойным, но неотвратимым. Катя сглотнула, шаг назад — это свобода, но шаг к нему — это желание, которое уже не контролировалось разумом. — Я останусь, — выдохнула она, почти шепотом. Он кивнул, удовлетворённо, но без победного блеска — для него это тоже уже не была просто игра. — Хорошо, — сказал он, откидывая волосы с её лица и слегка касаясь губами её лба. — И теперь тебе придётся привыкнуть… к тому, что я здесь. И что я — не он. Катя зарылась лицом в его шею, дыхание медленно приходило в норму, но напряжение не спадало. Внутри всё ещё бурлило, но теперь это был не страхом, а предвкушение. — Ты не отпустишь меня? — Нет, — ответил он, его голос был тихим и твёрдым. — И знаешь, я чувствую что и он не хотел бы тебя отпускать. — Он? — переспросила Катя, не веря тому что услышала. — Да. Но он не мог взять. А я — могу. Потому что я не Макаров.