Контракт на похищение

Чонин сидел на продавленном кожаном диване в гостиной — прямо над подвалом. На коленях — разобранный пистолет. Чёрные детали лежали на чёрной тряпке: ствол, затвор, магазин, пружина. Он чистил их уже третий раз за вечер, хотя оружие сияло, как новое. Ему просто нужно было занять руки. В зубах дымилась сигарета. Пепел падал на пол, и Чонин не стряхивал — какая разница. Дом всё равно не для гостей. Он курил одну за другой. Воздух стал сизым, горьким. Иногда он поднимал голову и смотрел в сторону люка, ведущего в подвал. Тяжёлая металлическая крышка была придавлена старым ковром — для звукоизоляции. Но Чонин всё равно слышал тишину. Слишком тихо. «Не плачет, — подумал он. — Не стучит. Не просится. Странный парень.» Он представил Сынмина там, внизу. На матрасе, свернувшегося калачиком. Голодного. Чонин специально не понёс еду сразу. Приготовил рис и яйца, поставил тарелку на стол в кухне... и остыла. Он сам съел половину, а остальное выбросил. — Пусть поголодает, — сказал он вслух, проверяя пружину на ощупь. — Меньше проблем. Но внутри что-то ёкало. Чонин вспомнил урчание живота Сынмина в подвале — громкое, жалкое. Парень не ел неизвестно сколько. Да и в доме Джунхана его, наверное, кормили через раз. Чонин зарядил магазин. Патрон за патроном — щелчок, щелчок, щелчок. Восемь штук. Дослал в ствол, передёрнул затвор. Встал, прошёлся по комнате, держа пистолет дулом в пол. Привычное движение. Родное. «Зачем я заряжаю оружие дома? — спросил он себя. — Кого я жду? Джунхана? Он не найдёт. Полицию? Не придёт. Может, себя?» Он усмехнулся и засунул пистолет за пояс джинсов. Сигарета догорела до фильтра; он затушил её о подоконник, не глядя. Вытащил новую, прикурил. Снова взгляд в пол. Сынмин там, под ногами. Без еды, без воды (миску он вроде выпил, но Чонин не спускался проверить). Надо бы отнести ему поесть. Или не надо. «Если накормлю, расслабится. Перестанет бояться. А если перестанет бояться — начнёт задавать вопросы. Или попытается сбежать. Или...» Чонин не закончил мысль. Он знал, что боится не побега. Он боится, что Сынмин перестанет бояться его — и тогда Чонин увидит в его глазах не ужас, а что-то другое. Что-то, к чему он не готов. Курить больше не хотелось. Чонин бросил пачку на стол, взял с полки бутылку виски, отхлебнул прямо из горла. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Он сел на корточки перед люком. Прислушался. Тишина. Ни всхлипов, ни мольбы. Только ровное, почти спокойное дыхание. Чонин вдруг испугался, что Сынмин умер. Или потерял сознание от голода. Или... Он резко откинул ковёр, откинул крышку. Свет из гостиной упал вниз, выхватил из темноты матрас, миску и... Сынмин сидел у стены, обхватив колени руками. Не спал. Смотрел вверх, прямо на Чонина. Глаза сухие, красные, но не плакал. Только губы потрескались ещё сильнее. — Ты жив, — сказал Чонин. Не вопрос — констатация. Сынмин не ответил. Кивнул. Чонин смотрел на него несколько секунд, потом выругался сквозь зубы, поднялся, пошёл на кухню. Набрал в тарелку холодного риса с овощами, сунул в миску ложку. Спустился по лестнице в подвал (незачем теперь прятать лицо), поставил еду на пол. — Ешь, — бросил он грубо. — Быстро. И без разговоров. Сынмин посмотрел на еду, потом на Чонина. Руки его дрожали, но он не бросился к тарелке как зверёк. Взял аккуратно, начал есть медленно, маленькими кусочками, будто боялся, что Чонин отнимет. Чонин стоял, наблюдал. Пистолет за поясом давил на поясницу. Ему хотелось закурить, но сигареты остались наверху. — Будешь делать что скажу, — сказал он. — Понял? Сынмин кивнул, жуя. Проглотил, прошептал почти неслышно: — Зачем я здесь? Голос — тонкий, сломанный, но без истерики. Чонин почувствовал укол совести — и тут же раздавил его. — Не твоё дело, — ответил он. — Ешь давай. Он развернулся, поднялся наверх, закрыл люк. Накинул ковёр. Сел на диван, вытащил пистолет, снова разобрал — и начал чистить в четвёртый раз. В голове крутилось: «Он спросил «зачем». Не «кто ты», не «отпустишь ли», а «зачем». Как ребёнок. Как... будто он уже принял, что это наказание. И просто хочет знать, за что.» Чонин сжал маслёнку так, что пластик хрустнул. «Я не Джунхан, — подумал он зло. — Я не бью за вопросы. Но и добрым не буду.» За окном светало. Он так и не лёг. Сидел, смотрел на люк, слушал редкие звуки из подвала — ложка скребёт по тарелке, потом тишина. Сынмин доел. Не попросил добавки. Улёгся спать. Чонин закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

***

Чонин проснулся от того, что затекли шея и спина. Диван продавился так, что позвоночник принял форму буквы «Z». Он сел, протёр глаза, посмотрел на часы — прошло почти полсуток. Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь грязные шторы. — Твою мать, — прохрипел он и глянул на люк в полу. Ковёр на месте. Крышка закрыта. Тишина. Слишком тихо. Чонин поднялся, хрустнув шеей, подошёл к люку, приоткрыл. Заглянул вниз. В подвале царил полумрак — лампа погасла, наверное, перегорела или скрутилась от времени. Сынмин лежал на матрасе, свернувшись калачиком, и не двигался. Даже дыхания было почти не слышно. — Эй, — позвал Чонин негромко. — Ты живой? Никакого ответа. Сердце ёкнуло. Чонин спустился по лестнице, подошёл к матрасу, наклонился. Сынмин дышал — ровно, глубоко. Просто спал. И спал уже очень долго. Чонин вспомнил, что вколол ему лёгкое снотворное, но прошло больше двадцати часов. Обычный человек давно бы очнулся. А этот спал как убитый. «Организм берёт своё, — подумал Чонин. — Недосып, голод, стресс. Он, наверное, месяцами не высыпался. Джунхан мог поднять его среди ночи...» Он сел на корточки, наблюдая за спящим парнем. Сынмин даже во сне выглядел измождённым — тени под глазами, впалые щёки, синяки на оголённой руке, которая выбилась из-под пледа. Чонин вдруг заметил, что ссадина на локте выглядит свежей — может, ушибся, когда падал. Или это старое, просто не заживает из-за плохого питания. Чонин выругался про себя, поднялся наверх, принёс воду, чистую миску, немного хлеба и кусок варёной курицы — остывшей, но съедобной. Поставил на пол рядом с матрасом. Проверил пульс Сынмина — ровный, слабоватый, но в пределах нормы. Оставил парня спать дальше. Прошло ещё несколько часов. Чонин пересчитал патроны, протёр оптику на винтовке, выпил две чашки растворимого кофе. Он то и дело поглядывал на люк. Наконец, ближе к вечеру, снизу послышался шорох. Чонин спустился. Сынмин сидел на матрасе, держа в руках кусок хлеба. Не ел — просто держал, смотрел на него как на незнакомый предмет. Увидев Чонина, он не дёрнулся, только опустил глаза. — Ты проспал восемнадцать часов, — сказал Чонин, останавливаясь в двух шагах. — Ешь давай. Сынмин послушно откусил хлеб, пожевал, проглотил. Потом тихо спросил: — Вы меня убьёте? Голос — почти безжизненный. Чонин почувствовал, как что-то острое кольнуло под рёбрами. — Нет, — ответил он. — Если будешь слушаться. — А что потом? — Сынмин поднял глаза. В них была не надежда, а усталое любопытство, будто он уже всё равно всё потерял. — Вы меня отпустите? Или отдадите ему? Чонин помолчал. Потом сел на пол, скрестив ноги, прямо напротив парня. Взял паузу, подбирая слова. Внутренний голос вопил: «Не говори ничего, держи дистанцию, он пленник, а не друг!» Но Чонин вдруг устал притворяться. — Твой муж, Джунхан, — начал он глухо, — заплатил мне миллион вон, чтобы я тебя украл. Напугал. Подержал три дня. А потом вернул обратно — сломленного, напуганного, чтобы ты ещё сильнее цеплялся за него. Сынмин замер. Хлеб выпал из пальцев. — Зачем? — прошептал он. — Потому что он мразь, — Чонин сказал это спокойно, даже буднично. — Я видел его соцсети. Фотографии. Он меняет партнёров как перчатки, пока ты сидишь дома. Он тебя бьёт — я видел твоё тело. Старые переломы, ожоги. Он превратил тебя в тень. Сынмин побледнел ещё сильнее. Губы задрожали, но он не заплакал. Только обхватил себя руками. — Я думал, он... — голос сорвался. — Он говорил, что я виноват. Что сам довожу его. Что если бы я был лучше, он бы не... — Он врал, — перебил Чонин жёстко. — Всё, что он тебе говорил — ложь. Ты не виноват в том, что он тебя бьёт. Не виноват, что он трахается на стороне. И не виноват, что я тебя похитил. Слова повисли в сыром воздухе подвала. Сынмин закрыл лицо руками — не заплакал даже, а замер, будто пытался переварить услышанное. Чонин ждал. Прошла минута, вторая. Наконец парень убрал ладони и посмотрел на киллера уже другими глазами — не затравленно, а почти осознанно. — Вы поэтому не отдали меня обратно? — спросил он тихо. — Потому что узнали? Чонин кивнул: — Я не собирался быть твоим спасителем. Но и отдавать тебя этой твари не буду. — Что теперь со мной будет? — Поживёшь здесь. Потом решим. Сынмин опустил голову, уставился на свои колени. Потом вдруг спросил: — Как вас зовут? Чонин колебался секунду. Имя — это уже связь. Более опасная, чем пистолет в руке. Но он сказал: — Чонин. — Чонин-сси, — тихо повторил Сынмин. — Спасибо. За то, что сказали правду. В этом «спасибо» не было иронии или подхалимства. Только чистая, почти детская благодарность. Чонин почувствовал, что земля уходит из-под ног. Он резко встал. — Ешь, — повторил он уже грубее, скрывая смущение. — Завтра поговорим дальше. Спать будешь здесь, но свет я починю. Он поднялся по лестнице, закрыл люк. Прислонился лбом к холодной стене. «Идиот, — сказал он себе в сотый раз. — Называешь его по имени. Садишься рядом. Рассказываешь правду. Ты киллер или психолог?» Но глубоко внутри он знал: обратной дороги нет.