Тепличный цветок

But I believe the world is burning to the ground

Oh well I guess we're gonna find out

Let's see how far we've come

Mantchbox Twenty - How far we've come

Стоя перед зеркалом в ванной, Глеб радовался, честное слово. Он любил все свои шрамы, и с неказистой лихорадочностью недавно умершего человека хотел заработать новых. Его желание, суматошное и нездоровое в своей сути, было вдобавок, по-детски глупым и наивным: кто бы ему позволил? Мелкие ссадинки заживали по щелчку пальцев или взмаху палочки, синяки проходили спустя пару часов, оставляя после себя только засохшую корочку пахнущей ромашкой мази. Гельфу, каким-то образом упавшему с детской метлы, сломанную ногу вылечили за ночь. Кто бы позволил ему, трехлетней мелочи с некрасиво-пухлыми руками и ногами, обзавестись шрамами? Он и свои-то собственные, крохотные, почти неприметные, прятал с судорожностью монашки, увлеченной любовными романами. Даже отказался от помощи Макки в принятии ванны, что вносило определенные затруднения, но все только поохали-поахали, какой Глеб самостоятельный, да отстали. В несколько равнодушном отношении аристократии к воспитанию детей были свои плюсы. Шрамы к нему вернулись почти случайно, посредством очередного детского выброса. Его, если честно, так достало видеть в зеркале щекастого младенца вместо себя-любимого, что доведенная до точки кипения детская психика не выдержала. Тускловатые серые глаза вспыхнули привычной синевой, немного шире стали скулы, которые пока что можно было только прощупать, буквально вдавливая подушечки пальцев в мясистые щёки. Вернулся скол на одном из передних зубов, и эта деталь вызвала у Глеба скорее недоумение и взрыв нервного смеха, чем радость, потому что зуб был молочный и ему всё равно потом выпадать, лишая рот привычной щербатости. Зато вот шрамам он действительно радовался, проведя всё утро в ванной комнате, запретив даже Макки появляться, пока он не постучит по двери. Зеркало было действительно удобным, ростовым, на вырост, пофыркивал про себя Глеб, успокаивая нервы каламбурами. В гладкой поверхности отражался он весь, с дрожащими от всплеска адреналина пальцами, шалым взглядом и косым росчерком на плече от неудачного катания на трёхколесном велосипеде. Глебу в прошлом-будущем тоже было где-то три или четыре, когда его попытались усадить за это увеселительное мероприятие, и закончилось всё так же быстро, как началось, сопровождаемое только его истошным рёвом. Что и не говори, в своё первое детство Глеб был чудо как эмоционален… После помывочных процедур шла небольшая зарядка для развития гибкости и повышения координации, благо, габариты новой комнаты такой размах позволяли. В прошлой было особо негде развернуться из-за стола и его собственной кроватки, здесь же можно было чуть ли не по стенам с разбега взбираться, и переезд воспринимался Глебом как чудо не меньшее, чем явление Христом милости господней простому люду. Крохотная каморка-детская три на три с единственным окном под потолком ему до чертиков опостылела своей теснотой и однообразностью. Нынешняя спальня могла похвастаться двумя широкими окнами, пространством едва ли не втрое большим, чем даже его с матерью двушка в прошлой жизни, огромным платяным шкафом, в котором все Глебовы скромные пожитки умещались на одну полку, и такой же огромной кроватью с балдахином, тоже, видимо, на вырост. Хотя насколько сильно нужно было вырасти, чтобы нормально уместиться на матрасе, где и лошадь могла спокойно лечь, Глеб не знал и узнать как-то не стремился. После зарядки можно было уже переодеваться из пижамы в повседневную одежду, не боясь что-нибудь порвать. Одевались юные аристократы по последнему слову моды... века эдак восемнадцатого. Рубашечки с кружевом на рукавах и кучей пуговиц, бриджи по случаю теплой погоды, но обязательно - чулки, не спадавшие не иначе как силой магии, и Глеб понятия не имел, как женщины его мира обходились без неё с этим орудием пыток. Что ещё хуже, к ним в комплект шли ботинки с небольшим, но прекрасно ощущаемым каблуком. Словом, хоть сейчас можно было в машину времени прыгать, за своего бы приняли. Глеб несколько раздражался отсутствием привычной одежды, более удобной, дышащей, создававшей меньше визуального шума, но старался воспринимать это просто ещё одним дурным вывертом местных, как подвижные кусты в форме драконов и мантикор или порталы в виде каминов. На сумасшедших ведь не злятся, им сочувствуют, даже если приходится ходить на каблуках, что в восприятии Глеба было занятием исключительно бабским. Затем в распорядке дня шел завтрак. С некоторых пор Глеба наконец перестали кормить отдельно, так что все трапезы, до этого проходившие либо в одиночестве, либо в компании месье Этьена, теперь получались более шумными. Матушка часто слушала радио, что удивляло, потому как это было первым знаком действительного прогресса в среде чистокровных на памяти Глеба, книга в счёт не шла. Радио, очевидно, тоже было магическим, потому что для включения было достаточно постучать по нему волшебной палочкой, а для переключения волны - вежливо к нему обратиться. Чёртовы маги и тут извращались, но не Глебу, привыкшему ко всяким «Алисам», их осуждать за такое управление. Феликс на завтраке появлялся хорошо если раз в неделю, на остальных приемах пищи и вовсе отсутствовал, но по этому поводу Глеб не ощущал никакого расстройства. Дедушка был всё так же молчалив в большинстве своем, за завтраком, приходя и уходя раньше всех, он любил читать газету, но иногда отвлекался и обменивался с матерью простыми фразами о погоде или прочитанных новостях. Было это продиктовано скорее вежливостью, чем действительным интересом, но Глеб в целом мог его понять: политической ситуацией или новыми изобретениями в области зелий маман едва ли интересовалась, даже радио включалось чаще всего ради музыки. Сам он старался вникать хотя бы в происходящее в стране, так что, когда Гельф, извертевшись на стуле, просил зачитать что-нибудь из актуалии, Глеб прислушивался, стараясь хотя бы запомнить мелькавшие чаще всех имена. Внутренняя кухня магБритании больше походила на небольшую кастрюльку с переваренной овсянкой, накрытую крышкой и поставленную на медленный огонь; все вокруг приходились друг другу в той или иной степени родственниками, союзы родов распадались или вливались в более древние и масштабные объединения. Практически не мелькали волшебники, за которыми так или иначе кто-то не стоял, это особенно было заметно по повторяющимся фамилиям всяких важных шишек в контексте отдельно взятых ситуаций. Господин Икс совершил пожертвование больнице Мунго, лорд Сэлвин прокомментировал. Госпожа Игрек была задержана, заместитель Медоуз отчиталась. Боевой звезде авроров удалось предотвратить нападение сбежавшей темной твари на магглов, лорд Прюэтт дал интервью. Создавалось ощущение, что все сферы жизни были давно и прочно поделены между старыми родами, их вассалами и объединениями более новых семей классом попроще, но быстро набирающих влияние и союзников из таких же торговцев и снабженцев, не так сильно заботящихся о чистоте крови. Ещё были разные гильдии и пришедшие с континента группировки, имеющие на территории Объединённых королевств свои интересы, но были они в меньшинстве и не так часто свое существование в принципе афишировали. Дед, как и месье Этьен, стоило задать вопрос об услышанном, охотно рассказывали о происходящем, явно довольные его интересом, но не углублялись в причинно-следственные связи и этим откровенно раздражали. Глеб не был таким уж специалистом в политических веяниях, но даже на его взгляд обывателя было понятно, что жизни магов переплетались между собой так сильно, что без помощи кого-то, уже разобравшего весь клубок на отдельные нити пряжи, это так и оставалось Гордиевым узлом, за который неясно с какой стороны браться. Их, конечно, тоже можно было понять, Глеб старательно косил под обычного ребенка, так что никто от него и не ждал умных мыслей чаще раза в месяц, но… всё равно раздражало. Оставалось сцепить зубы и продолжать развиваться в том немногом, что было ему доступно. Картинок в книгах становилось меньше, текста больше, добавилась несложная арифметика, а так как погода портилась всё сильнее и на улице он появлялся всё реже, было решено перейти к исследовательской деятельности. Теперь в свободное от образования и самообразования время Глеб, пользуясь новоприобретенной свободой передвижений, важно расхаживал по этому огромному для детских ножек дому. Помимо довольно большой обеденной комнаты с почти панорамными окнами, способной вместить за столом человек двадцать как минимум, из интересного в этом доме были разве что библиотека и кухня, где Глеб познакомился с остальными домовиками. Помимо Макки в поместье обитало ещё двое эльфов и, судя по всему, были они гораздо старше его ушастой няньки. По крайней мере, вели себя эти домовики куда как спокойнее, хотя раболепие никуда не девалось. Это несколько нервировало, так что Глеб, бывший всецело за «свободу, равенство, братство», старался пересекаться с ними как можно меньше. Одной Макки с её услужливостью хватало за глаза и за уши. На цокольном этаже, помимо центральной лестницы, ведущей к жилым помещениям, была лестница поменьше, в подвал, но тот всегда был закрыт какими-то чарами, так что никакого интереса не вызывал, по крайней мере, пока Глеб не поймет, как эти самые чары снимать. По бокам от лестниц располагались несколько комнат не слишком понятного назначения: можно было лишь предположить, что использовались они для чего-то колдовского. На это указывали полустертые геометрические фигуры на полу, нарисованные не иначе как мелом, разного толка бумаги на столах, испещренные сверху донизу символами и расчетами, от логики которых любой математик сразу бы сошел с ума и удавился. Да и само ощущение от этих комнат было несколько гнетущее и явно потустороннее, будто бы локация для съёмок очередной серии «Битвы экстрасенсов» оказалось не красивой постановкой, от которой шарахалась впечатлительная публика, а местом, где по-настоящему творилась паранормальщина, а по хребту бегали противные ледяные мурашки. Там Глеб тоже не спешил появляться, рука инстинктивно тянулась к шее, на которой раньше висел золотой крестик, давший бы хоть призрачное чувство защиты от всей этой бесовщины. Он даже подумывал как-то раздобыть похожий, но пришел к выводу, что если история этого мира действительно отличалась не так уж сильно от оригинала, местные могли бы и не оценить такую любовь к распятому богу. Или же просто не понять, если отличалась история кардинально и никаких христиан здесь не существовало и в помине, как и охоты на ведьм руками святой инквизиции и простых верующих. В некоторые помещения попасть было и вовсе невозможно, как и подвал, двери там явно запирались на что-то посерьезнее, чем обычный ключ, достать который можно было, просто попросив Макки. На парочку из них вообще, казалось, был наложен какой-то морок, путавший мысли похуже леших. Стоило только приблизиться, как в голове сразу всплывала мысль о чем-то куда как более важном, нежели эта несчастная, неинтересная дверь, и только отойдя уже на приличное расстояние Глеб встряхивался, точно собака, приходя в себя и понимая, что именно эта дверь изначально и была целью разведки. Однако сколько бы раз ни возвращался он в тот коридор, противопоставить или защититься от этой бесовщины было нечего и нечем. Оставалось только сдаться, откладывая все подобные случаи в дальний ящик с пометкой «на потом», и вернуться к обычной деятельности. Под самой крышей, этаже на четвертом-пятом, смотря как считать, обнаружилась довольно скромная по сравнению с остальным поместьем комнатка, стены которой были обклеены картами звездного неба, лунными календарями и ещё чёрт знает чем, а в скошенном потолке было вырезано окно, через которое, судя по стоявшему рядом медному телескопу, предлагалось следить за звездами. Пыли там не было, но по затхлости воздуха и полному отсутствию каких-то личных вещей можно было сделать вывод, что комнаткой едва ли пользовались, и причину Глеб назвать затруднялся. Из-за осенних пасмурных облаков и постоянных осадков разглядывать однообразно-черное ночное небо быстро надоело, так что довольно скоро и он сам перестал заглядывать в домашнюю обсерваторию. Задумчиво жуя клубнику размером с его кулак, Глеб отвернулся от картины идеального завтрака, которая интересовала, очевидно, только Ивонн. По окнам трапезной била ставшая уже привычной мелкая морось, но разглядеть пейзаж всё ещё было можно. За стеклом, дававшим обзор на заднюю часть сада, окружавшего дом, были всё те же фигурные кусты, что и у главного входа, тут и там стояли фонари, а в отдалении расположилась небольшая теплица, из которой как раз и была взята клубника ему на завтрак. Политику маман относительно того, что детям следует питаться фруктами и овощами, а не мучным и жареным, Глеб даже в некоторой степени одобрял, вот как сейчас, хотя иногда банального хлеба с сырокопчёной очень не хватало. В пользу такой диеты говорило и то, что он, конечно, был благодарен всему и вся, что переродился в дождливой Англии, а не где-то ещё на задворках мира, но вот традиционную английскую кухню, будь то гороховый суп или пирог с потрохами, не переносил на дух, считая издевательством над своим желудком и чувством прекрасного. В прошлой же жизни денег никогда на излишества не было, клубника покупалась раз за сезон, на день рождения матери, поэтому всякие фруктовые салатики, ещё и без химикатов и искусственных подсластителей, которыми еду пичкали в будущем, казались Глебу чем-то поистине... Волшебным, в чем заключался юмор ситуации. Не хватало только окрошки, раз уж пошла речь про лето в целом и овощи в частности, но Глеб здраво оценивал свои шансы. В рационе домочадцев имела место быть и французская, и итальянская, и даже немецкая кухня, он видел это неоднократно, присутствуя во время трапезы за общим столом. Тягу ещё и к славянской кухне, тем более у такого маленького ребенка, который о России вообще знать ничего не должен, назвали бы по меньшей мере странной. Так что Глеб молчал в тряпочку и наслаждался свежим, только с грядки урожаем. У него ещё будет время создать себе репутацию главного любителя славян в этом тухлом лягушатнике. — Ты уже выбрал, что хочешь получить на Рождество, дорогой? — нарушив довольно уютную тишину, задала вопрос Ивонн. Глеб было закатил про себя глаза от глупости ситуации, потому что всерьёз спрашивать такую мелочь пузатую о подарках было нельзя, однако, повернувшись, осознал, что вопрос был адресован не ему, а старшему брату, и несколько устыдился. — Э-э, — тем временем крайне глубокомысленно сообщил Гельф, старательно пытаясь сделать вид, что зажатый в руке хлеб ему был нужен исключительно чтобы намазать на него джем, а не распихать по карманам и пойти кормить семью джарви, жившую ещё дальше теплицы, там, где облагороженный сад медленно перетекал в лес. Глеб видел джарви единожды, во время прогулки с месье Этьеном, и если бы не старик, то не обратил бы внимания и вовсе, поскольку выглядели джарви как довольно крупные хорьки, а мало ли кто в лесах обитает. Гельф же не чаял в них души, поскольку волшебные существа умели не просто разговаривать, а ещё и ругаться. Судя по громкости, с которой маман отчитывала непутевого любителя живности, ругались джарви от души, как и кусались. Собственно, по кровоточащему укусу на руке и удалось выяснить, что Гельф вообще бывал с ними рядом. — Нет, новую метлу можешь даже не просить, — по-своему истолковав его выражение лица, Ивонн скрестила руки на груди. — Даже Максимилиано мы купили взрослую метлу только на поступление, когда он научился держаться в воздухе и не рисковал сверзиться от сильного порыва ветра. Ты же падаешь всякий раз, как только оказываешься верхом. — Ну ма! Даже у Доры уже метла есть! — Гельф, тут же забывший о хлебе и всём остальном, выпятил нижнюю губу и захлюпал носом. Что и говорить, рос братец на редкость капризным и эгоцентричным маленьким ублюдком, но, надо полагать, здесь это являлось нормой. Сириус и его характер день ото дня тоже лишь ухудшались, в доме Блэков Глеб появлялся только из-за Регулуса и сладостей, которых дома было днем с огнем не сыскать из-за всё той же одержимости натуральными продуктами его маман. — Пандора - девушка крайне разумная и не пытается играть в квиддич при любой удобной возможности, — тем временем Ивонн поджала губы, хмурясь в неудовольствии. — Так что никакой метлы. Может, щенка крапа? Они неплохие спутники, а когда уедешь учиться, Эван продолжит заботиться о ней… — Нхочу-у! Моё! — тут же белугой взвыл этот мелкий засранец, кажется, заочно не желая делиться подарком, ждать которого нужно было ещё несколько недель. Кто такие крапы, Глеб понятия не имел, судя по слову «щенок» - какая-то разновидность магических собак? Стоило уточнить у месье Этьена, они как раз подбирались к чему-то более серьезному, чем магические сказки-страшилки о событиях прошлых веков. Хотя, в рассказах месье Этьена колорита было гораздо больше, чем в настоящих сказках, где всё низводилось к каким-то весьма очевидным моралям, пусть и приправленным магическими декорациями. Месье Этьен же не скупился на мрачный антураж, но в его импровизированных лекциях, когда уж случалось отвлекаться от основной темы урока, было больше живости, истории больше походили на какие-нибудь байки, которые и слушать было интересно, и запоминать информацию несомненно легче, чем читая учебник по истории Европы. Вот что значит хороший педагог со стажем, да… С этой мыслью Глеб, закатив глаза уже в реальности, отвернулся к окну, продолжив созерцать. Устроившая истерику личинка аристократа его волновала мало, как и попытки ее успокоить, от которых он успешно абстрагировался, привычный ещё по общежитию игнорировать шумных соседей, чужие истерики и детей. Прием по случаю Рождества, то есть Йоля, проводили у Малфоев. От обилия людей, роскоши и непомерного пафоса Глеб вымотался быстрее обычного, так что уже к семи он был возвращен в родные пенаты. Спать в ночь на Йоль полагалось рядом со взрослыми родственниками, что-то о том, что в самую темную ночь оставаться в одиночестве нельзя было под страхом, что незадачливого мага могли украсть фейри, так что Глеб пользовался этим временем, чтобы немного побыть вдалеке от людей и навестить библиотеку. Он старался не бывать там чаще раза в неделю, опасаясь, как бы домочадцы не подумали лишнего, но когда все были на балу… Можно было не ограничивать свой выбор литературы детскими сказками. У магов явно было свое понятие юмора, так что зачастую сказки были крайне мрачными и пугающими, вполне в духе братьев Гримм, но совершенно детскими, так что подобное чтиво Глеб не оценил, но хоть как-то разнообразить досуг всё же хотелось, так что обычно выбор особо не стоял. Тем ценнее, опять же, были лекции месье. К десяти настало время ритуалов, значение которых они с месье Этьеном разобрали заранее, чтобы не возникло заминок. В прошлом году ничего такого не проводилось, но Глеб списывал это на то, что просто проспал все действие. В этом году он уже был практически самостоятельным и полноценным членом общества, что не могло не радовать. Увидеть настоящую магию своими глазами хотелось неимоверно, как бы сильно Глеб не цеплялся за постулаты церкви и свои привычки из прошлой жизни. Прошлое было в прошлом, а ему предстояла жизнь настоящего чародея, и чем раньше он этим всем проникнется, тем лучше будет. Дед зажег костер и затянул какую-то литанию, затем все по очереди поднесли «дары» в виде фруктов и свежего хлеба и распили яблочный сидр, отвратительный на вкус, потому как явно перед подачей его сильно разбавили. Ну, оно и понятно, кто в здравом уме даст ребенку алкоголь? Детскую кроватку переставили в комнату, где спала Ивонн; судя по всему, одна. Феликса ни поздно ночью, ни с утра Глеб так и не видел, его присутствия в комнате совершенно не ощущалось. Это было, пожалуй, к лучшему, но отношения между родителями этого тела немного напрягали своей прохладностью. Успокаивала только мысль, что раздельный сон мог быть нормой у аристократии, а не очередным грязным секретом. В конце концов, получилось же у этих людей аж трёх детей создать. В существовании непорочного зачатия Глеб сомневался всё так же сильно, как и полтора года назад. Зима и весна пролетели в один миг, в основном всё ещё благодаря месье Этьену и дедушке, с которыми Глеб проводил довольно много времени. Их он начинал считать если и не членами семьи, то весьма близкими людьми, с которыми было гораздо выгоднее поддерживать доверительные теплые отношения, нежели выверенный и безразличный нейтралитет, который у Глеба получался с остальными домочадцами. Эти двое мужчин были, казалось, весьма искренне привязаны, а он, пусть и несколько слабо понимал причины такого отношения к практически чужому ребенку, охотно пользовался даваемыми преференциями. Самым важным и нужным его ресурсом сейчас были информация и доверие. Чем больше ему доверяли, тем больше позволяли и рассказывали, пусть и всё ещё стараясь смягчить, заворачивая в цветастую обёртку, куда как более привлекательную для ребенка. К концу марта холод и снег практически сошли на нет, так что снова можно было выходить на улицу, не кутаясь в пять слоёв, и этому факту Глеб был рад едва ли не больше, чем расширенным возможностям. На Рождество Гельфу всё же подарили крапа, так что тот тоже проводил в саду довольно много времени, бегая и играя с щенком. Крап на деле оказался простой собакой, из магического у него был только раздвоенный хвост, который позже, где-то в возрасте полугода, должны были отрезать. Как пояснил месье Этьен, делалось это на случай, если хозяин решит пройтись с собакой по миру магглов, ведь иллюзии на волшебных существах долго не держались. На весьма логичный вопрос, кто такие магглы, месье Этьен только ошарашено хлопнул глазами, будто бы вопроса о подобном просто не ожидал, а затем пустился в длинные объяснения. По итогу серии лекций, растянувшихся на несколько дней, Глеб с небывалым облегчением выяснил, что привычный ему мир технологического прогресса все же существовал, как и обычные люди без толики магии. Разумеется, маги считали их существами низшими и весьма посредственными, но одно знание того, что где-то там, за границами территорий рода, располагались обычные города, имело крайне… успокаивающий эффект. Оказаться в каком-нибудь сумасшедшем мирке, где кроме волшебников планету населяли какие-нибудь скруллы, ему не улыбалось совершенно, это только в Звёздных Войнах смотрелось антуражно. Возвращаясь же к собаке, пусть Гельф изначально и устроил пару истерик на тему того, что был щенок исключительно его и делиться он ни с кем не намеревался, играли они втроём довольно мирно. Главным образом потому, что на самого Глеба собака действовала крайне умиротворяюще, одним своим видом и мокрым холодным носом просто нивелируя всё раздражение, неминуемо возникавшее, стоило ему пробыть в компании брата больше четверти часа. Тот с появлением Перигл не перестал быть избалованным маленьким придурком, к огромному Глебову сожалению, так что с Гельфом он старался проводить минимальное количество времени. Собаку, кстати, тот назвал «опасность», в переводе не то гэльского, не то валлийского. Имя для настольного дружелюбного и верного создания, по мнению Глеба, было абсолютно не подходящее, какую опасность мог в себе таить трёхмесячный щенок - он представлял слабо, ну да хозяин барин, как говорится. Больше всего его озадачивало, чем Гельфу не угодил обычный английский, раз уж он решил использовать другой язык, но, как объяснил месье Этьен на следующий же день, языки кельтской группы у магов были в гораздо большем фаворе, чем у обычных людей. В то время как магглы почти отказались от них в угоду классическому английскому, маги, не столь подверженные быстротечным переменам эры прогресса и глобализации, всё ещё активно пользовались языками своих предков. Гельф и сам носил старое кельтское имя, означавшее что-то вроде «искусство», а к человеку с таким именем, как всё ещё свято верил Глеб, вопросов возникать не должно было вообще. Месье Этьен, стоило отдать ему должное, относился к постоянному режиму почемучки с весьма спокойной, пусть и несколько снисходительной доброжелательностью. В нем чувствовался опыт и, как рассказал он сам, работал с такими семьями он довольно давно, последние лет пятьдесят, правда, редко когда выезжая за пределы Франции. Но отец Ивонн, его второй (уже третий?) дедушка, был довольно близким товарищем с месье Этьеном, так что по его личной просьбе все три внука проходили подобное обучение. Обычно оно, правда, начиналось лет с пяти, когда дети были уже достаточно взрослыми, чтобы учиться чему-то более серьезному и вникать в дела рода, но после того приснопамятного случая с визитом Феликса и последующим магическим выбросом было решено сдвинуть временные рамки. Справедливо решив, что за четыре года в обществе одной только Макки и таких же детишек он бы сошел с ума от скуки, Глеб даже не слишком расстроился, что настолько сильно вылез вперед. В конце концов, дедушка ему доверял, у месье была даже отдельная комната в поместье, где он иногда ночевал, так что совсем уж катастрофических последствий быть не должно, верно? На третий день рождения Глеб выпросил себе наконец календарь и окончательно успокоился. Условия для жизни были крайне благоприятны, кризиса в стране не предвиделось ещё с десяток-два лет, разнообразная еда оказалась в шаговой доступности, как и какой-никакой, а досуг. Можно было гулять, учиться, неторопясь узнавать мир вокруг и не слишком дёргаться, чем Глеб не преминул заняться. Более глобальные цели он мог выстроить и потом, освоившись и закрепившись в этом чудаковатом мире. В начале лета из школы вернулся Максимилиано, в доме стало немного оживленнее, даже нерадивый папаша стал появляться чаще, чтобы провести время с наследником. Июль и август принесли ещё одно новшество, когда вся семья, за исключением деда, отбыла во Францию, на Лазурный берег. Отсутствие Фредерика удручало, поскольку именно с ним Глеб всё ещё чувствовал себя наиболее комфортно и защищенно, но теплое море и прибрежный городок Найс с ретро-эстетикой шестидесятых надёжно его отвлекали от нерадостных дум. Впервые побывав в мире простых людей, Глеб впечатлился не слишком сильно, но дело скорее было в том, что городок был никаким не «ретро», а вполне себе современным для ныне живущих. Это его, ребенка двадцать первого века, было сложно впечатлить машинами и трамвайчиками, гораздо сильнее он волновался за содержимое своего желудка, поскольку континентальные порталы оказались вещью гораздо более отвратительной, чем каминная сеть и телепортация домовиков. Гельф же пялился во все глаза, так и норовя вырваться из хватки отца, чтобы осмотреться, пока они шли от точки перемещения до небольшого домика, принадлежавшего семье. Оказался летний дом, конечно, поскромнее, всего два этажа, с уютными спаленками, не чета той пафосной монументальности, что царила в родовом гнезде. Здесь было гораздо комфортнее, не так мрачно, хотя к поместью Глеб успел привыкнуть и даже немного сродниться. Ивонн, казалось, тоже была весьма довольна местом проживания, во Франции она сложно бы расцвела только сильнее, без устали щебеча о своем детстве и общих архитектурных тенденциях, по которым строился летний домик. Такие глубокие познания в ней было довольно сложно заподозрить, но, должно быть, это тоже относилось к вопросу моды, так что Глеб, пожав плечами, настроился на спокойный хороший отдых. Просто так отдыхать эти чертовы буржуи конечно же не могли, так что через пару дней Глеба потащили знакомиться с родней, теперь уже по линии матери. От резко возросшего количества родственников, в особенности старших кузенов и кузин, шла кругом голова. Гельф с ними знакомился тоже впервые, так что вид имел донельзя ошарашенный, но довольный, поскольку шило в одном месте у кузенов тоже присутствовало. Один лишь Максимилиано спокойно со всеми здоровался, поскольку дважды уже бывал во Франции, до появления младших, как сказал он сам. После рождения Гельфа начались какие-то заморочки магов насчёт того, что маленьких детей нельзя надолго забирать из родного дома, окруженного магией семьи, а путешествовать без Гельфа маман отказывалась, так что кузенов он не видел лет шесть, или больше, сколько лет самому Гельфу — Глеб так и не узнал, эта информация, на его взгляд, была далёкой от интересного. Вообще, получалась откровенно забавная схема: каждому взрослому в семье был отведен любимчик. Феликс откровенно благоволил Максимилиано, расспрашивал про учебу, предлагал купить какие-то безделушки, на ужине с родней через слово хвастался успехами. Ну, по крайней мере, Глеб предполагал, что разговор шел именно об этом, понять что-то более конкретно не слишком получалось, поскольку общались все на французском, даже Гельф, зараза, тараторил сто слов в минуту, отчего голова начинала болеть практически сразу. Сам он различал все ещё только предлоги, знаки препинания, ну, и имена, так что хотя бы в том, что разговор шел именно про старшего брата, был уверен. Маман же явно любила самого Гельфа сильнее, чем остальных детей, пожалуй, в силу схожести характеров и картины мира, и была с ним одновременно более строга, но менее требовательна. Всякие мелкие шалости ему дозволялись, как и постоянные капризы, но стоило тому джарви укусить Гельфа за руку, из своей комнаты ему было запрещено выходить несколько дней, «пока не образумится, ведь не пристало благородному господину со зверьём возиться, этим пусть Треверсы и Макнейры занимаются». К друзьям Феликса не у одного деда были претензии, выходило, но каким образом Треверсы были связаны с животными, оставалось загадкой. В отличие от довольно спокойного, задумчивого Максимилиано, всегда несколько медлившего, прежде чем ответить на вопрос, Гельф был ярким, не то чтобы действительно взрывным, но не скрывающим свои эмоции и говорящий абсолютно всё, что было у него на уме. Словом, до вида снулой аристократичной рыбины, к которому медленно приближался старший брат, ему было так же далеко, как Глебу до его первой родины, в этом мире и вовсе существовавшей под именем Киевской руси. Однако именно эта непосредственность и открытость импонировали такой же открытой миру Ивонн. Это, конечно, не значило, что были они оба хорошими людьми, честность в Гельфе соседствовала с жутким эгоцентризмом, а всякая откровенность маман была пропитана ядом и недовольством, но поскольку сами они в этом никакой проблемы не видели, то и менять свою точку зрения не спешили. Из них всех Гельф действительно походил на мать больше всего, за что и был любим. Сам Глеб, как нетрудно было догадаться, больше всех симпатизировал деду, весьма довольный чужой доброжелательностью и вдобавок не испытывая ни к одному из родителей достаточно теплых чувств, чтобы желать проводить с ними больше времени по собственной инициативе. Даже очарование внешностью Ивонн отошло на второй план, уже не спасая от глухого раздражения, появлявшегося всякий раз, стоило Глебу оказаться в её обществе больше чем на двадцать минут. Относиться уважительно к женщинам Глеб приучен был с самого детства, потому как маму любил и расстраивать не хотел, однако к этой женщине кроме как «клуша» никакой характеристики больше не подходило. Её волновал успех и здоровье детей, но не сами дети; её волновало наличие денег, но не способы их заработка; её волновала мода, но знание разных фасонов мантий не делало её в глазах Глеба более полезным членом общества или семьи. С Феликсом же отношения как испортились, так и не восстановились, лично Глеб в этом большого смысла не видел, а отец всё продолжал смотреть на него волком по неизвестной причине, несколько нервируя. Так что не было ничего удивительного в том, что из всех людей в доме, он отдавал предпочтение Фредерику, гораздо более уравновешенному и спокойному, не спешащему устраивать истерики и скандалы, в чем оба его горе-родителя были замечены неоднократно. Как при таком красочном примере Максимилиано вырос настолько... приятным, спокойным человеком, было выше его понимания. Глеб вообще иногда задавался вопросом, как у такого как его дед, мог вырасти такой как Феликс, но после вспоминал, что дед был всё же не родной, а двоюродный, и за воспитанием племянников, в отличие от внуков, надо полагать, особо не следил и не нес ответственности. Тему его родного дедушки после того разговора больше не поднимали, да и Глеб не находил ничего интересного в разговорах о мертвом нацисте. Кто такой Геллерт Гриндевальд, он тоже успешно припомнил, так что к покойнику кроме неприязни не испытывал ничего, будь тот хоть сто раз любящим отцом. Эта характеристика тоже вызывала вопросы, потому как ну какой хороший родитель пускает воспитание отпрыска настолько на самотёк? Фредерик, как не посмотри, выигрывал по всем фронтам, выделяясь и на фоне мертвеца, и рядом с родителями этого тела. С тех пор, как Глеб оказался в эпицентре небольшой магической бури за авторством деда и понял, что ни капли не боится, с Фредериком было уютно даже молчать, когда тот, следуя давней традиции, по вечерам появлялся в детской. В общем, отсутствие дедушки было одним большим минусом этого «отпуска». Глеб старался оставаться в море подольше, насколько позволял организм, просто чтобы не пересекаться ни с кем из домочадцев. Кроме Максимилиано ему даже поболтать было особо не с кем, не испытывая при этом негативных эмоций, а старший брат, что было логично, обществу малявок зачастую предпочитал книги и ровесников-французов, из любой беседы которых Глеб был всё ещё исключен по понятным причинам. Оставалось только исследовать морское дно, любуясь крохотными рыбками через тонкие стенки пузыря с воздухом (матерь божия, у магов и такие чары были), или пытаться выпросить у брата одну из его книг, даже если сам Глеб понимал в ней с пятого на десятое. Проблема языков нежданно-негаданно встала во весь рост, но месье Этьена с ними не было тоже, и приходилось разбираться самостоятельно, ища альтернативные варианты досуга. За этим делом лето пролетело относительно быстро. В сентябре Максимилиано снова отбыл в Хогвартс, Феликс вновь стал чаще задерживался у Треверсов или ещё где, а Ивонн всё так же предпочитала детей «видеть, но не слышать», согласно британской поговорке, так что дом вернулся к тому состоянию, в котором стабильно пребывал до конца весны. Глеб, вняв голосу разума и скуки, несколько сбавил обороты своей паранойи относительно гениальности, потому как поглощать информацию со скоростью трехлетки и дальше было невозможно. Месье Этьен всё так же радовался прогрессу, словарный запас рос и ширился, к концу зимы Глеб даже закинул удочку насчет староанглийского, замеченного в некоторых библиотечных талмудах и книгах, которые изучал летом старший брат. Маги всё ещё казались ему жутко странными ребятами, с абсолютно обособленной логикой, и ладно бы это касалось только магии, здесь можно было всё спихнуть на сумасшедшего гения прошлых веков, но отражалось это и в совершенно бытовых вещах. Зачем, например, хранить книги семнадцатого века, переписанные с ещё более древних свитков (потому как на староанглийском, по словам месье Этьена, говорили ещё до прихода Вильгельма Ублюдка) и использовать их как учебники, вынуждая каждое последующее поколение, желавшее понять тему более углубленно, учить всё сильнее устаревающий язык вместо того, чтобы просто не произвести весьма глобальную, но чертовски необходимую перепись на куда более современный английский. В то, что от этого рисковал потеряться смысл, Глеб верил не особо — куда охотнее смысл терялся, когда какой-нибудь недоучка, весь семестр заливавший мозг алкоголем, а не знаниями, пытался вольно цитировать великих философов на латыни. Препод обычно прямо перед выступлением особо отличившихся вставал и чертил на доске кривенькую пентаграмму, чтобы со смеху падала под парты не только аудитория, но и свежепризванные демоны. В общем, почему нельзя было найти с десяток умудренных жизнью магов, не один десяток лет практикующихся в использовании тех самых устаревших пассажей, и объявить реформу письменности, делая одолжение всему обществу, Глеб понимал слабо и разбираться в очередном болоте, именуемом «местными традициями» желания тоже особо не имел. Ему сначала надо было бы как минимум перестать пешком под стол, к сожалению, даже не фигурально выражаясь. Четвертый день рождения прошел немного более насыщенно и шумно, чем третий, когда за столом собрались только родители, дедушка, месье Этьен и Гельф, но поскромнее, чем второй, без всей той толпы магов, которую Глеб встретил на свои первые в этом мире именины. Тогда его, можно сказать, впервые представляли общественности, этот же праздник был сугубо для близких родственников, так что наличествовали только Блэки, зато в количестве восьми, мать его Богородицу, человек, и Гампы, среди которых оказалась та самая вторая блондинка, изначально принятая им за ещё одну Блэк. Степень их родства определялась с некоторым трудом, но если уж родители и Фредерик посчитали, что лишними лорд Гамп и его внучка не будут, кто он такой, чтобы спорить? Пандора-у-которой-была-своя-метла, о чём не преминул поныть Гельф, была миловидной и приветливой, к тому же — весьма приятной собеседницей, пусть и витала в облаках почти весь вечер, но Глебу рядом с ней было несколько не по себе. Взгляд у девочки постоянно скользил, толком ни на чем не останавливаясь, и даже при разговоре она будто бы смотрела сквозь людей, куда-то вглубь самой реальности, не иначе. Жути, в общем, нагоняла, зато не сюсюкалась с ним, чем иногда грешили остальные. В июне с учебы вернулся уставший, но довольный Максимилиано, который на семейном ужине похвастался успехами в арифмантике и рунах. Что такое руны, было относительно понятно, но вот что за зверь такой эта арифмантика, Глеб не понял, потому привычно нагрузил своей жаждой знаний месье Этьена. В ответ получил свое первое задание на лето, чем остался крайне доволен, потому что вновь полтора месяца изнывать от скуки, отрезанный от привычного мира, он не хотел. В том, что они снова окажутся во Франции, Глеб не сомневался вот нисколечки: Ивонн, чем ближе был срок отбытия, тем чаще начинала вздыхать о том, чем займется по прибытии. Дед вновь отказался от поездки, аргументируя тем, что хоть кто-то должен заниматься делами рода, но на жалобный взгляд побитой псинки в исполнении Глеба со вздохом пообещал, что прибудет хотя бы на несколько дней. На лице Феликса тут же возникла гримаса, однако под тяжелым взглядом дедушки тот не рискнул делится своим мнением со всеми, что самого Глеба вполне устраивало. Дом оказался таким же, каким его покидали год назад, разве что имелся небольшой слой пыли, но это решилось буквально за секунду, когда Ивонн, сморщив хорошенький носик, взмахнула палочкой. Жадно уставившемуся на это действо Глебу пообещали, что с десяти лет он сможет тоже заниматься магией, на что среагировал Гельф, на протяжении последующих двух дней нывший, что десять ему исполнится только зимой, а палочку свою он хотел уже сейчас. В общем, отпуск с семьей начинался откровенно стандартно. Помимо изучения базовых аспектов и принципов работы арифмантики, которую путем логики и исключения остальных дисциплин Хогвартса удалось приравнять к нумерологии, ещё одним развлечением для Глеба было бессовестное подслушивание чужих разговоров под видом расширения словарного запаса ещё сильнее. Сам он всё так же не стремился заводить беседу ни с кем из французской родни: диалоги, несмотря на все старания месье Этьена, получались из рук вон плохо, времена и склонения путались, отрицательные глаголы не отрицались, а падежи начисто забывались, стоило открыть рот. Вот и оставалось только слушать, мило улыбаясь на все вопросы и отвечая по-английски, когда кто-нибудь из старших вспоминал о его трудностях и переводил сложные слова. Только заслышав английский, маленькие французские ксенофобики кривились и теряли к нему интерес до следующего раза, зато становилось понятно, откуда брались рассказы о вражде французов и англичан. Как с таким отношением собственной семьи Ивонн вообще согласилась выйти замуж за британского мага, оставалось загадкой, но в теорию о большой и светлой любви Глеб точно не верил, больше склоняясь к политическим причинам. Чёртовы аристократы с их извечным желанием захапать себе кусок побольше, не заботясь о последствиях. Фредерик появился в начале августа, когда уже абсолютно все родственники, кроме Максимилиано, вызывали только желание плеваться, а учебник по арифмантике для самых маленьких чайников хотелось запустить в полет до ближайшей стены. В довольно короткой книжке, почти брошюре, объяснялись основные принципы работы с числами, зачем вообще нужна арифмантика и в каких областях жизни она применялась. Почему нужно делать именно так, а не иначе, почему результат получался разным в зависимости от фазы луны, там не говорилось, а на первый же вопрос взгляд Максимилиано стал таким пустым, что Глеб понял – поддержки от него можно было не ждать. Впрочем, мальчишку он не винил, в школе на уроках алгебры тоже мало кто не просто зубрил теоремы и правила, а стремился вникнуть в их суть... Проблема была в том, что магия, даже в таком нелогичном, казалось бы, проявлении, интересовала его куда больше обычной математики, но кроме всё той же несчастной книжицы брать информацию ему было попросту неоткуда, не обзаведясь при этом лишним вниманием. Словом, прибыл дед как нельзя вовремя, по крайней мере, по его, Глеба, мнению. Феликс, кто бы сомневался, был совершенно не в восторге и кривился всякий раз, стоило деду появиться в комнате. Глеб, видя такое отношение, старался задерживаться с дедом вне дома как можно чаще, чтобы тот не портил себе настроение, просил рассказать историю или просто посидеть под цветным тряпичным навесом, глядя на волны. Он в некоторой степени чувствовал себя виноватым в сложившейся ситуации, поскольку изначально появляться во Франции дед не планировал совершенно, и всячески Фредерика отвлекал, даже уговорил его разочек прогуляться в магическом квартале. Идея показала себя как весьма стоящая, поскольку из дома в таком случае можно было убраться практически на весь день, и Глеб был согласен потерпеть даже ходьбу по магазинам и многолюдность, от которой, как оказалось, совершенно отвык за несколько лет в тихом поместье. В первый раз можно было отвлечься хотя бы на технологии и быт обычных людей, однако во второе прибытие во Францию, весь гам и заполненность курортного городка в пик сезона навалились на него, словно огромный снежный шар, просто погребая под собой. Это оказалось довольно неприятным открытием, поскольку сам Глеб искренне считал, что за три года новой жизни он ни капельки не изменился. Магический квартал Марселя был довольно небольшим, располагался так близко к морю, что, поднявшись повыше, можно было увидеть бесконечную голубую даль соленых вод, и являлся скорее греческим, чем французским: это было очень заметно по зданиям, мимо которых они медленно прогуливались. В мировой истории Глеб был откровенно не силен, так что дедушку слушал весьма увлеченно и вертел головой во все стороны, разглядывая зачарованные вывески и содержимое витрин и прилавков. Выходило, что таким внешним видом «rue de la mer», морская улица то есть, была обязана, что не удивительно, грекам, построившим и её, и сам город, и даже после присоединения земель в бородатых годах пятнадцатого века ничего в архитектуре не поменялось, как бы французы не лютовали. Поскольку порт Марселя был вольным, то есть, беспошлинным, останавливалась там тьма народу, как магического, так и не очень, и не все из них были настроены дружелюбно по отношению к Франции и её населению. После принятия Статута о секретности, Морская улица была признана нейтральной территорией и, к примеру, за применением более «тёмных» разделов магии местные авторитеты следили не так строго, как в остальных областях страны. На вопрос, что такое этот ваш «статус» Глеб был послан... к месье Этьену, что было уже привычно, а вот почему во Франции не одобряли магию крови, некромантию и прочий мрачняк вроде демонологии или химерологии, то есть Алхимии живого в лучших ситхских традициях, дедушка всё же пояснил. Виной всему, кто бы мог подумать, были аристократы и их интриги, по крайней мере, началось всё именно с них. Какая-то из любовниц короля Людовика, которого Глеб ещё худо-бедно помнил по урокам школьной истории, увлекалась чёрной магией, а как только поняла, что больше не в фаворе, попыталась короля-солнце не то убить, не то приворожить, но потерпела крах и была изгнана в монастырь после публичного суда. Из-за такого громкого и резонансного дела магическую Францию лихорадило с десяток лет, а затем Статут опустился железным занавесом и гайки закрутили ещё сильнее с полного одобрения новой любовницы, впоследствии жены короля, особы весьма набожной. Продолжалось это всё пару веков, послабления то вводились, то отменялись, пока к власти не пришел Гриндевальд сотоварищи и не дал похохотать всей Европе. Оккупированная и умывшаяся кровью Франция, по скромному мнению Глеба, из этих событий сделала вывод крайне нелогичный, и вместо того, чтобы начать исследования в областях магии, используемых фашистами, впоследствии имея более глубинное понимание и возможность контратаки... просто запретила обучение и применение всей тёмной магии, вместо этого делая упор на целительство, чары и прочие якобы «светлые» разделы. Не то чтобы полезность медицины можно было как-то отрицать, но после рассказа смотреть на мир Глеб всё же стал иначе. Франция окончательно перестала казаться ему чем-то приятным, несмотря на близость к тёплому морю и свой девиз. В то, что человеку можно навредить и обычными зачарованиями, он не сомневался ни капельки, а на глупые и откровенно идиотские решения правительства насмотрелся ещё в своей прошлой жизни, так что к политике ограниченного или и вовсе запрещённого использования относился с откровенным скептицизмом. Оставалось надеяться, что в Британии всё было не так плохо, иначе Глеб был близок к тому, чтобы поверить, будто об младенца Волдеморт сдох исключительно по воле случая, а не путем какого-нибудь хитрого ритуала. Сама по себе Морская улица была скорее административным центром, без прямого акцента на торговлю, как это было в том же Косом переулке или магических кварталах Парижа, куда его пообещали сводить уже на следующий год. Магазинчики были небольшими, вторые-третьи этажи часто использовались как приемные помещения торговых или логистических компаний, перевозивших по морю всё то, что нельзя было доставить посредством телепортации. Гостиниц для путешественников или обслуживающего персонала кораблей тоже хватало, а от обилия разноязыкой речи голова немного трещала уже к концу первого часа, но Глеб всё равно был неимоверно доволен. Когда ещё бы ему выдался случай посмотреть на жизнь других магов, поглазеть на всевозможные магические штучки и просто побыть вдали от родителей этого тела? Когда ноги совсем устали ходить, а шея – держать постоянно вертящуюся голову, они остановились в небольшом кафе практически в самом конце улицы. На втором этаже обнаружилась летняя терраса, так что сырный крем-суп Глеб уплетал, краем уха слушая деда, но в основном - просто любуясь морем и плывущими по нему кораблями. В порт заходили как огромные грузовые четырехпалубники, так и совсем крохотные яхты, вероятно, личного пользования, и движение никогда не останавливалось: стоило одному кораблю отойти от причала, его место тут же занимал следующий и процесс отгрузки-погрузки начинался заново. Вот уж действительно, бесконечно можно было смотреть на воду и на то, как работают другие, а уж если совместить... В общем, слова деда он пропустил подчистую, вернувшись в реальный мир только когда его настойчиво позвали по имени, кажется, несколько раз. Ну, не его вина, что на новое имя откликаться было всё ещё слишком странно, чтобы он мог реагировать машинально, как это бывало обычно. — Эван, — несколько раздражённо повторил дедушка, когда Глеб уже сфокусировал на нем взгляд. — Да, извини, — солнечно улыбнувшись, он пару раз невинно хлопнул ресницами и склонил голову немного к плечу, отчего на нос упала прядка волос. Глеб тут же фыркнул, выпрямляясь. — Не мог бы ты повторить? — Я сказал, — вздохнув, послушно повторил Фредерик, — что, раз уж ты доел, пора идти обратно. — Домой? — уныло протянул Глеб, тут же посмурнев и опустив взгляд на стол. Тарелка действительно оказалась пуста, ложка, которой он машинально попытался зачерпнуть ещё супа, звонко стукнулась о дно, а он даже не заметил, что еда закончилась. Вероятно, сказывалась усталость детского организма и насыщенность впечатлениями от первого похода «в люди». — Да. Пора бы нам возвращаться, если прибудем слишком поздно, Ивонн такой скандал... — кашлянув, дед осёкся, но Глеб сделал вид, что был очень увлечён поправлением одежды. — В общем, будет крайне недовольна. И больше не отпустит нас гулять. — Хорошо, деда, — понуро кивнув, он в последний раз оглянулся на море, а после самостоятельно ухватил Фредерика за рукав пиджака. И не жарко ему было в такой закрытой одежде? Должно быть, и тут была замешана какая-то температурная магия, как на его старой колыбельке. — Но прежде мы кое-куда зайдём, — не то пытаясь его подбодрить, не то просто вспомнив о каких-то делах, сообщил дед, первым направившись к лестнице. Выйдя на улицу, Глеб снова окунулся в полуденный зной и шум толпы разномастных волшебников. От обилия голосов, шорохов, скрипов и стука голову снова будто сдавил стальной обруч, так что на обратном пути он не задавал вопросов и даже не смотрел по сторонам. Пусть дома и были все остальные родственники, которых он предпочёл бы не видеть как можно дольше, там было ещё и прохладно, не то благодаря конфигурации самого здания, не то из-за температурных чар. Колокольчик на двери в виде маленькой птички радостно зазвенел, а затем немного механически сообщил на французском «добро пожаловать в…!». Куда именно - Глеб не понял и даже разбираться не стал, от усталости и головной боли всё окружение ему было глубоко индифферентно, но в помещении было хотя бы не жарко. — Добрый день, — негромко поздоровался Фредерик с птичкой. — Где сейчас барышня Аларик? — Хозяйка занята, — чирикнула та, хлопнув крылышками. Немного пришедший в себя Глеб с проснувшимся любопытством поднял на зачарованный колокольчик взгляд. Птичка сидела на жёрдочке где-то в десяти сантиметрах от двери, почти под самым потолком, и к ней не тянулось никаких ниточек или чего-то похожего, что приводило бы в движение механизм. Магия, да и только. — Для новых покупателей я никогда не занята, — приятным грудным голосом сообщили откуда-то из-за прилавка. Глеб в некотором недоумении обернулся. При слове «барышня», то есть незамужняя леди, ему в голову всегда приходил образ юной, обворожительной красотки из какого-нибудь классического романа, вроде Лизы Калитиной или Наташи Ростовой. Женщину, вышедшую к прилавку откуда-то из внутренних помещений, нельзя было назвать ни обворожительной, ни тем более юной, меньше сорока Глеб бы ей ни за что не дал; вероятно, всё дело как раз было в статусе «незамужней». Была она довольно высокой, плотной в кости, даже, можно сказать, дородной, и если бы Глеба привлекали женщины, вместо «обворожительной» он бы сказал — роковая. Несмотря на очевидную полноту, которую та же Ивонн хаяла во всеуслышание как вышедшую из моды, та явно не чувствовала себя некомфортно в своём теле, кроем одежды и умелым макияжем подчеркивая достоинства вроде длинной шеи, больших глаз и пухлых губ, от помады на которых создавался эффект, будто женщина всегда немного ухмылялась. — Добрый день, — вновь поздоровался дед, делая несколько шагов вперёд. — Добрый, добрый, — согласилась, очевидно, та самая Аларик. На них волшебница смотрела с нескрываемым интересом и капелькой задора в тёмных, немного раскосых глазах. — Желаете сделать заказ, просмотреть каталог уже существующих? Приобрести сувенир? — Сувенир, вот этому юноше. — Фредерик, сухо улыбнувшись, подпихнул вперёд уже самого Глеба, такой подлянки откровенно не ожидавшего. Откровенно растерявшись и хлопнув глазами, он смог выдать только короткое «бонжур». — Чего ты хочешь, мальчик? — мисс Аларик немного склонилась, перегибаясь через прилавок, рассматривая его куда внимательнее, чем сам Глеб – её. — Не знаю, — всё так же растерянно промямлил он, оглянувшись на деда в поисках поддержки. О каких сувенирах вообще шла речь. — Моему внуку понравились корабли, — вняв немому крику о помощи, дед опустил ладонь ему на макушку, ероша волосы, и вновь сместил фокус внимания на себя. — Хотелось бы купить... Дальше пошёл более высокий французский, чем Глеб мог себе позволить переводить без особого участия когнитивных способностей, так что вместо участия, пусть и весьма пассивного, в разговоре, он решил осмотреть лавку. Довольно мягкий, рассеянный свет от нескольких ламп под потолком, не позволял рассмотреть все мелкие детали, но создавал довольно уютную обстановку, а расставленные на полках товары сразу становились немного загадочнее. Если это действительно была лавка артефактов, то Глеб всерьёз пожалел об отсутствии каких-нибудь табличек, как в музее, чтобы не бессмысленно скользить взглядом по всяким безделушкам, а читать, что именно перед ним располагалось. Но у каждой вещицы был только ценник, и Глеб, ввиду незнания, даже не мог сказать, кусачий или нет. За разглядыванием фарфоровой жабы-чайника, о свойствах которой можно было гадать бесконечно, его и застал дед. — Держи. — Фредерик протянул ему браслет, состоявший из небольших деревянных шариков, на которых были вырезаны какие-то руны, и одного большого стеклянного, в котором словно было заключено настоящее море. Глеб ахнул от восторга, моментально вцепившись в зачарованный аксессуар. — У них не было ничего конкретно с кораблями, извини. Глеб только помотал головой. Какие могут быть извинения, когда ему за просто так вручили настоящее чудо? Море в шарике было действительно словно живое, разделяя его на надводную и подводную часть. То и дело вздымались волны, разбиваясь о неторопливо плывущий фрегат, сновали косяки ярких маленьких рыбок, иногда выпрыгивали из воды дельфины, даже акула показалась где-то с краю, но тут же исчезла, а вместо неё показался очень длинный морской змей, переливавшийся в лучах невидимого солнца всеми оттенками синего, от невозможно-светлого аквамаринового, до чернильно-черного. Глеб был не слишком уверен в натуральности происходящего, но аквабилогом он был аховым, так что уточнять информацию его не тянуло, за движениями в волшебном шарике он следил, как загипнотизированный, несколько минут, пока дед снова не взял его за руку, вытягивая обратно на улицу. Глеб даже попрощаться забыл, хотя обычно был гораздо вежливее, но в тот момент всё его внимание привлекал только этот браслет. Спустя несколько лет в этом странном мире у него наконец появилась первая волшебная вещь, которая ему действительно нравилась, а не просто вызывала исследовательский интерес. Теперь даже августовская жара была ему не помехой, от тёплого дерева бусин расходился будто бы небольшой ветерок, создавая ощущение приятного бриза. Это тоже было очень волшебно, и Глеб хихикнул с каламбура, а потом, запнувшись детскими ножками о слишком высокий камень мостовой, в кого-то врезался. — Ой! — сообщил Глеб в бордовое пространство перед глазами, потирая засаднивший от удара нос. — Izvinavam se, — пробормотал мужчина сначала на своём, каком-то славянском, из которого Глеб выловил только «извини», а потом уже на французском, но с ужасным акцентом, сообщил: — Прошу прощения, молодой человек, я вас не заметил. — Ничего, это случайно, — он помотал головой, приходя в себя, обработал картинку перед глазами, впечатлившись цветастости чужой мантии, и наткнулся на внимательный взгляд покрасневших, будто бы воспаленных глаз. Сразу же стало немного не по себе, и Глеб отступил за деда, хватая его за руку машинально. — Мальчик, а ты... — начал было мужчина, однако Фредерик его перебил. — Прошу прощения, мы спешим. И двинулся дальше, к площадке аппарации. Глеб поспешил за ним, напоследок выдавив из себя виноватую улыбку. От чужого взгляда по хребту бегали противные мурашки, и отвлечься Глеб смог только дома, соскребая себя с пола после прыжка. Аппарация не ощущалась так мерзко, как континентальный порт-ключ, но куда менее приятно, чем телепортация домовиков, и это-то при том, что всякие экстремальные аттракционы он обожал! Примириться с реальностью помог только браслет, в который весь остальной «летний отпуск» Глеб мог смотреть часами. Ещё одним примечательным событием лета стал первый поход на Косую аллею после того, как Максимилиано пришло письмо и нужно было отправляться за покупками. Ивонн решила, что Глеб уже и впрямь достаточно взрослый, поэтому на школьный шоппинг они отправились все вместе, исключая, конечно, дедушку, что не могло не расстраивать, но ради возможности посетить такое знаменитое место Глеб был согласен терпеть и это, и постоянное нытье Гельфа, который тоже хотел всяких колдовских штук, и ядовитые реплики Ивонн, критиковавшей и окружающих, и своего мужа. Тот, разумеется, безучастным оставаться никак не мог, так что периодически родители начинали собачиться по самым глупым поводам, но рассматривающий магазины Глеб терпел и это, просто стараясь держаться поближе к старшему брату, бывшему настоящим островком спокойствия в этом бедламе. Привык что ли, бедняга. После отбытия Максимилиано в Хогвартс дом вернулся к прежнему обособленному ритму жизни, словно бы именно от старшего брата зависела их сплочённость и количество проводимого вместе времени. В какой-то мере это действительно было так, для младших братьев он был образцом хорошего человека, практически эталоном: Глебу было просто приятно говорить с ним на отвлечённые темы, а Гельф под хмурым взглядом серых глаз даже не закатывал истерики, несмотря на свой поганый характер; для всех взрослых он был наследником, тем, кому впоследствии будет передана роль главы рода, и каждый стремился уделить ему время, если брат о чем-то просил. Почему, кстати, не претендовал на эту роль Феликс, вроде как имеющий больший приоритет наследования, было неясно, Глеб мог лишь предположить, что для человека, заботящегося о своём удовольствии больше, чем об окружающих, ответственность за дела рода была бы только обузой. И чем больше его отец сводил все разговоры с дедом к получению денег на выпивку и явно азартные игры, тем сильнее Глеб в своей правоте убеждался. И тем сильнее хотелось кривиться от того, какой урод достался ему в папаши. Лучше уж его и вовсе не было, уж Глебу-то не привыкать. Если не принимать во внимание всякие взрослые заморочки, жизнь продолжала течь своим чередом. Глеб наконец-то имел достаточно времени и знаний, чтобы прилипать к месье Этьену не просто с пространными вопросами по поводу и без, а получать более структурированную информацию на основе уже имеющейся, например, с той же арифмантикой или латынью, которую тоже следовало бы начинать учить на более высоком уровне, чем институтский курс грамматики пятилетней давности. Исследовать дом Глеб перестал, потому как неизвестные комнаты просто закончились, если исключать те заколдованные двери, но иногда он просто прогуливался по длинным коридорам, холлам и гостиным, всё больше проникаясь и привыкая называть это место действительно домом, а не просто обезличенным «a house». Любимым его местом, помимо кухни и библиотеки, стал ещё кабинет, в котором работал дедушка. Там было тихо, приятно пахло бумагой и деревом, а ещё никто, кроме домовиков и месье Этьена, не рисковал заходить, что Глеба полностью устраивало. К деду он не лез, не мешая заниматься чем-то своим, взросло-важным, а тот не лез к нему с советами о том, как правильно держать перо или какие книги подходили его возрасту в действительности. Было приятно иметь на своей стороне такого человека. Неприятным было всё остальное. Ивонн, внимание которой больше не было распылено на французскую родню, саму Францию и старшего брата, зачастую делалась невыносимой, особенно когда настаивала, что ему нужно проводить больше времени с Гельфом, характер у которого был всё так же не сахар. Глеб соглашался, стараясь закатывать глаза не слишком явно, и смиренно исполнял обязанности младшенького ровно до тех пор, пока Ивонн, не удостоверившись, что всё идёт так, как ей хотелось, не покидала детскую, сад, гостиную, нужное подчеркнуть. После Глеб с чистой совестью переключался на Перигл, продолжавшую расти ввысь, вширь и в интеллекте, а ещё медленно меняющую шерсть с какого-то песчано-желтоватого цвета на рыже-кремовую. Глеб был не уверен, нормально ли это для собак, но спокойно списывал всё на «это магия, мисс Грейнджер», чтобы не уходить в дебри генной инженерии и селективизма всей собачьей братии. Его куда как сильнее интересовала сама Перигл, бегавшая вокруг них со звонким лаем и плюхающаяся на брюхо, чтобы её почесали. Она была действительно крайне умной собакой, легко учила команды и словно бы действительно чуяла настроение, хотя последнее обычно относилось к Гельфу, как непосредственному хозяину, или Ивонн, представлявшей нешуточную угрозу, если что-то шло вразрез с её чувством прекрасного. Учитывая довольно нарциссический характер, случалось это довольно часто, к слову. — Всё хорошо, тише, девочка, она уже ушла, — успокаивающе шептал Глеб, почесывая собаку за ухом. Та негромко поскуливала и всё никак не желала успокаиваться, несмотря на то, что Ивонн ушла несколько минут назад, закончив отчитывать Гельфа за очередную порванную рубашку. Сам Гельф, будучи не в настроении после выволочки, на собаку давно плюнул, угрюмо сидя на качелях и представляя собой весьма забавное зрелище, Глеба даже подмывало съязвить что-нибудь, но отвлекаться от напуганной бедняжки не хотелось. В короткой щенячьей жизни Ивонн, пожалуй, действительно была самой кошмарной угрозой, хотя напрямую Перигл наказания никогда не касались, её маман игнорировала, словно пустое место. — Ну чего ты? — со вздохом спросил он, когда Перигл за секунду вскочила, спрятала нос за лапами, снова плюхнувшись на землю, а после вновь оказалась на всех четырех, поджимая хвост и поскуливая. — Замолчи уже, глупое животное, — буркнул Гельф, пнув в их сторону какой-то камешек, отчего Перигл заскулила только громче, немного покрутилась вокруг своей оси, а потом вдруг рванула в сторону леса. — Джарви увидела, что ли, — проводив её взглядом, безразлично хмыкнул Гельф и отвернулся, снова начав сверлить взглядом дом. — Перигл, лежать! — Вскочивший Глеб, бросив раздраженный взгляд на брата, поспешил за собакой, заработав только раздраженный фырк в спину. Но на мнение этого маленького говнюка ему было плевать с самой высокой колокольни, куда больше Глеба заботило такое нетипичное поведение Перигл, не среагировавшей даже на прямую команду, как делала это обычно. Она действительно была довольно умной, а значит, подобной встревоженности должна была быть какая-то причина. — Перигл, ко мне! Но собака его не послушала и во второй раз — пробежав мимо теплицы, она устремилась к деревьям и исчезла среди темных стволов, только кончик хвоста мелькнул. Глеб затормозил, хмурясь и покусывая губу, пытаясь сообразить, что делать и кто виноват. Живности крупнее зайца в лесу, по идее, не водилось, по крайней мере — не так близко к дому, так что из опасностей, вздумай он всё же бежать дальше, были только занозы и коряги, об которые можно было неудачно споткнуться... С другой стороны, если Перигл вдруг погналась за зайцем, вспомнив про свои щенячьи инстинкты, то смысла за ней идти не было и вовсе, дорогу домой она с легкостью найдет. — Да чтоб тебя, — в воздух сообщил Глеб и всё же шагнул в тень от разлапистых елей. В лесу он бывал впервые, даже сравнительно нормальные деревья казались исполинами, но тревога за эту дурную животинку перевешивала опасения. Впрочем, не успел он сделать и десятка шагов, как светлая шерстка Перигл мелькнула раз, второй, а потом показалась и она сама, всё ещё напуганная и без зайца в пасти, что не могло не радовать. Бежала она в обратном направлении, и решив, что лучше разобраться во всем на безопасном расстоянии от леса, а то мало ли, почему собака развернуться решила, Глеб, вместо того, чтобы её остановить, просто схватил её за кольцо на ошейнике. К кольцу обычно крепился поводок, но в этот раз на нем была повязана какая-то веревочка, и стоило только её коснуться, как мир вдруг кувыркнулся, а его куда-то потащило. Приземление было крайне неприятным и болезненным, колени от столкновения с полом закровили, кожа на ладонях точно стесалась и теперь саднила, а содержимое его желудка едва не оказалось на чьих-то лакированных ботинках. Глеб попытался сесть, но голова все ещё кружилась, так что на задницу он просто плюхнулся. И сразу же получил носком ботинка куда-то под ребра, не слишком сильно, но болезненно, отчего из глаз тут же брызнули злые слезы. Спасибо что не в живот, тогда бы вообще дышать стало невозможно, но даже так Глеб согнулся, рефлекторно прикрываясь руками, потому что болевой порог у детского тела был до ужаса низким. Перигл, которая, оказывается, перенеслась вместе с ним, тут же прижалась к боку, даря успокоение своим крохотным тельцем, и оскалилась, зарычав. — Умолкни, тупая шавка, — прозвучало сверху прокуренным голосом, а затем всё тот же ботинок пнул Перигл, только, очевидно, гораздо сильнее, настолько, что та с визгом отлетела к стене, жалобно тявкнула и затихла. Глеб, в панике обернувшийся, облегченно выдохнул, видя, что собака ещё жива, но через секунду вновь растянулся на полу, придавленный чьей-то ногой. — Эй, ты бы помягче, — сообщил второй голос, более молодой и высокий, на что первый фыркнул. — За товарный вид нам не доплачивали. Пусть скажет спасибо, что я не сделал чего похуже. Глеб, дыша через раз и вообще слабо соображая от боли и дезориентации, всё равно вздрогнул, передергиваясь. Что такого могли сделать ублюдки-похитители с маленьким ребенком и собакой, он думать отчаянно не хотел. Из горла практически против воли вырвался истеричный всхлип, отчего в пол его вдавилили с двойным усилием. — Не истери, — раздраженно приказал Первый, а затем, судя по звуку, отошел, прикуривая от обычной зажигалки. По воздуху сразу поплыл мерзкий запах обычного табака, разительно отличаясь от своего магического аналога. Это что, его похитили магглы? Или, по крайней мере, сквибы, раз уж откуда-то у них был континентальный портал, ощущения от которого ни с чем не спутаешь. Хотя, если судить по их разговору, это были просто исполнители, так что артефактом их легко мог снабдить и заказчик, кем бы он ни был… — И не ори. Тебя всё равно не услышат, на доме чары, а мне ты только на нервы действуешь. Ненавижу богатеев, ходят важными павлинами, а пнуть посильнее… Уловив посыл, Глеб съежился, насколько это было возможно, но удара всё же не последовало, к его облегчению. Мозг постепенно работал на всё больших скоростях, переходя в режим аврала, и анализировал всё с дотошностью, которой бы гордился Шерлок Холмс. Похитители, очевидно, были в курсе если не его личности, то как минимум биографии, а что это могло значить? — Хорош уже, чувак, — холодно сказал Второй, будучи, очевидно, более адекватным и останавливая акт садизма. — Нам ещё отчитываться. Не думаю, что он оценит задержку. — Я просто объяснял маленькому ублюдку правила поведения… — Первый хрипло расхохотался, однако ногу всё же убрал, отчего Глеб растянулся на полу бесформенной кляксой, облегченно выдохнув. Это могло значить, мать его Богородицу, всё что угодно, информации было слишком мало, чтобы прийти к хоть каким-то адекватным выводам кроме того, что заказчик мог быть кем-то из французской ветки его родни, потому как пределы Англии они точно покинули. Мерзкое чувство после континентальных порт-ключей он мог уже отличить от чего угодно. И почему у Роулинг любое средство перемещения, кроме поезда, было таким отвратительным? — Мой внук был рожден в союзе двух законно-повенчанных магов чистокровного происхождения, и не тебе, с твоей поганой грязной кровью, называть его бастардом, Дверь скрипнула, и к разговору присоединился кто-то третий. На дрожащих руках Глеб приподнялся и как можно быстрее обернулся, но всякая его надежда исчезла, как только вместо темно-синих глаз Фредерика взгляд натолкнулся на тускло-серый цвет, такой водянистый, что казался почти прозрачным. Этого мужчину Глеб не знал, у деда по линии матери глаза были и вовсе карими, так что с чего бы этому старику называть его «внуком» — было не понятно. Однако в том, что родственниками они точно были, сомневаться не приходилось: от природы у Эвана был очень похожий оттенок, да и в целом схожие черты лица определенно прослеживались, должно быть, Феликс в старости выглядел бы очень похоже. В очень глубокой старости. Сколько лет было этому магу, во имя всех святых, если выглядел он как сморщенный сухофрукт? — М-мы как раз собирались пойти за вами, сэр, — голос Второго скакнул на пару тонов вверх, из равнодушно-усталого становясь лебезящим, почти напуганным. — Нет нужды, — веско обронил зашедший, поднимая руку с зажатой в ней палочкой. Точно волшебник, мелькнула у Глеба мысль, а затем… — За оскорбление моего внука своим поганым грязным ртом ты будешь наказан. Круцио! Под ошарашенным взглядом Глеба, с трудом вообще осознающего реальность, Первый с жутким криком упал сначала на колени, а затем просто лицом в пол, и тут же принялся кататься, пытаясь избавиться от боли, как от огня. Заклинание длилось, наверное, секунд десять, но для Глеба будто бы прошёл час, и всё это время он с ужасом переводил взгляд с равнодушного старика на бледного до синевы Второго, после опять на Первого, под конец уже не кричавшего, а хрипевшего, и обратно на старика. Когда тот счёл наказание достаточным, то отвёл палочку, и Первый растянулся на полу, сипя и дергаясь. — Г-господин… — начал было Второй, снова заикнувшись, и тогда старик перевел кончик палочки на него. Тот, молодой мужчина европеоидной наружности, действительно не старше тридцати, шарахнулся к стене, явно прекрасно осознавая, что могло следовать за этим жестом. — Вы хорошо постарались, — старик вдруг расплылся в улыбке, но ничего приятного и теплого в этой эмоции не было. Глеб невольно даже попытался отползти подальше, пусть руки его держали совершенно отвратительно, а Второй вжался в стену сильнее, будто надеясь с ней слиться. — Но мне не нужен такой мусор. Вы, грязные обезьяны, хороши только для грязной работы. — Мы с-сию же секунду… — залебезил Второй, сгибаясь в поклоне и уже вытягивая руку, чтобы поднять Первого, но старик на него уже не смотрел. Он неотрывно пялился в лицо Глеба, и в его глазах была только холодная, невыразительная пустошь. Глеб всё понял в ту же секунду, но зажмуриться уже не успел. — Авада Кедавра, — произнес старик, и зеленая вспышка озарила комнату. Дыхание сперло где-то в груди, будто бы его снова ударили ногой, а Второй рухнул как мешок картошки на своего подельника. Последовала ещё одна зеленая вспышка, заставляя хрипевшего Первого замолкнуть уже навсегда. Глеб всё же нашёл в себе силы отвернуться, смотря в пол и борясь с тошнотой. — Что, мальчик, не нравится? — поинтересовался старик, а затем вдруг жутко, каркающе захохотал. Вновь подняв глаза от неожиданности, в чужом лице Глеб не заметил и капли раскаяния из-за двух убитых магглов, только сумасшествие. — Я всего лишь показал грязным тварям, где их место. — Вы убили людей… — едва шевеля губами, выдохнул Глеб и сам себе поразился, ведь казалось, ещё секунда и он просто выплюнет всё содержимое своего желудка, но силы говорить откуда-то были. — Они - не люди, — так же резко замолчав, бросил старик, а затем махнул палочкой снова, заставляя тела просто… раствориться в воздухе. — Они всего лишь грязь под ногами достойных магов. — Вы их убили, — повторил Глеб, отвернувшись и глядя в стену. В голове было пусто-пусто, словно бы та Авада подействовала и на его мозговые клетки. — Какая разница? Обезьяной больше, обезьяной меньше. Всё равно они вечно плодятся, как докси, сколько не убей, всё равно останется. Неужели ты не понимаешь? — старик вдруг оказался так близко, что Глеб в своем заторможенном состоянии успел только шарахнуться, едва не ударяясь затылком о камень стены. Но старик с удивительной бережностью придержал его за голову, а затем махнул палочкой снова и колени спустя секунду перестали так саднить, в напоминание о боли осталось лишь небольшое покалывание. — К тому же, они посмели тронуть тебя своими мерзкими конечностями. Но ты не волнуйся, позже мой домовик принесет тебе чистую одежду, а эту мы сожжем… — Вы п-псих! — Глеба затрясло так, что зуб на зуб не попадал. Дернувшись, он попытался снова отползти куда-нибудь в сторону, но сухие пальцы сжались на волосах, вынуждая замереть на месте. — Ничего, ничего, ты просто ещё маленький, — утешающе пробормотал старик, поглаживая его по макушке второй рукой, всё ещё не выпуская из неё палочки. Глеба продолжало трясти от страха, от отвращения, от чего-то ещё, мутного и непонятного, о чём он сам не желал и не находил сил думать. Хотелось убежать, вырваться отсюда, вернуться домой и закрыться в ванной, жесткой мочалкой до крови оттирая с кожи любое воспоминание о прикосновении, даже о взгляде этого урода. Хотелось закричать, но то, что психов лучше не провоцировать ни резкими движениями, ни громкими звуками, он помнил. — Когда этот трус передаст мне главенство, я позабочусь о твоём образовании. И куда только смотрит Феликс, его сын так печется о жалких червях… — Ваш сын прожигает семейное состояние выпивкой и азартными играми, — найдя в себе силы улыбнуться от внезапной догадки, Глеб всё же посмотрел в лицо старику. Действительно, сходство было поразительным, только форма губ и цвет волос Феликсу достались от покойной бабушки. Или та тоже была живее всех живых, раз уж у них сегодня вечер семейных воссоединений. — А мой дедушка ни за что не передаст вам титул главы, даже в обмен на меня. — Неблагодарный паршивец! — старик жутко закричал, покраснев от злости, и влепил Глебу такую пощечину, что голова его бестолково мотнулась, словно у тряпичной куклы, а губа закровила, наполняя рот металлическим вкусом, когда Глеб клацнул зубами, случайно её прокусывая. Щеку обожгло болью, но старик и не подумал вновь накладывать исцеляющие чары ни сразу после, ни через пару мгновений, когда Глеб сплюнул кровавую слюну на пол, борясь с новым приступом тошноты. Значит, ему самому детей можно было бить? Какие интересные двойные стандарты получались. Хотя, с другой стороны, всё логично, он ведь был чистокровным магом, а не каким-то магглом, да и физических наказаний эти зашоренные люди не чурались. А ещё аристократия, высшее общество… Херня на постном масле. Как-то запоздало вспомнилось, что с психопатами лучше просто соглашаться, но умная мысля, как это бывало, пришла сильно опосля. — Сиди здесь, — зло приказал старик, резко поднимаясь на ноги. Всякая холодность и плавность из его движений исчезла, жесты стали рваными, дёргаными, словно неумелый кукловод тянул за нити несчастной марионетки и всё никак не мог поймать нужный ритм. — Мне нужно связаться с братом. Уверен, он будет рад узнать новости. Развернувшись, он практически вылетел из комнаты, только полы мантии взметнулись, бахнула, закрываясь, дверь, а затем, судя по звуку отдаляющихся шагов, начал подниматься или спускаться по лестнице. Посидев несколько мгновений в прострации, Глеб обхватил себя руками за плечи, стараясь унять бившую его крупную дрожь, до боли вдавливая браслет в кожу, кое-как встал, дошел до двери и попытался толкнуть её, но крупный замок, просматриваемый в зазор между дверью и стеной, ясно давал понять, что старик всё же не был полностью сумасшедшим, из тех, что теряли связь с реальностью. — Чёрт бы тебя побрал, — устало вздохнул Глеб, с усилием сглатывая вязкую, смешанную с кровью слюну. Щека всё ещё горела, так что, подойдя к Перигл, кажется, просто потерявшей сознание, он сполз на пол, прижимаясь лицом к ледяному камню стены, и ненадолго прикрыл глаза, пытаясь снова побыть Шерлоком Холмсом. Детское тело было явно против, хотелось просто отключиться, чтобы после проснуться в собственной кровати и вспоминать всё произошедшее, как дурной сон, не имевший с реальностью никаких связей. Вдобавок его продолжало подташнивать, и Глеб искренне надеялся, что это просто от телепортации, нервов и стресса, а не из-за внезапного сотрясения. Он, вроде бы, и головой нигде не бился, даже во время принудительного переноса на пару сотен километров (как минимум), но мало ли... Из глаз снова брызнули слёзы, горячие и злые, скатываясь по щекам, подбородку и шее, и как бы сильно Глеб не старался глубоко дышать, перед обычной усталостью и страхом он устоять не мог. В конце концов, он действительно был ребенком, маленьким четырехлетним ребенком, который вдруг оказался похищен по приказу родного дедушки, которого он сам считал давно мертвым. Никогда, ни в одной из жизней, он и близко не чувствовал ничего подобного, не оказывался в такой ситуации. Похищение ведь - это что-то из разряда дешевой драмы в дешевом кино, которое крутили по ящику круглосуточно, чтобы домохозяйки смотрели восемнадцатый подряд сезон «доярки из хацапетовки» и ахали, когда главный мачо спасал свою даму-в-беде от коварных разлучников. Его, кажется, не ждало ничего похожего. В каноне ведь ничего не говорилось о похищении Эвана Розье! Впрочем, там о нем вообще практически не говорилось... Единственное его упоминание, которое Глеб смог упомнить, было в ключе убийства, но сейчас на дворе был шестьдесят пятый, точно не восемьдесят какой-то, когда там судили Каркарова, и Первая магическая была в умах только у пророков, любящих выпить и затянуться чем-нибудь покрепче. Эван Розье должен погибнуть лишь пятнадцать лет спустя, наверняка в каком-нибудь рейде, сцепившись с дежурной боевой звездой авроров, никак не в этой чертовой пыльной каморке! В то, что из этого дерьма он выберется живым, верилось слабо. Чтобы дед согласился обменять благополучие рода на его жизнь… Да от таких условий все, начиная Римским епископом и заканчивая простым послушником животы бы надорвали. Фредерик сам заявлял, что род - первостепенен, а в руках чертового фашиста семья точно не сможет процветать, особенно сейчас, когда предыдущий «Темный Лорд» ушел на покой и спокойно себе сидел в собственном, мать его волшебницу, замке, а следующий мотался по миру и пока что даже не думал о расистских лозунгах и политических дрязгах. Если Глеб не выберется сам, то проживет явно не больше пары дней, пока этому уроду не надоест ждать и он не выдаст Аваду в упор. Или даже чего похлеще… От мысли о том, что с ним мог сотворить этот псих, запросто пытавший и убивший двух людей менее чем за пять минут, по спине пробежали неприятные мурашки, заставив повести плечами и слабо прикусить большой палец, отвлекая мозг от ненужных сейчас эмоций и заставляя работать, пока он был способен выдать что-то маломальски осмысленное. Что послужило началом изменений, первым толчком, спустившим поезд по другим рельсам? Единственной действительно стоящей внимания переменной могло быть, кажется, только его собственное поведение? Потому как на своё окружение Глеб мог влиять примерно никак, в принятии решений не участвовал. Что такого мог сделать обычный мальчишка четырех лет, пусть даже из сынов аристократии? Глеб даже на публике не появлялся практически, дни рождения посещал только ближайших родственников, таких же детей, если не считать юбилей Вальбурги Блэк, где никак не стремился выделиться; вместе со всеми он поздравлял именинника, летал на детских метлах с мальчишками, лопал сладости и не пытался заговорить с кем-то из взрослых на странные темы. Глеб, в конце концов, был приличным попаданцем и не стремился дебоширить лишь из чувства собственного превосходства, ввергая окружающих в пучину отчаяния. Что тогда, что тогда? Где он мог привлечь внимание и подарить кому-то прекрасную идею поиграть в заложников? Тот единственный поход в Косой с матерью? Тоже ничего примечательного для остальных, просто ещё один ребенок, впервые увидевший магическую улицу, идёт с семьей за покупками. Он не кричал, даже не отпускал руку Ивонн, не устраивал взрывов или фейерверков бушующей магией, не рвался в Гринготтс, старался как можно тише и незаметнее учиться и узнавать этот новый, странный-странный мир. Как это могло произойти? Даже на резкую смену поведения же не спишешь, пусть в каноне Эван и мог быть редкостным засранцем. Глеб был здесь с самого начала и никакого «канонно-настоящего Эвана» просто не существовало. Прокусив палец до крови и досадливо чертыхнувшись, он саданул рукой по стене, оставляя на ней пару алых капель, и решительно отмел в сторону теорию, что на самом деле не является Тем Самым Эваном, а всего лишь неудачным клоном или братом-близнецом, а нужный Эван на самом деле был спрятан где-то у французской родни. Даже для мира магии это было несколько слишком. Может, его просто с Гельфом перепутали? Про него в каноне точно было ни словечка не сказано, и это можно бы было объяснить очень легко тем, что тот просто погиб, попавшись в ловушку портала, собака ведь была его, и рано или поздно, если бы не Глеб, он бы тоже схватился за ошейник… Перигл негромко заскулила, стоило о ней подумать, и Глеб опустил неповрежденную руку на её бок, осторожно поглаживая и ощупывая. Дышала она немного прерывисто, но без сипов, и ни крови на шерсти, ни поломанных рёбер он не обнаружил. Это внушало хоть какую-то надежду, что всё обойдется, а они оба отделаются лишь травмами, физическими и психологическими. Повторить судьбу двух магглов-похитителей не хотелось до дрожи и нового позыва желудка, стоило лишь вспомнить о случившемся. Откинувшись затылком на стену и глубоко дыша, в который раз стараясь успокоить организм, Глеб осторожно переложил собачью голову себе на колени, продолжая медленно поглаживать нежную шерстку. Знакомые ощущения давали иллюзорное чувство защищенности, а сама Перигл даже пару раз хлопнула по полу хвостом, реагируя на нехитрую ласку, но так и не открыла глаза. Оно, должно быть, и к лучшему: отвечать не только за себя, но и за дурную собаку, которой неизвестно что могло прийти в голову, Глеб бы не смог. Он до сих пор не был уверен, что вообще произошло в тот момент, когда Перигл начала себя так странно вести, выскочила за пределы защитного барьера над поместьем и... Ну, надо полагать, это тоже было частью плана. Прикрыв глаза, чтобы не видеть каменный потолок, навевавший тоску и желание снова поплакать от безнадежности, Глеб опять сглотнул, и хотя во рту всё ещё стоял металлический привкус, губа больше не кровила. Значит, прошло порядка четверти часа с тех пор, как старик ушёл. Стоило ли ему ждать повторного визита так скоро? Предугадывать мысли психа было делом заведомо проигрышным, но если он всё же поделился своими планами до этого, наверняка захочет похвастать успехами и сейчас. Чтобы Глеб, по всем канонам того же дрянного кино, осознал, что никто не придет ему на помощь, и принял бы предложение злодея встать на его сторону... Шагов он не слышал, балансируя на грани между дремотой и бодрствованием. Единственными звуками в комнате было дыхание Перигл, иногда тихо скулившей во сне, и его собственное сердцебиение, уже не такое частое, но всё никак не желавшее успокаиваться до обычной своей скорости. За окном тоже был какой-то неясный шум, до этого служивший просто фоновым звуком, который Глеб привычно фильтровал, но стоило сосредоточиться, как этот белый шум стал распадаться на слои. Осторожно уложив Перигл обратно на пол, Глеб снова поднялся, подходя ближе к окошку и как-то машинально запрокидывая голову, чтобы лучше слышать, сразу же фыркая от глупости действия. Это как делать тише радио, чтобы лучше видеть парковку. Шумел ветер, шелестели деревья и чирикали какие-то птички, это всё действительно было привычно, так что мозгу было не за что цепляться, но помимо всего этого было ещё что-то, отдаленно знакомое, шорохи и шумы, которые нельзя было соотнести ни с чем, что можно бы было услышать в поместье или где-либо ещё в колдовском мире. Ему бы только... хоть глазком... Но окно было слишком высоко, через него нельзя было не то что выбраться, а даже ухватиться за решетку, подтягиваясь. И почему, во имя всех апостолов, он должен был переродиться в младенца? Это было отвратительно несправедливо. Но Глеб был уверен, что где-то там, за стенами его узилища, пролегала дорога, и не просто дорога, а магистраль, по которой редко, но стабильно проезжали машины. От осознания того, что старик, скорее всего, просто использовал какой-то маггловский дом, как своё убежище, захотелось одновременно и смеяться, и плакать. Какая ирония и лицемерие, ну право слово. В пользу того, что был он где-то неподалёку от обычных людей, были ещё и слова Первого, точнее, его запугивания. Ведь какой толк накладывать на дом чары заглушки, если они были в какой-нибудь степи или и вовсе, складке пространства, куда по обыкновению прятали свои дома те, кто не желал, чтобы их родовое поместье отыскали. Конечно, находились уникумы вроде Блэков, которые спрятали дом практически в центре Лондона, но, во-первых, Глеб не был уверен, был ли это основной дом, прием ко дню рождения Вальбурги они давали явно не на Гриммо, а во-вторых... Блэки были Блэками, каждый фортель и финт ушами этой семейки можно было обсуждать несколько дней. Чего только стоила сама Вальбурга и её муж, приходившийся ей не то троюродным, не то ещё каким кузеном? Во всеуслышание, об этом, конечно, не говорили, только шептались по углам и поминали Габсбургов этого мира, то есть Гонтов, но на трёхлетнюю мелочь внимания никто не обращал, чем Глеб пользовался, продолжая просвещаться о местном колорите. Возвращаясь же к расположению этого дома, можно было с уверенностью сказать, что построен он был не в таком сильном отрыве от цивилизации, как изначально предположил Глеб, привыкший, что селились маги наособицу. Складки в пространстве были волшебством очень сложным, энергоемким и, как обмолвился вскользь месье, делом практически невозможным для нынешних магов. В чем была причина – он то ли не знал, то ли просто не пожелал вдаваться в подробности, а Глеб просто кивнул, потому как в тот момент его разум был занят совершенно другими вещами. А вот, глядишь, и пригодилось знание, пускай и не совсем в том ключе, но это всё была уже лирика, Глеба не волновавшая. Если до этого побег был вообще невозможен, потому что ну а куда бы он смог убежать, если на километры вокруг были только какие-нибудь поля, то сейчас план приобретал хоть какие-то очертания. Затеряться среди магглов было делом плёвым, ребёнок без родителей привлекал много внимания со стороны неравнодушных граждан и госструктур, особенно если Глеб был прав, и находились они уже не на территории Королевств. Потерявшийся ребенок – одно дело, похищенный ребенок с другим гражданством – уже совсем другое, и это легко можно было использовать, чтобы скрыться от старика. Который вообще должен был быть мертв, опять же, но тут можно было сделать допущение, что Глеб снова ошибся в выводах и неверно истолковал слова деда. Фраза «он больше не с нами», в конце концов, могла обозначать не только уход из жизни в самом буквальном значении, с тем же успехом старик мог быть изгнанным из семьи, что-то вроде судебного запрета на приближение от мира магии? Или сам Фредерик мог быть уверен, что его брат покоился в земле, но на деле случилось нечто похожее на историю Краучей? У старика ведь, очевидно, не было проблем с деньгами, если и порт-ключ, и работу похитителей он оплатил сам, что ему стоило подкупить кого-нибудь или заставить под Империо выпить оборотку? Мысли прервал звук автомобильного клаксона, заставляя вздрогнуть и снова запрокинуть голову, будто бы что-то изменилось за пару минут. Но нет, окно всё ещё было в недоступности полутора метров, зато в том, что где-то там, за стенами дома, была дорога, Глеб окончательно убедился. Это меняло ситуацию до неузнаваемости, он даже почувствовал некое подобие спокойствия и опустился рядом с Перигл, снова её поглаживая здоровой рукой. Прокушенный палец и губа саднили, щека болела, но это было мелочью, сущей мелочью. У него были реальные шансы выбраться из этого дерьма живым, нужно было только дождаться, пока старик снова появится. В том, что это действительно случится, Глеб был уверен, не заставит же его этот псих, так волновавшийся о его состоянии, проводить в каменной коробке всё время, пока они с дедом выясняют отношения. Солнце медленно, но верно уходило за горизонт, небо за решетками окна розовело, а уверенность в том, что его заберут в более цивильное место, таяла. Не мог же старик просто забыть о нём? Или это было таким своеобразным наказанием? Скорее второе, нежели первое, конечно, но Глеб всё равно медленно начинал нервничать. Когда закат начал увядать, от тревоги он уже не мог спокойно сидеть, поэтому вскочил, принявшись мерить комнату шагами. Двадцать, с его крохотными ножками, в ширину, десять в длину, каменный прямоугольник с одним окном, будто бы в насмешливом напоминании о его старой спальне в поместье. Он жаловался, что обстановка надоела? Забудьте, теперь он прямо мечтал вернуться в свою комнату и не выходить оттуда примерно никогда. Чем вообще могла служить в обычном доме комната такой странной конфигурации? Подвал? Котельная-прачечная? Насколько старым вообще был этот дом? Дверь обветшалой не выглядела, но это максимум, что Глеб мог бы про неё сказать. Про замок на двери можно было сказать чуть больше, тот был массивным, больше его ладони, а ещё ржавым, явно откуда-то принесенным, с дверью он не сочетался совершенно, даже по его скромному и совсем не экспертному мнению. В самом дальнем углу обнаружился какой-то крохотный топчан, застеленный линялыми тряпками, дырки в которых встречались настолько часто, что сошли бы за дизайнерское решение. Глеб, не обращавший до этого внимания ни на что, кроме себя, собаки, окна и двери, этой находке был рад, но с неутешением признал в который раз, что Шерлоком Холмсом ему не стать, даже эмоциональное состояние его не оправдывало. Не заметить мебель прямо у себя под носом – это нужно было уметь. Тряпки пахли одной лишь пылью, насекомых не обнаружилось, насколько он смог разглядеть при практически полном отсутствии освещения, так что решив, что всё что угодно будет лучше, чем каменный пол, Глеб осторожно перенёс на топчан сначала Перигл, а потом опустился сам. Собака рядом давала тепло, от горизонтального положения его потянуло в сон, было холодно и голодно, в разбитой губе до сих пор пульсировала слабая боль, капавшая на мозг не хуже знаменитой китайской пытки. Было обидно за себя, от разных тревожных мыслей нельзя было даже отвлечься на что-нибудь полезное, Перигл продолжала спать, и против воли Глеб начал задумываться, нормально ли это вообще для собаки. Хоронить её не хотелось совершенно, но вдруг у магических собак существовало подобие комы. Когда стемнело окончательно, уже нельзя было отвлечься даже на волшебную бусину в браслете, круглосуточно транслирующую морские виды, и на смену тревоге и печали пришла злость, потому что ну какого дьявола? Он, в конце концов, пару раз чуть не умер, один раз умер уже почти, и не для этого страдал все эти годы в бесполезном детском теле, чтобы вот так просто сдаться, позволяя этому психу творить, что вздумается. Да даже смерть от падения с потолка была бы менее позорной! Нет, нет, минуту, с потолка?.. Вскочивший от прилива дурной энергии злости Глеб замер и даже мотнул головой для верности, чтобы мысли улеглись во что-то более упорядочено. Помогло слабо, мысли, точно испуганные голуби, от резкого движения совсем разлетелись, но нужную он поймал буквально за хвост. Почему он упал с потолка? Как он вообще на потолке оказался? Это было года полтора-два назад, память поддавалась с трудом, отбиваясь смутными образами и ассоциативными цепочками, кажется, стремясь спрятать поглубже всё, что было сопряжено с его позорной жизнью от кормёжки до кормёжки. Он был на потолке... потому что магия. Потому что он устал быть настолько ограниченным в передвижениях и доступе к информации. Потому что он... разозлился. Потому что он за-хо-тел. Господи, он был магом. Он тоже умел все эти чертовские фокусы, с палочкой или без. Вся эта дьявольщина, которую творил его дед, оба его деда, Глеб ведь мог так же. Он же мог?.. От волнения снова зачастил пульс, за стуком собственного сердца не получалось расслышать совершенно ничего. Выход был рядом всё это время, но Глеб, слишком паниковавший, слишком уставший, слишком растерянный, просто упускал его из виду. Он ведь знал, что маг. Знал, что родился в семье магов, знал, что люди вокруг него тоже были магами. Тогда почему он так долго ходил кругами, почему придумывал какие-то планы, основанные только на информации о мире вокруг? От досады захотелось ругаться и что-нибудь пнуть, но оба этих порыва Глеб сдержал. Лучше поздно, чем никогда. Даже если для этого осознания потребовалось пережить похищение и встречу с нацистом, повёрнутом на превосходстве магов. Дед ведь говорил, что тот горячо поддерживал идеи печально известного человека на букву «Г», из-за чего и был попрошен с места главы. Главная проблема, как обычно, оказалась не в окружающих людях и их поступках, а в нём самом. Вот этот вот магический фашист вписывался в мир гораздо сильнее, чем сам Глеб. «Никакого Эвана не было», потому что он не стремился им стать. Свою семью и окружение он воспринимал как данность, мог раздражаться на родителей, исполнявших свои прямые обязанности из рук вон плохо, мог наслаждаться разговорами с дедом и учителем, мог летать на метле вместе с ворохом разновозрастной детворы других родов. Он воспринимал это как данность, но совершенно ею не жил. Его взрыв эмоций из-за убийства был продиктован лишь его собственной моралью и знанием того, что смерти никто не заслуживал, даже если совершал что-то плохое. Глеб был не уверен, что, погибни кто-то из его новой семьи, даже дедушка, он отреагировал бы иначе, с большим количеством гнева и скорби. Перерождение словно бы выставило между ним и остальным миром тонкий лист стекла, совсем-совсем прозрачного, через которое было видно всё до мельчайшей детали, но такого прочного, что невозможно разбить и из гранатомета. А Глеб и не пытался. Он не считал, конечно, что спит, в собственной смерти он был уверен, но, оставив позади старый мир, этот он не спешил принимать, так отчаянно цепляясь за прошлое, что всё остальное просто смазывалось за границами этого барьера. Ни привязанностей, ни желаний, реакция на базовые раздражители и неуемное любопытство как следствие неимоверной скуки от бытности младенцем. Когда это случилось? Было ли так с самого начала, из-за перерождения, или просто являлось очередным защитным механизмом его психики? Инертностью разума? Ответов у Глеба не было. Темнота заставляла его щуриться, тусклый свет луны из-за облаков давал откровенно хреновый обзор, но дверь располагалась практически напротив окна, так что всё было не настолько печально. Замок был, пусть и ржавым, всё ещё очень рабочим, и, надо полагать, сколько бы Глеб не тряс дверь, своими жалкими потугами его бы не сломал. Единственным фактором, менявшим всё, была магия, которой у Глеба не было. Глеб, окажись он в такой ситуации в прошлой жизни, был бы беспомощен, как новорожденный котенок, и умер бы спустя пару дней, а может и пару часов. Зато у Эвана Розье, маленького волшебника, магия была. Замок не входил в комплектацию двери, значит, должен был к чему-то крепиться, и пока он бестолково тряс дверь, Глебу... Эвану удалось заметить, что на месте всю конструкцию удерживало несколько звеньев цепи и крючок. Стоило поднять крючок, и всё бы просто упало, а замок остался бы висеть на двери, больше не преграждая выход. Это были уже не призрачные очертания плана, а настоящий план. Выбравшись из этой комнаты, найти выход на улицу проблем бы не составило, а попасться риск был минимальный. Старик, если и не лег уже спать, едва ли имел привычку шататься по коридорам, как стража на стеллс-миссиях. Оставалось самое простое и самое трудное: действительно сделать то, что он придумал. Пусть колдовство в жизни Глеба присутствовало, сам он лишь раз действительно смог использовать магию, будучи при этом сильно на взводе. Никакой уверенности в том, что Эван сможет не только повторить это, но и сделать то, что действительно требовалось, у него не было. Детская магия была вещью очень странной, слабо поддающейся логике, потому как, по сути, была не направленной волей мага, а неконтролируемым всплеском энергии. У кого-то летали игрушки, кто-то этими же игрушками швырялся во все стороны, у кузины Пандоры стекла сначала просто вылетели, а после вернулись к целостности и переливались на солнце радугой так сильно, что практически ничего за окном нельзя было разглядеть. Ей пророчили будущее великой зачаровательницы или трансфигураторки, а Эван сам себе мог напророчить пока что только раннюю смерть или камеру в Азкабане, по обстоятельствам, так сказать. Но нужно было с чего-то начинать, и желательно – как можно скорее, пока старик не решил, что наказание закончилось. Как вообще он должен был заставить магию слушаться и делать то, что ему было нужно? Расслабиться и заглянуть внутрь себя, сев медитировать? Почувствуй силу, Люк? До четвертого мая было ещё полгода минимум, а для медитации он был слишком нервным, пусть и старался успокоиться. Обстановка комнаты расслабленности тоже не способствовала, с каждой минутой давя всё сильнее, каждые несколько секунд Эван вскидывался, прислушиваясь, не спешил ли старик его навестить. Тот, наверное, уже десятый сон видел, с заходом солнца отслеживать время стало просто невозможно, будто бы он снова вернулся к отвратительному состоянию младенца. Скривившись от досады, злости и испуганности, Глеб со всей силы шарахнул по двери ладонями, случайно сдирая корочку запекшейся крови на пальце, и сразу же пожалел о своей реакции. Большим запасом терпения он не отличался и в прошлой жизни, а чёртово детское тело своей порывистостью и неуравновешенностью возводило как его хорошие, так и плохие черты характера в какой-то абсолют. И этим раздражало только сильнее. Какая уж тут медитация... Отойдя от двери, он сделал круг по комнате, немного даже попрыгал, направляя энергию напряжения в другое русло, бросил взгляд на всё ещё спавшую Перигл и оперся лопатками о стену напротив. В доме было всё так же тихо, деревья продолжали негромко шелестеть, машины ездили гораздо реже, но всё равно иногда проходили мимо. Это была какая-то важная дорога, ведущая в город? Как далеко от центра располагался дом? Были ли они вообще в столице или каком-то мегаполисе, раз машин было так много для этого сравнительного средневековья шестидесятых? — Ну, давай, давай, ну же, — Эван даже тихо зарычал вслух, глядя на равнодушную, всё ещё закрытую дверь. Крючок никак не хотел поддаваться, хотя он мучался уже пятнадцать минут или около того. За временем он не следил по всё той же крайне прозаичной причине отсутствия любых часов. «Давай, чёртов замок, давай» — мысленно подбадривая себя, он продолжал сверлить глазами дверь, не отвлекаясь даже на звуки с улицы. Деревья говорили, чирикали птички, изредка проезжали машины... Не менялось ровным счётом ничего. Дверь не поддавалась. Раздосадованно рыкнув, Глеб упал на топчан и встряхнул руками, будто сбрасывая капли воды: от нервов он успел сжать ладони в кулаки с такой силой, что белели костяшки, а ногти оставляли следы-полумесяцы, и теперь суставы не слишком приятно ныли. Во все стороны от кончиков пальцев разошлась будто волна теплого воздуха, растрепавшая и до этого едва ли ровно уложенные волосы, теперь и вовсе напоминавшие гнездо какой-нибудь особо безалаберной птицы. Дверь же с петель снесло, будто тараном, вырывая из груди ошарашенный вздох, почти сразу оборвавшийся, когда в стену пониже окна врезался точно такой же невидимый таран. — Вот дерьмо, — пробормотал Глеб, очумело замотав головой. Создавать столько шума и привлекать внимание он не планировал, но работать приходилось с тем, что имелось. Хорошо, что он хотя бы отошёл, а не остался стоять на том же месте. Выброс сырой магии такой силы, что даже стену в некоторых местах проломило, выбивая из кладки самые маленькие и неустойчивые камни, вряд ли был бы к нему снисходителен. Посреди темницы с хлопком возник домовой эльф, и слегка оглушенный Эван сначала обрадовался, потому как ассоциации с этими существами у него были довольно положительные, а после, с опозданием в полминуты, очень напрягся. Это ведь не была Макки, даже не Таги или Ферри, домовики поместья. Этот был чужой, вероятно, принадлежавший старику. Тот ведь говорил, что пришлёт с новой одеждой домовика, но Глеб его в тот момент совершенно не слушал, выбитый из колеи происходящим. Появление неучтенной переменной такого масштаба сулило проблемы. Домовик, впрочем, не спешил действовать, в его сторону он даже не смотрел, только заламывал пальцы и что-то бормотал. Эвану пришлось надавить ладонями на уши пару раз, прогоняя шум и противный писк, чтобы вообще что-то расслышать. На английский и французский было не похоже, и он едва не взвыл от отчаяния напополам с каким-то дурным, истеричным весельем. Вот так учишь, учишь языки, а в итоге не пригождается. Зато становилось ясно, что упрятался старик даже не во Франции, а в какой-то европейской глубинке. Говорил домовик на немецком, но с каким-то очень странным акцентом, Глеб бы даже сказал, из славянской языковой группы. Привлекать к себе внимание было несколько боязно, но иного выхода у Глеба не было. Ему экстренно нужно было сматываться, пока старик не решил проверить, что там происходило с его заложником, и Эван молился всем богам и прочим высшим сущностям, которых только мог упомнить, чтобы и спал тот крепко, и накладывал на свою спальню чары тишины, и ночевал вообще как можно дальше, желательно – на другом континенте, но и просто другой дом его бы устроил. — Извини-ите, — протянул Глеб на пробу, поднимаясь на ноги и подходя ближе. Домовик был выше сантиметров на двадцать, чем все эльфы, которых он видел, но жуткая худоба и сгорбленность скрадывали это, так что, некогда весьма крепкий и рослый, сейчас тот представлял собой жалкое зрелище. — Вы меня понимаете? — Shpatne... Majitel bude bit... — ответил ему домовик даже не на немецком уже, и Глеб такой удар судьбы по своему эго языковеда принял с достоинством. Домовик же, хоть и повернул голову в его сторону, всё ещё неотрывно смотрел на стену, зияющую небольшими дырами. Если бы можно было их как-то расширить, не пришлось бы искать выход самому... — Ti myenya ponimaesh? — торопливо спросил Глеб, уже на русском, морщась от жуткого английского акцента. Это, наконец, привлекло внимание домовика, тот окинул его немного безумным взглядом и вдруг дернул себя за ухо, повторив свою фразу. А Глеб так надеялся, что все его страдания над синтаксисом праславянского языка остались в прошлом… — Ne budet bit, esli ti mine pomojesh, — недолго думая, практически наобум сообщил он, посекундно переводя взгляд с домовика на дверной проем, зияющий чернильной пустотой и отсутствием освещения в коридоре. Домовик его, вроде бы, понимал, как и Глеб домовика, но до конца он был не уверен, так что решил сократить предложение до короткого, — Pomogi mine. — Pomoz mi? — с отставанием в несколько секунд словно переспросил домовик на своем. Глеб энергично закивал и сложил руки в молитвенном жесте, уж такое легко можно было понять где угодно. — Hochu nie bit tut, — добавил он и ткнул пальцем в сторону стены. — Bejat. — Nehci tu bit. Besh, — снова повторил за ним домовик, как испорченная пластинка. Эван чертыхнулся, бросил снова панический взгляд на дверь и за секунду подхватил на руки довольно тяжелую для своих щенячьих лет Перигл. Хотя, скорее всего, это просто сказывалась усталость и детское тело, силенок которому откровенно не доставало. — Da prosnies ti! — повернувшись обратно к домовику, рыкнул Эван. Стоило, по разумению, предположить, что у ебнутого нациста и эльф будет со сдвигом по фазе, но чтобы настолько... Как тогда сам старик с ним управлялся? Тоже Круциатусами разбрасывался? — Probudse ti... — сообщил домовик, но то ли громкий голос, то ли практически ощутимая жажда Глеба пнуть его посильнее, чтобы наконец получить хоть какой-то внятный ответ, сработали. Лицо домовика приобрело осмысленный вид. — Pomoz... Maitel pomoz... — Не-не-не! — поняв, что диалог свернул куда-то не туда, Эван судорожно замотал головой, а после мыском ноги, раз руки были заняты, ткнул в сторону стены ещё раз. И едва устоял, когда колени вдруг на несколько секунд решили перестать функционировать от усталости. Благодаря адреналину, наверное, Глеб просто не замечал плачевность своего состояния, но телу, этому детскому телу, во имя всех апостолов, было плевать и на адреналин, и на ситуацию. Запас прочности у него был откровенно небольшой. — Mine! Mine pomogats! Ya pomogats tiebe! Papa silnyi! On zashitit! — Pomoz mi... Ja ti pomozu... Papez е silny... — снова заладил свой яндекс-переводчик на коряво-славянский домовик. Эван понял, что нервы сдали окончательно, и действительно пнул его куда-то по ноге, раз уж на силе угроз тот работал лучше, чем от дипломатии. — Eto, blyat, razbei! — рявкнул Глеб, крайне воспитанный сын советской интеллигенции и английской аристократии. Домовик ойкнул, но не упал от удара, только пошатнулся, а затем щёлкнул пальцами и стену тряхнуло во второй раз. Запоздало сообразив, что, вообще, можно было попросить просто перенести их куда подальше, или просто убрать кусок стены с куда меньшим шумом, Эван, всё ещё не веря, что его абсолютно дурацкая импровизация сработала, перехватил неловко Перигл одной рукой, а второй ухватил домовика за воротник грубо сделанной тряпки, заменявшей несчастному одежду. — Davai, begom! — дернув эльфа с собой, уже выскакивая наружу, снова прикрикнул на него Эван. Свежий ночной воздух окружил его, стоило сделать шаг, но останавливаться даже на секунду, чтобы насладиться этим, было никак нельзя. То, что старик до сих пор не явился по его душу, разбуженный сразу двумя взрывами, было не иначе как удачным стечением обстоятельств, и Глеб не желал проверять, сколько ещё удачи у него осталось в запасе. И так было ясно, что большая её часть ушла на перерождение. Полная луна светила довольно тускло, и если в глухой комнатушке это было не более чем слабой помехой, потому что смотреть и так было особенно не на что, то сейчас полная темнота вокруг служила ему новым врагом, заставляя запинаться практически о собственные ноги. Хотя бы домовика не пришлось действительно тащить: через несколько секунд бега Эван понял, что тот уже сам перебирает ногами, и снова перехватил Перигл обеими руками, просто надеясь, что не свалится от усталости на очередном шаге. Единственным ориентиром служили фонари трассы, которая действительно пролегала возле дома, но не настолько близко, как изначально посчитал Глеб. То ли слух у него был лучше, чем в прошлой жизни, то ли из-за отсутствия помех в виде других строений звук расходился дальше, но только выбравшись из-за разлома стены, он понял, что если на марш-бросок его не хватит, Глеб должен открыть в себе второе, третье, пятое дыхание, но дойти до дороги. Там, между редких желтых огоньков, словно был натянут транспарант «помощь рядом» из социальных роликов, и весь мир сузился до этих фонарей. Остались лишь они, Глеб и тяжесть в каждой мышце, преодолевать которую с каждым шагом становилось всё сложнее. У него было несколько часов перерыва и отдыха, но состояние безостановочной тревоги влияла на организм отнюдь не благостно. Как-то фоном сознание отметило, что домовик тоже шёл-бежал где-то рядом, и Глеб отстранённо подумал, что с магическими возможностями эльфов тот мог хоть плыть по воздуху, но почему-то этого не делал, как не сделал и попытки просто телепортироваться, с ним или без него. Что сделал с ним старик, чтобы настолько сломать разум? Знать не хотелось, даже обдумывать варианты, потому что сил, ни моральных, ни физических, просто не оставалось, и как только Глеб вынырнул на свет, опустился прямо на землю. Чистота вещей его перестала заботить ещё часов семь назад, хотелось вообще лечь и не вставать, но, во-первых, температура сентябрьской ночью едва ли была выше плюс десяти по Цельсию и холод уже пробирался за ворот рубахи, а во-вторых, их, вероятно, было отлично видно из дома, потому как бежали они по прямой, никуда не сворачивая. Быть мишенью Глебу, разумеется, нравилось куда меньше, чем сматывать детское тело в ноль. — Ti, — едва ворочая языком, прошамкал Глеб. Пить и есть тоже хотелось жутко, но нужно было потерпеть. — Zaberi nas. Daleko. — Vezmi to daleko, — сообщил эльф, но теперь в его голосе была утвердительная интонация. Это был хоть какой-то прогресс, а ни кричать, ни бить его сил у Эвана уже не осталось, так что за протянутую руку он ухватился без единой мысли в опустевшей голове и только крепче прижал к себе Перигл. Та была всё такой же горячей, а сердце за ребрами стучало ровно, и это всё ещё давало надежду, что они все останутся хотя бы живы.