Уцуро: Инструкция по саморазрушению

В Питере сейчас кто-то ругает морось и пьёт кофе. А я — в грязи, и хороню мышь, которую сама же убила. Не могу расправить плечи и сесть ровно. Мышцы ноют. Во всем теле тупая боль от изнеможения, и в голове совсем пусто. Я вспоминаю дом — настоящий дом, не эту деревню, не Туман с его вечным полумраком — и не свожу глаз с горки рыхлой земли вперемешку с травой. Фиолетовый жирный червяк извивается в комьях, цепляясь за корешки. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев косыми лучами, и пыльца висит в воздухе золотистой взвесью. А у меня под ногтями кровь. Шаг. Один. Тихий хруст веток. Я вздрагиваю и резко поворачиваюсь. Кабуто стоит в паре метров, руки в карманах. Инстинктивно прячу руки за спину, глупо — и тут же корю себя. Я что, нашкодивший ребёнок? — Пока ты не научишься гасить чакру, любое лечение будет заканчиваться так же. — Что тебе надо? Кабуто неподвижен, почти расслаблен, словно случайно наткнулся на меня во время прогулки. — Повтори это, — говорит он просто. Мы смотрим друг на друга, и в его взгляде читаю: я знаю. Убираю руки из-за спины и смотрю — сначала на ладони (кровь, столько крови) — потом на него. Подбираю ветку, сломанную пополам, висящую на тонкой ниточке коры, и сжимаю. Я делала это. Только что. Глубокий вдох. Чакра должна идти плавно. Представляю речной поток, тихий, спокойный. Отпускаю. Тошнота подкатывает к горлу. В животе сворачивается узел тревоги. Руки трясутся. Что... что происходит? Раздаётся треск. Из ветки вырываются шипы, прорываются между пальцев, вспарывая кожу, царапают запястья. Я вскрикиваю, мгновенно разжимая хватку. В ладонях глубокие ранки. Кровь течет вниз тонкими струйками, капает с подушечек пальцев. Нет. Почему? Я же... только что это работало… Тридцать раз. Тридцать чёртовых раз подряд. Кабуто молчит. Поднимаю голову с трудом и вижу: он стоит над веткой — той самой, из которой вырвались шипы — и смотрит на неё так, словно она подтвердила то, что он и так знал. — Похоже... — говорит он задумчиво. — ...но не то. Я ищу на его лице что-то — торжество, злорадство, хоть что-то — но там пусто, только холод. — О чём ты? — шёпот срывается с губ. — Знаешь, — начинает он мягко, — некоторым везёт. Родиться с особым талантом — это удача. Он делает паузу. — Но иногда мы путаем звёзды с отражением в воде. Сердце гремит в ушах. — Я… не понимаю. Вру. Я начинаю понимать. Кабуто молча достаёт из подсумка тонкий скальпель, срывает лист с ближайшего дерева и делает аккуратный надрез. Потом подносит ладонь, активирует дзюцу. Лист стягивается… но вдруг перетягивается: на месте надреза ткань вздувается, образуя рубец. Кабуто убирает ладонь. — Видишь? — произносит он отстраненно. — Я просто ускорил деление клеток. Он кивает на мои руки. — Ты делаешь то же самое. Только без тормоза. — Нет… Я чувствовала, — слова вываливаются сами. — В Лесу Смерти. Когда использовала корни. Когда помогла парням. Я чувствовала связь с деревьями. — Ты чувствовала отклик, — поправляет Кабуто. — Растения реагировали на твою чакру. Любое живое существо реагирует. Но это не значит, что ты их слышала. Он делает приглашающий жест рукой. — Попробуй сейчас. Это ловушка. Очевидная ловушка. Но я встаю, шатаясь, руки пульсируют — каждый удар сердца отдаётся в ранах, подхожу и кладу ладонь на кору. Шершавая поверхность царапает порезы. Больно. Закрываю глаза. Ну же. Я не могла все это выдумать. Ведь не могла же? Напрягаю слух…но там пусто. В уши врывается шум листвы, пение птиц и гулкие удары моего сердца. Я открываю глаза, убираю руку, словно обожглась. Но раньше... раньше же было...правда было? Его голос раздается над самым ухом, когда я уже готова сдаться. Холодный, почти скучающий: — Элементы Земли и Воды, соединённые вместе, позволяют контролировать растения. Это редкость. Но это не... — он замолкает на секунду, — ...не то, о чём ты думала. Нет. — Ты не прав, — я резко разворачиваюсь. — Ты просто... Я просто устала. Истощена. Если бы я… Хватаю обломок с земли, наплевав на боль. Вливаю в этот кусок дерева столько силы, что ладони начинает жечь. Никаких слов, только одна мысль, пульсирующая в висках: делай то, что я хочу. Истерзанное дерево в моих руках вздувается, словно его распирает изнутри чем-то чужеродным. Вместо живого побега наружу вырывается белесый, склизкий жгут. Он дергается пару секунд, а затем на моих глазах оседает черной слизью. Запах гнили бьёт в нос — приторный, тошнотворный, так пахнет заброшенная теплица, где жизнь превратилась в перегной. Ветка с тихим стуком летит в пыль. Нет. Нет-нет-нет. Тишина. Только ветер шелестит в листьях. Ловлю его взгляд, изучающий, уверенный. Опускаюсь на землю. — Зачем... — голос звучит чужим, хриплым. — Зачем ты тогда пришёл? — Убедиться. Кабуто снимает очки. Без них его взгляд кажется неестественно острым, почти хищным. Он протирает линзы краем плаща — неторопливо, давая мне время прочувствовать всю глубину своего провала. — И всё? — голос срывается. — Да. Он уходит — шаг, ещё шаг, ещё — и я смотрю на его спину и думаю: пусть уходит, у меня есть другие варианты, есть Коноха, есть Цунаде, есть время (нет времени) есть выбор (нет выбора)... Перед глазами встаёт Рё в палате. С мёртвыми ногами, со взглядом, в котором больше нет надежды. Он будет так сидеть месяц, а потом его отправят обратно в Туман. Калекой. Тихо выдыхаю, вытираю ещё не засохшие капли крови о штаны. Встаю. — СТОЙ! — Пожалуйста, — слово обжигает горло. — Моему другу плохо. Я думала, что смогу ему помочь… Должен же быть кто-то, кто сможет. — Я слышал, ему сломали позвоночник, — он говорит это так, словно обсуждает погоду. — Жаль. Но таких генинов после экзаменов — десятки. Смирись. — Нет. Я из Кири (три года — целая жизнь). Мы не просим. Мы не умоляем (Но я прошу). Нас учили быть сильными (Но я слабая). Рё будет сидеть в той палате — один — пока все живут — и он сгниёт, и это моя вина. — Я сделаю что угодно... Кабуто смотрит на меня долго. Оценивающе. Словно прикидывает, сколько я стою. Потом улыбается. Чуть. Едва заметно. — У меня есть исследование. Я изучаю регенерацию тканей. Клеточные мутации. Влияние чакры на повреждённые органы. Он говорит это буднично, словно читает историю болезни, а не превращает меня в свой очередной расходник. — Для этого мне нужны образцы. Свежая кровь от недавно умерших шиноби. Желательно с интересными травмами или редкими способностями. Сглатываю. В горле сухо. — Начнёшь с простого, — чеканит Кабуто. — Мне нужна проба крови Карасумы Сэйдзи. Не с тела — проба уже снята. Украдёшь пробирку, на ней бирка и печать. Заменишь на эту. Он бросает мне маленький флакон. Рука ловит его раньше, чем я успеваю подумать. Чертовы рефлексы шиноби. Стекло прохладное. Внутри — тёмная, густая кровь, на пробке — чужая печать. — Взамен я изучу карту твоего друга и, если его состояние стабильно, найду способ восстановить ему нервную систему. Он не объясняет “зачем”. Но в “заменишь” уже всё сказано: это не сбор. Это подчистка. Чья-то дырка в отчётах, которую он закрывает мной. Смотрю на него. На флакон в руке. На чужую кровь внутри. Осквернение мертвецов. Это… — А если меня поймают? — Скажешь, что пыталась учиться, — Кабуто пожимает плечами. — Амбициозная генинка хотела стать медиком. Ты из Тумана. Вас и так считают дикарями. Тебя накажут, но не убьют. — Подумай. У тебя есть день. Если согласна — оставь первый образец в старой подсобке на третьем этаже госпиталя. В вентиляционной шахте за стеллажом. Он накидывает капюшон и делает шаг прочь. — И ещё одно, Уцуро, — Кабуто замирает на полушаге, и голова поворачивается — не спеша, не полностью — ровно настолько, чтобы я увидела улыбку. — Если вокруг тебя станет шумно, твой друг не доживёт до утра. Несчастный случай. Инфекция. Отказ органов. В больницах постоянно кто-то умирает.