Откуда ты такая?

POV Мирослава После того утра с круассанами и его признанием про вину прошла неделя. Егор не исчез. Он не стал приходить реже. Наоборот — появилась какая-то новая, пугающая закономерность. Он заезжал за мной после работы. Мы гуляли по набережной. Он рассказывал про дурацкие споры с Гришей на студии. Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь. Не дежурно. Не через силу. А по-настоящему. — Ты сегодня какая-то другая, — заметил он в четверг, когда мы сидели в парке на лавочке. Смеркалось. Город зажигал фонари. — В смысле? — я повернулась к нему. — Светлая. — Он не улыбнулся. Сказал это серьёзно, глядя прямо в глаза. — Ты вся как будто светишься изнутри. Я отвела взгляд. Сердце заколотилось где-то в горле. Не придумывай. Он просто друг. Он так смотрит, потому что переживает. Потому что чувствует вину. — Ты меня смущаешь, — тихо сказала я. — Это заметно. — В его голосе проскользнула усмешка. — Щёки розовые. Ты всегда так краснеешь? — Егор! — Молчу-молчу. Он замолчал. Но его рука на спинке скамейки была совсем близко. Если бы я чуть-чуть откинулась назад, почти коснулась бы. Я не откинулась. Но и не отодвинулась. Он предложил сходить в кино. — Обычное кино, Мира. Без намёков. Ты давно выбиралась? — Давно, — призналась я. — Честно говоря, я после… ну, ты знаешь… вообще не была в общественных местах. Только работа, дом, Амина. — Значит, пора. Он не спросил. Он просто сказал «пора» — и я почему-то согласилась без возражений. Мы поехали в торговый центр. Я надела джинсы и свой любимый свитер — тот самый, огромный, в котором я пряталась от всего мира. Егор взглянул на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. В кинотеатре было темно, людей почти не было. Я вцепилась в подлокотник, когда зажёгся экран. — Боишься? — шепнул он. — Немного. — Держись за меня, если страшно. Он сказал это так буднично, что я почти поверила — это просто забота. Но когда через полчаса я действительно испугалась громкого звука и схватила его за рукав, он переплёл свои пальцы с моими. Я не отдёрнула руку. Мы просидели так весь фильм. Моя ладонь в его — большая, тёплая, спокойная. Сердце колотилось, как бешеное, но это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, чему я боялась давать имя. После кино мы зашли в кофейню. Он заказал мне капучино с корицей — даже спрашивать не стал. — Ты запоминаешь всё? — спросила я, грея руки о кружку. — Про тебя — да. — Почему? Он замялся. Всего на секунду. Потом сказал: — Потому что ты не похожа на других. И не надо сейчас смущаться и краснеть. Я просто говорю, как есть. Я не смутилась. Не покраснела. Просто посмотрела на него и впервые за долгое время подумала: «А что, если…» — Отвези меня домой, пожалуйста, — попросила я. Не потому что устала. Потому что боялась, что если мы ещё посидим, я скажу что-то, о чём пожалею. Он кивнул. Всю дорогу мы слушали его новый трек — черновик, без слов, только биты и мелодия. — Красиво, — сказала я. —Спасибо. Мы уже давно мучаемся с этим треком. — тихо ответил он. Я лишь улыбнулась. Дорога до моего дома прошла незаметно. Он просто высадил у подъезда, дождался, пока зажжётся свет в окне, и уехал. Ночью я лежала в кровати и смотрела в потолок. «Ты не похожа на других»  Я прокручивала эти слова снова и снова. И улыбалась. Как дура. В темноте. Одна. Амина бы сказала: «Ты влюбляешься». Елизавета бы спросила: «Что ты чувствуешь, когда он рядом?» Я бы ответила: «Спокойствие. И страх. Спокойствие от того, что он есть. Страх от того, что это может закончиться». Но я ничего не сказала. Ни Амине. Ни Елизавете. Ни себе. Я просто закрыла глаза и провалилась в сон без кошмаров. ******** Суббота выдалась пасмурной. Дождь барабанил по карнизу, и я с утра чувствовала странную тяжесть — не физическую, а какую-то глухую, вязкую тоску. Егор уехал на студию и написал: «Сегодня не получится увидеться. Буду допоздна. Не скучай». Я ответила смайликом и осталась одна. Чтобы не сидеть без дела, решила разобрать старые вещи. Отец давно просил освободить кладовку. Я взяла коробки, села посреди комнаты и начала перебирать. Фотографии. Старые блокноты. Какие-то чеки. И в самом низу — планшет. Тот самый. Старый, в трещинах на экране. Я не брала его в руки с того дня. Пальцы задрожали. Я зачем-то нажала кнопку включения. Экран засветился. Батарея была почти на нуле, но я успела поставить его на зарядку и принялась изучать. В нем вся моя прошлая жизнь, которой я боюсь. Я нашла папку с названием «Работа». Пальцы сама на нее нажили.  «Кофемания. Проект». «Мерч. Зайцы». «Егор К. Эскизы». Я замерла. В голове что-то щёлкнуло. Картинка — яркая, быстрая, как вспышка. Я сижу за столом в светлом помещении. Рисую. Кто-то говорит: «Мне очень понравился дизайн с зайцем». Мужской голос. Спокойный. И другой голос, женский: «Когда ты сможешь приступить к работе?» Перед глазами поплыло. Я схватилась за голову. — Стоп, стоп…. — прошептала я вслух. Я положила планшет рядом, Я обхватила колени, и пыталась поймать ускользающее воспоминание. Оно не возвращалось. Только осколки: чёрные футболки, краски, чьи-то голубые глаза. Голубые глаза. Как у Егора. Я взяла телефон. Набрала его номер. Сбросила. Набрала снова. Долго думала, звонить или нет. Но подступающая паника сделала все за меня. Я начала ему звонить. — Мира? — голос у него был удивлённым. — Ты чего? Что-то случилось? — Егор, — я сглотнула. — Я что-то вспомнила. До больницы. Тот мерч… это был твой мерч? Светлое помещение, твой голос, рядом женский голос. — в этот момент из глаз брызнули слёзы, а паника накрывала с каждой секундой.  Тишина. Долгая, тяжёлая. — Мира, — он выдохнул. — Давай я приеду. Хорошо? Сейчас. Не отключайся. Я уже выхожу. — Ты обещал быть честным. — Я буду. Всё расскажу. Только не плачь, пожалуйста. Я слышу, что ты плачешь. — Приезжай, — прошептала я и сбросила вызов. Он был у меня через сорок минут. Влетел в квартиру, не разуваясь, с каплями дождя на куртке. — Где планшет? — спросил с порога. — Вот. — Я протянула ему. Он сел напротив, взял мои руки в свои. — Слушай меня. Да, мы работали вместе. Ты должна была расписать 50 футболок для моей лимитированной коллекции. Мы подписали контракт. Ты сделала эскизы — те самые, с зайцами. Я… я хотел тебе сказать. Сто раз хотел. Но потом ты попала в больницу, а когда очнулась — не помнила меня. И я испугался. Подумал: вдруг если ты вспомнишь работу, то вспомнишь и его? Вдруг это навредит? — Ты должен был сказать сразу, — голос дрожал. — Должен, — согласился он. — Не сказал. Потому что боялся тебя потерять. Ещё до того, как… — Он запнулся. — Ещё до того, как понял, что ты мне не безразлична. — Ты поэтому возишься со мной? Из-за контракта? Чувства вины? — Нет, — сказал он твёрдо. — Сначала — да. Из-за вины. Потому что я не уберёг. А потом… потом я просто захотел быть рядом. Даже если ты никогда не вспомнишь про футболки. Даже если мы останемся просто друзьями. Я молчала. Смотрела на его руки — всё ещё держали мои. Не отпускали. — Я не злюсь, — наконец сказала я. — Я просто… боюсь. Что вся наша дружба — ложь. — Не ложь. Всё, что было между нами после больницы — правда. Каждое утро. Каждый кофе. Каждый раз, когда я смотрел на тебя и не мог дышать. Он замолчал, будто сказал лишнего. — Егор… — Не надо, — перебил он. — Не сейчас. Ты только что узнала, что я тебе врал. Не надо отвечать на то, чего я не говорил. Он отпустил мои руки. Встал. — Я оставлю планшет. Посмотри, если хочешь. Или не смотри. Решай сама. Я… я пойду. Он уже взялся за дверную ручку, когда я сказала: — Останься. — Что? — Останься. Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Не после этого. Он вернулся. Сел на диван рядом. Мы молчали. Дождь за окном шумел. А я думала: «Что, если он прав? Что, если всё, что было между нами — правда?». Я не знала ответа. Но знала другое: когда он рядом, мне не страшно. А остальное — потом.