Приручение.

      Жизнь в Диканьке, как и в любой провинциальной деревне, вечно текла медленно, размеренно и без особо ярких событий. Из всего разве что цыгане порой мимо проедут да коза отвяжется. Ну, и похороны, пусть печальное, но тоже хоть какое-то разнообразие.       Тесак привык, стараясь даже в таком случае найти в этом всём для себя положительное.       У цыган можно было для себя или своей зазнобушки что-то купить или выменять.       Коза, во-первых, и не его вовсе; а во-вторых, найдётся или вернётся самостоятельно. Красть некому, все друг друга знают, к тому же деревня маленькая — не заметить что-то новое у соседа было просто невозможно. Волков же местные охотники давно уже перестреляли, никого крупнее лисиц к людям не забредало.       Ничего, в общем-то, необычного. И соседние хутора так же жили, и в верстах от них — тоже. Тихо, мирно, не мешая никому существовать.       Вся эта идеалистичная картинка рушится, когда к ним в ссылку отправляют Петербургского полицмейстера, а самого Тесака приставляют к нему в качестве писаря, потому что больше особенно и некого. Молодой, бодрый, что немаловажно — читать и писать обучен достаточно, чтобы не мешать органам власти делать свою работу.       Уклад нарушается, потому что Александр Христофорович Бинх нрава оказывается дикого, что тот волк, а характера ещё хуже. Озлобленный то ли на себя, то ли на власти, то ли на всю деревню. Под горячую руку, как Стёпа усвоил, ему тоже лучше не попадаться. Хорошо, если только слово болезненное и колкое выскажет, так ведь и рукоприкладством по первому времени не брезговал. Быстро, правда, себя отучил, не с каждым мужиком можно такое позволить и не быть ударенным в ответ. Хотя видно, видно, что иногда хотелось.       Тесак в такие моменты начальству старался просто на глаза не попадаться, сидел тихо у себя за конторкой да отчёты переписывал. Если вообще оставался в участке. Работу свою он любил, даже несмотря на такое дикое и неприрученное начальство. До последнего оставалась надежда, что Александр Христофорович привыкнет, притрётся, успокоится.       Тесаку двадцать пять, и он всё ещё верит в сказки, в том числе и те, где Чудовище становится если не прекрасным, то хотя бы просто принцем.       То, что в отношении Бинха это не очень-то работает, парень старается не замечать. Подумаешь, три месяца как тут живёт, а характером всё хуже становится. Это всё их глушь и вечные туманы. После столицы, наверное, как в гроб лечь. Сам Степан в Петербурге ни разу не был, куда уж ему, но рассказывали, что там красиво, как в раю.       А уж после рая падать в ад... ни один человек бы не выдержал, так что начальство своё он очень старался понять и не обижаться на все колкости и неприятные слова в свой адрес. Пусть, он сам отходчивый и необидчивый, а Александру Христофоровичу нужно на кого-то сбрасывать то, что накопилось.       И всё равно он старается как-то следовательскую жизнь разнообразить, привнести туда что-то новое. Потому что, хоть и глушь у них, а местные праздники чтятся и не забываются. Да и цыгане свой колорит вносят, пусть и не так часто, как, может быть, хотелось.       И даже немного забавно наблюдать, как Бинх, всё-таки вылезая из своей привычной шкурки, честно пытается разделять Стёпин детский восторг от, кажется, всего. Получается не всегда, но, в конце концов, они и люди разные, не обязаны одно и то же любить.       Первый раз и не слишком надолго получилось растормошить на Масленицу, со всеми традициями и гуляниями. Александр Христофорович сдаётся на третий день, выругавшись, что терпеть уже не может весь этот шум, гомон и хождения туда-сюда. И никакие уговоры, что дальше будет только лучше на него не действовали. Тесак тоже сдаваться не собирался, можно сказать, это была цель его последних нескольких месяцев.       Про русалочью неделю следователь так и вовсе отказывается слушать, окрестив всё это ересью и бредом. И на все аргументы писаря Бинх только отрыкивается, что нечего его беспокоить по пустякам.       — Но хоть цвет папоротника пойдёте искать? — Стёпа пытается предпринять последнюю попытку взбодрить начальство и сдаваться не собирается.       — Делать мне больше нечего, — полицмейстер постукивает пальцем по столу, — кроме как по колено в грязи искать какие-то цветы, которых даже не существует.       Тесаку обидно. Он тут старается, пытается что-то сделать, разнообразить, а с ним опять как с собакой! Попыток хоть что-то ещё сделать, правда, не оставляет, только в этот раз обдумывая тщательнее, что говорить и как преподносить. Особенно крупных праздников не так много, но он правда старается.       Да и для близкого человека, которым Бинх постепенно стал, никаких сил не жалко. У обоих кроме работы и друг друга, так уж сложилось, ничего-то больше и нет.       После первых четырёх месяцев такого житья Стёпа думает, что надо что-то менять. Потому что полицмейстер внешне может и стал более спокойным, но не слишком, а уж саркастичности только прибавилось. И как только яд в отдельные баночки не сцеживает? С другой стороны, человек всё же, а не змей мифический.       Делать что-то надо. Потому что жалко, как минимум, да и просто хочется мирной жизни, не боясь каждый раз случайно попасть под раздачу. Ибо всё равно обидно.       Тесак начинает с малого. Приходит в участок первым, разгребает наваленные с вечера бумаги аккуратными стопочками, постепенно запоминает, как начальству удобнее будет. Кое-как не навалишь, под своё удобство тоже, всё же Бинх левша, это стоит учитывать. Первые несколько раз тот, кажется, и не замечает вовсе, относясь как к должному. На второй неделе писарю перепадает, почти походя, похвала, а это уже успех. Маленький, но очень важный плюс.       Да и после тоже как-то смягчаться начал, стал едва заметно более... человечным, что ли. Пирожки Стёпины домашние хвалит, чем поощряет его ещё чаще таскать в участок всякую снедь, от булочек до горшочков со щами. При их нервной работе хотя бы немного правильное питание — залог будущего. Успеха в том числе.       Тесак вообще, как собака верный, на всё готов, лишь бы пригодиться. Не самая хорошая черта, но Александр Христофорович, кажется, ценит. И не себе в угоду, давно бы уже загонял в таком случае, а вполне логично и в нужных местах. Не успевает сам? Пусть в своей жестковатой манере, но просит задержаться. Редко. Чаще сам в участке сидит допоздна, если вообще домой ходит. Хвалит, когда ошибок становится на порядок меньше.       Тесак не знает и даже не думает, что было бы, пришли к ним кого-то другого. Жёстче ли или мягче, не важно. У него очень сильное ощущение, что сейчас всё идёт ровно так, как и должно быть. Уж Богом ли там прописано, Дьяволом или кем-то ещё — ему не слишком важно. Хотя думать о чёрте очень странно и кажется предательством перед собственной верой.       В любом случае, постепенно становится легче и проще, по крайней мере, лично Стёпе. Очень осторожно и не всегда осознанно, но ему в какой-то момент удаётся в каком-то смысле «приручить» Бинха. Не сделать из него домашнего кота, это, кажется, вообще невозможно, но хотя бы научить не кидаться на всех подряд.       Александр Христофорович, по жизни явно волк-одиночка, всему этому сопротивляется, как может, пусть не открыто, но, при должном умении видеть — заметно. И даже кажется, что всё их взаимодействие будет продолжаться как можно дольше, может, не до конца жизни, но хотя бы несколько лет. Потому что Стёпа привыкает, притирается, смиряется с некоторыми особенностями характера начальства.       И тогда с полицмейстером, наконец, начинает становиться комфортнее, как бы это не было противоречиво и странно. То ли он сам привыкает за эти восемь месяцев, то ли всё в ссыльном настолько меняется. Хотя, кажется, замечает это один Тесак, проводящий с ним большую часть дня. Потому что остальная деревня, особенно мужская её часть, относится к власти всё так же настороженно. И лишний раз, без острой необходимости, на контакт старается не выходить.       В целом — вооружённый нейтралитет, который пока ни одна сторона не рушит.       А потом началось... Можно сказать, что апокалипсис местного масштаба. Одну девушку, самую первую, хоть и искали, но, судя по всему — сама сбежала и к дальнейшему не имела никакого отношения. С ритуальными убийствами они вдвоём уже не справляются.       Тесак и с собой, кажется, не справляется. Потому что что-то странное внутри зреет, особенно когда с полицмейстером рядом быть. Тепло в груди и хочется ещё ближе находиться, чтобы не только помощь, но и физическая опора была. Да и вообще волнуется, переживает, как, наверное, не должен был. Стёпа хоть и ума не слишком большого, а всё же не совсем дурак.       Засматривается на начальство, тихо, незаметно, чтобы ни в коем случае себя не выдать. Хотя, кажется, это не так и просто, как думалось изначально — постоянно же вместе, то одно, то другое. Тесак и в одиночестве, кажется, остаётся только на несколько часов ночью, единственное время, когда можно расслабиться и перестать себя контролировать и накручивать.       — Где, говоришь, нашли тело? — Бинх склоняется над картой, пытаясь найти указанный ориентир.       — Так вот... — Тесак встаёт почти вплотную, указывает на противоположный берег болота. — Тут церковь старая совсем, заброшенная, развалилась ужо давно, наверное.       Александр Христофорович, кивнув, склоняется ещё ниже, стараясь понять, как вообще туда человеку добраться можно — на бумаге не указано ни одной дороги, не взлетела же Марфа, в самом деле?       — И как до этой церкви добраться, крыльев не имея?       Бинх начинает раздражаться и это заметно. От своего собственного бессилия, непонимания, кажется, даже от нахождения здесь, хотя вроде бы смирился давно.       — Через лесок, — Стёпа от деревни пальцем до деревьев ведёт, и дальше, вглубь, по пути случайно цепляя руку начальства. Пробирает мелкими приятными мурашками, так что дальше писарь решается на невиданное — кладёт ладонь поверх чужой и уже так заканчивает маршрут. — Тут поплутать придётся, потом ещё немного до ведьминого дома... Можно сказать, что и пришли.       Руку начальственную отпускать не хочется, очень уж приятно, только необходимо, и так слишком уж надолго задержал. Нельзя, чтобы полицмейстер хоть о чём-нибудь догадался, сразу же ведь выгонит, даже слушать не станет.       Любовь, как и всегда, нагрянула неожиданно и по голове обухом стукнула, так, что Тесак и понять не успел, как в этом увяз. И на всё, конечно, воля Божья, да только ведь грех, чтобы один мужчина другого как женщину любил.       И всё равно не сдерживается, больше рядом начинает крутиться, пытается где-то физический контакт найти, пусть мельком, буквально секундочку, но это уже — уже! — величайшая радость. Да и робости как-то меньше становится со временем, уж не до неё тут, когда девок режут. И не в первый раз, слышал ведь, что незадолго до его рождения такое было, а до того ещё раньше, что тут точно какая-то связь есть. Да только кто ж его слушать-то будет?!       Для Александра Христофоровича все его рассказы и знания — что дитю сказки на ночь. Он ни в Бога, ни в чёрта не верит, только на человечество и уповает. А как быть, если без высшей воли даже цыплёнок не рождается? Это у них в столицах, может, опираться не на кого, а здесь кроме как к Творцу к кому ещё обращаться?! Только донести эту мысль до начальства так и не получается, сопротивляется это самое начальство, как только может.       Дальше в Диканьке становится только хуже и тут уж не до любовных терзаний, делом надо заниматься. После первой девушки находят второе тело, затем третье. Когда дело доходит до пятого, становится очевидно, что своими силами они уже не справятся.       И чем ближе день, когда из Петербурга ожидается приезд ещё одного столичного следователя, тем более хмурым и раздражительным становится Бинх. Потому что признавать свои ошибки он так и не научился, ни в слух, ни про себя; как и полноценно принимать чужую помощь. К тому же, с Яковом Петровичем, как оказалось, они пересекались ещё при жизни в столице. И не сказать, что остались друг другом довольны хоть в какой-то мере.       Тесак старается начальству на глаза без повода не попадаться, чтобы случайно не отхватить. Хотя хочется. Помочь как-то, поддержать, может, сказать что-то ободряющее. Только что он со своими «глазами больной побитой собаки» может сделать? Только раздражать ещё больше, хотя кажется, что уже просто некуда. Александр Христофорович извиняется потом, конечно, в своей манере, но всё равно. Видимо, не так уж ему и нужна чужая помощь.       Стёпа, правда, всё равно рядом находится, без особых поручений никуда надолго не деваясь. Он приручал — ему и ответственность нести. И как будто это действительно помогает, Бинх порой не настолько саркастичен к приезжим, как мог бы.       Хотя, кажется, не одному ему не повезло с начальством. У этого... Гоголя, ситуация вроде бы, не лучше и про себя Тесак ему сочувствует, прекрасно понимая, насколько это сложно.       Порядки приезжий следователь тоже пытается свои устанавливать, переламывает всё под себя. Да и вообще Гуро здесь кажется совершенно неуместным — слишком холёным, вылизано-выглаженным, пальто это его ещё алое...       Была надежда, что всё начнётся хотя бы завтрашним утром. Нет, правда, дорога дальняя, сложная; Николай так и вовсе хуже покойника выглядит, ему бы лечь. Только вот у Якова Петровича планы другие, в том числе и на своего помощника, и на чужое состояние ему, кажется, наплевать.       — Нешто можно... — Тесак едва ли не крестится, услышав требование столичного следователя.       Чтобы покойника из земли выкапывать — где это видано?! Они в своих петербургах может и привычные, и в Бога не верующие, а тут законы свои, порядки тоже.       — Можно, — Бинх цедит сквозь зубы, стараясь не терять благодушного выражения лица, — этим всё можно.       С приездом столичных гостей всё меняется кардинально. Всё слишком быстро, как-то рвано и уследить за происходящим становится сложновато, хотя Тесак честно старается. И помочь, и информацию, какой владеет, выдать. И пусть не поможет, так хоть на мысли правильные наведёт, глядишь, и закончится ад этот, снова жизнь в мирное русло повернёт.       Потому что соскучился уж по спокойным дням, когда из всех происшествий только драка да сбежавшая курица. Там хотя бы всё понятно было, просто, а тут... Нечисть виновата, да не простые черти, что-то гораздо более огромное! Только кто ж его, мужика простого, деревенского, слушать станет. Верит, может, один только Гоголь, да только тоже против начальства своего не пойдёт. Это после только всё-таки невольно приходится всем с мистическим смиряться, а в первые дни...       Это не расследование, а кошмар какой-то!       Александр Христофорович всё больше при столичном следователе, бдит, оказывая посильную помощь, что днём, что ночью. Тесаку ревностно, пусть даже никаких прав на своё начальство он не имеет, а всё равно. И держит в себе всё, не показывает, ещё чего не хватало; в церковь только едва ли не ежедневно ходит, пытаясь отмолить свои желания. Бесполезно, этот грех с ним навеки, но так хотя бы какой-то кусочек старой, привычной жизни удаётся держать в руках.       И, наверное, на почве всего не стоило так напиваться на пару с Гоголем и доктором. У них свои причины, конечно, стресс у одного и хронический алкоголизм у второго, но — уподобляться не стоило. Особенно когда не так и часто к кружке прикладываешься; развезло с непривычки слишком быстро. Уж точно надо было домой топать, пока ещё более-менее в сознании был, а не продолжать возлияния, кажется, с жалобами на собственную жизнь, всё равно утром никто ничего не вспомнит; а даже если и что-то останется в головах — эти двое точно языком трепать не будут.       Потому что высказаться и правда есть о чём. И про начальство своё, и про желание его растормошить, и про любовь свою грешную, никуда негодную. И что устал уже и тормошить, и прятаться, а только куда ж от привычного устройства мира денешься? Уж не такому маленькому человеку что-то менять.       — А я бы сказал, — у Николая на пару секунд становится совершенно осознанный взгляд, — и больше не мучился.       Тесак это воспринимает как руководство к действию, так что, допив последнюю кружку, поднимается, желая хорошего вечера и направляется прямиком к дому Бинха. Какая-то часть надеется, что того в хате ещё или уже не будет, несмотря на поздний час и удастся избежать позора. Увы.       Александр Христофорович со сна растрёпанный, какой-то уютно-мягкий, почти ручной. По крайней мере первые секунд десять, пока не осознаёт всё до конца.       — Случилось что, Стёп? — полицмейстер подбирается мгновенно, стоит получить утвердительный кивок. — Ещё одна девушка?       Вроде бы только что же была жертва, буквально давеча — слишком короткий перерыв выходит. А с другой стороны, кто этих убивцев знает, что у них в голове: сначала трупы один за другим, а потом перерыв в несколько недель, если не лет.       — Нет... — Тесак опускает глаза, рассматривая порожек, как будто там есть что-то интересное, голову в плечи вжимает, пытаясь быть ниже, чем он есть. Стыдно, неловко и вообще, кажется, зря он это всё затеял. — Я сказать хотел...       Вываливает всё в кучу, и про попытки собственные с начальством общий язык найти, и его твердолобость, вместе с неспособностью хоть немного отойти от привычек, и про любовь свою, непонятно, как зародившуюся. И что делать со всем этим — он тоже не знает, только молчать уже в любом случае не получается. А так с пьяных глаз скажет, глядишь, полегче станет, на утро всё равно ничего не вспомнит, так что и стыдно не будет.       У Бинха за эти минуты лицо каменеет и вообще он весь более собранный становится, подбирается, как кот перед прыжком. И непонятно, то ли он сейчас криком изойдётся и выгонит, то ли просто выгонит и перестанет дарить даже те крохи внимания. Не хотелось, но Стёпа бы принял, в конце концов, сам виноват.       — И-извините, — Степан машет головой и отступает на полшага назад, едва не навернувшись с крыльца, — заб-будьте...       Накрывает паникой и осознанием, что всё-таки не стоило слушать приезжего писаря, а продолжать жить, как и раньше.       — В хату проходи, нечего на пороге топтаться, — Бинх успевает ещё и помощника своего придержать, чтобы точно не навернулся и голову не расшиб.       Степан заторможено кивает и всё-таки делает шаг вперёд, в неизвестность. По крайней мере, пока все опасения не оправдались, его не выгнали, а это даёт пусть совсем маленькие, но надежды.       Бинх не ругается, только смотрит задумчиво, усадив писаря на лавку. И вот что с ним, таким, делать? Услышать такое от своего писаря было крайне неожиданно и, откровенно, выбило из привычного равновесия. Парень, конечно, достаточно привлекательный и не сказать, что полицмейстер не засматривался, но портить молодому казаку жизнь... Да и было бы хоть что-то приличное, а то ведь свой характер и нрав Бинх знал прекрасно, как и то, что ужиться с ним в одном пространстве достаточно проблематично. Даже такой спокойный человек, как Стёпа, рано или поздно может не выдержать.       — Ты уверен, что хочешь провести какую-то часть жизни с таким человеком, как я? — Бинх усмехается, только совершенно без веселья.       — Уверен! — Тесак уверенно кивает, вцепившись пальцами в собственные колени. — Хоть Богом, хоть чёртом готов клясться!       — Таких жертв не нужно, — Александр Христофорович укладывает ладонь на чужое плечо, слабо сжав. — Повторишь то же самое утром, на трезвую голову. А пока спать.       Последний приказ звучит так, что и не ослушаешься. К тому же, совершенно не хочется сопротивляться, наоборот, есть желание растечься лужей и ничего больше не решать. Домой его не отпускают, уложив на не слишком широкую кровать. Тесак жмётся к самому краю, стараясь занимать как можно меньше места. О таком вообще даже не думалось и сейчас всё — странно. Но не сказать, что неприятно, наоборот.       Тесаку казалось, что от всего этого он уснуть вообще не сможет, но глаза закрываются практически моментально. Последнее, о чём он успевает подумать — это завтрашнее утро. Которое совершенно не изменит ни его решений, ни его желаний.       А дальше будь, что будет.