Swim

Интернет-расследование началось, как это обычно и бывает, с мелочи. Всего лишь пятно на фотографии — так сказал бы кто-то незнакомый с фандомной дотошностью. На деле же это было отражение в стеклянной дверце шкафа за спиной Мин Юнги, снятое во время его прямого эфира в студии. Кто-то из фанатов, вооружённый возможностью приближать стоп-кадры до пиксельного хаоса, заметил в этом отражении размытый силуэт. Светлые волосы. Женская фигура. Время было три часа ночи по сеульскому времени. С этого и пошло. Два года назад. Теперь, спустя два года, «Загадка Музы» превратилась в настоящий интернет-феномен. На форумах существовали целые ветки, посвящённые этой теме — тысячи страниц предположений, «доказательств» и опровержений. В Твиттере хэштег #MinSugaMysteryGirl всплывал каждый раз, когда Юнги публиковал новое фото или давал интервью. Ютуб-каналы, специализирующиеся на к-поп новостях, выпускали видео-расследования с таймлайнами событий: «Кто она? Полная хронология», «Девушка Шуги: всё, что мы знаем на сегодня», «Анализ текстов Agust D — тайное послание возлюбленной?». Некоторые из этих видео набирали по миллиону просмотров за неделю. Фанаты разделились на несколько лагерей. Первый лагерь — «реалисты» — считал, что у Юнги вообще нет девушки, а все улики либо подстроены, либо являются случайностью. «Вы серьёзно? — писали они. — Человек работает по двадцать часов в сутки, когда ему встречаться?». Второй лагерь — «романтики» — верил, что таинственная незнакомка существует, но она — кореянка, возможно, айдол или актриса, и они скрывают отношения из-за давления индустрии. В качестве кандидаток перебирали всех: от сольных певиц до дочерей чеболей. Третий лагерь — «международный» — настаивал на иностранке. Их главной уликой было то самое отражение со светлыми волосами, а также несколько случайных английских слов, которые Юнги, по наблюдениям фанатов, стал чаще использовать в речи. Находились и те, кто проводил настоящие детективные расследования. Одна девушка составила карту всех мест, где папарацци видели Юнги за последние два года вне официальных мероприятий. Получился кластер вокруг студийного комплекса и нескольких ресторанов в тихом районе. Другая фанатка проанализировала все его посты в соцсетях и заметила, что на фотографиях студии стал появляться непорядок: на столе — две кружки вместо одной, на диване — плед, которого раньше не было, а на одном снимке краешек холста, явно не имеющий отношения к музыке. «Кто-то рисует в его студии! — кричал заголовок соответствующего треда. — У него там художник! Или художница!». Журналисты тоже не оставались в стороне. На каждом интервью, независимо от заявленной темы, рано или поздно всплывал вопрос о личной жизни. Юнги мастерски уходил от ответа — он вообще был мастером говорить много, не говоря ничего. «Я сосредоточен на музыке», — отвечал он с фирменным непроницаемым выражением лица. «Моя личная жизнь скучна, поверьте». «Когда придёт время, я, возможно, расскажу». И всегда — лёгкая, почти незаметная улыбка уголками губ, которая сводила фанатов с ума и порождала новые волны теорий. Кто-то даже создал фан-аккаунт, полностью посвящённый расследованию. У него было сто пятьдесят тысяч подписчиков, и каждую неделю он публиковал «дайджест улик». Среди них были: фото двух стаканчиков кофе на фоне микшерного пульта (один с надписью «Americano», второй — с неразборчивой надписью на английском), аудиозапись из студии, где на заднем плане слышался женский смех (Юнги позже сказал, что это «друг, у которого был забавный день»), и знаменитое «отражение в бокале» — фотография, которую он выложил в честь дня рождения, где под определённым углом в винном бокале виднелся кто-то со светлыми волосами. Это фото разбирали буквально под микроскопом, но качество было слишком низким, чтобы опознать человека. Одри Беннет существовала в этом мире теорий как призрак. Никто не знал её имени. Никто не знал, что она американка, художница, и что её студия находится за стеной от «Genius Lab». Никто не знал, что она красит волосы в платиновый, ездит на стареньком велосипеде по улицам Сеула и пьёт латте с овсяным молоком. Тайна была сохранена идеально — благодаря менеджерам, охране студийного комплекса, друзьям, которые умели держать язык за зубами, и, главным образом, их собственной осторожности. Юнги и Одри не прятались специально, они просто... не афишировали. Им было хорошо в их маленьком мире, и они не видели причин впускать туда кого-то ещё. Был поздний вечер пятницы. В студии «Genius Lab» горел мягкий свет — Юнги заменил холодные лампы на тёплые ещё год назад, когда Одри сказала, что при холодном свете у неё болят глаза. Старый кожаный диван, стоящий у стены, был застелен пледом — тем самым, который фанаты заметили на фото. Сейчас на этом диване лежали двое. Юнги полулежал, откинувшись на подлокотник и вытянув ноги. Одна рука покоилась за головой, вторая держала планшет. На нём были его вечные чёрные джоггеры и свободная футболка с логотипом какого-то андеграундного рэп-фестиваля. Волосы, недавно перекрашенные в более тёмный оттенок, были растрёпаны после целого дня работы. В углу рта — едва заметная улыбка, та самая, которую фанаты тщетно пытались расшифровать. Одри лежала рядом, уютно устроившись на его плече. Её голова покоилась в изгибе его шеи, светлые волосы — платиновые, с тёмными корнями, которые она так и не удосужилась обновить, — рассыпались по его груди и пледу. Она была одета в растянутый свитер (кажется, когда-то принадлежавший ему) и тёплые носки в разноцветную полоску. В руках она держала свой телефон, и её пальцы быстро скользили по экрану. — О боже, — произнесла она вдруг, и в её голосе смешались смех и неподдельное изумление. — Юнги, ты должен это видеть. — М-м? — отозвался он, не открывая глаз. Он почти задремал — её тепло, тихая музыка, играющая в студии, и усталость после дня работы сделали своё дело. — Нет, правда, открой глаза. Это потрясающе. — Она пихнула его локтем. — Тут новый пост в сабреддите. Они разбирают твою песню «Moonlight». Знаешь, что они нашли? — Боюсь представить. — Юнги приоткрыл один глаз. — Что на этот раз? Секретный код, указывающий на мою тайную свадьбу? Или бинарное послание инопланетянам? — Почти. Одна фанатка утверждает, что если проиграть партию фортепиано задом наперёд, получится мелодия, которая совпадает с рингтоном из какой-то дорамы, и это намёк на то, что твоя «таинственная девушка» — актриса, которая там снималась. — Она фыркнула. — У людей слишком много свободного времени. Юнги хмыкнул и снова закрыл глаз. — Я ценю их преданность. Но актриса — это что-то новенькое. Обычно они думают, что это айдол. — Подожди, это ещё не всё. — Одри перевернулась на живот, всё ещё лёжа на нём, и поднесла телефон к его лицу. — Смотри. Тред называется «Полный разбор: почему я считаю, что девушка Шуги — американка». — О, мой любимый, — пробормотал он, но глаза открыл. С некоторых пор он действительно находил эти расследования забавными. Не раздражающими, как можно было бы ожидать, а именно забавными — потому что они с Одри читали их вместе, и это превратилось в своего рода ритуал. Их личная игра. Их секрет. Одри прокашлялась и начала зачитывать вслух, старательно имитируя драматический тон интернет-детектива: — «Пункт первый. В своих последних интервью Мин Юнги трижды использовал английские идиомы, которые не свойственны корейцам, изучающим английский как второй язык. А именно: «raining cats and dogs», «piece of cake» и — внимание — «you're my muse». Последнее особенно важно, потому что «muse» — это не просто муза, это слово с глубоким культурным контекстом, которое носитель языка скорее всего услышал от кого-то, кто говорит на английском свободно». Она остановилась и посмотрела на него. — Это ты сказал «you're my muse» в интервью? Правда? — Кажется, — Юнги чуть пожал плечами. — Они спросили, что меня вдохновляет. Я сказал — моя муза. По-корейски. А потом повторил по-английски. Ну, потому что ты понимаешь на английском. — О боже, — Одри уронила голову на его грудь, сотрясаясь от смеха. — Ты сам им подкинул улику. Главную улику. — Я не думал, что это улика. Я думал, это просто правда. Она подняла голову, и их глаза встретились. В тёплом свете студийных ламп его взгляд был мягким — таким, каким он никогда не смотрел на камеры. Она улыбнулась и чмокнула его в щёку. — Ладно, пункт второй. — Она снова уткнулась в телефон. — «В нескольких прямых эфирах из студии на заднем плане слышен женский смех. Смех — это универсальный язык, но интонации, с которыми смеётся эта женщина, характерны для американского английского. В частности, восходящий тон в конце смехового паттерна, типичный для западного побережья США». — Одри приподняла бровь. — У меня смеховой паттерн западного побережья? — Видимо, да, — Юнги криво усмехнулся. — Я всегда знал, что ты особенная. Теперь это научно доказано. — Потрясающе. Меня проанализировали по смеху. — Она покачала головой и продолжила: — «Пункт третий. На фото, опубликованном в Instagram в январе, на заднем плане видна открытая дверь в соседнюю студию. При максимальном приближении можно разглядеть фрагмент картины на мольберте. Стиль живописи — абстрактный экспрессионизм, напоминающий работы Джоан Митчелл. Джоан Митчелл — американская художница». Одри присвистнула. — Они знают про Джоан Митчелл. Я впечатлена. — Они знают всё, — отозвался Юнги. — Кроме того, что действительно важно. — А что действительно важно? Он не ответил сразу. Его пальцы рассеянно гладили её плечо — привычный жест, который успокаивал их обоих. — Что ты не «чья-то девушка». Ты — Одри. Художница. Пришелец. Моя муза. И ты существуешь не для того, чтобы быть разгаданной интернет-детективами. Ты существуешь для себя. Одри отложила телефон и положила подбородок на его грудь, глядя на него снизу вверх. — Мин Юнги, ты становишься поэтом. — Я всегда был поэтом. Просто ты пробудила во мне сентиментальность. — Я думала, это Хосок пробудил в тебе сентиментальность своими вечными разговорами о Лилу. — Хосок пробудил во мне желание носить беруши. А ты пробудила всё остальное. Она тихо рассмеялась и снова потянулась к телефону. — Ладно, давай посмотрим, что у них ещё есть. О, тут целый раздел «Хронология». Смотри: «Месяц первый: Шуга впервые использовал слово «иногда-гений» в интервью, что может быть отсылкой к кому-то, кто его так называет». — Одри замерла. — Подожди. Это я тебя так назвала. В наш первый разговор. Я сказала: «Окей, иногда-гений, я запомню». — Я помню, — сказал Юнги. — Я тогда подумал: «Какая странная девушка». А теперь мы здесь. — Два года спустя, — она коснулась пальцем его подбородка. — И я всё ещё странная. — Ещё более странная. Но теперь я к этому привык. — Лжец. Ты не привык. Ты любишь это. Он не ответил, но его молчание было красноречивее всяких слов. Просто его пальцы переместились с плеча на её затылок, мягко перебирая волосы. Одри пролистала дальше. — О, вот это интересно. Они ведут учёт всех твоих интервью, где ты уходил от вопроса о личной жизни. Тут целая таблица. «Дата: 15 марта. Вопрос: есть ли у вас девушка? Ответ: музыка — моя девушка. Оценка уклончивости: 8/10». «Дата: 2 июня. Вопрос: правда ли, что вы встречаетесь с таинственной художницей? Ответ: я не комментирую слухи. Оценка уклончивости: 9/10, уголки губ приподняты на 2 миллиметра». Юнги, они измеряют уголки твоих губ! — Впечатляющая дотошность, — признал он. — «Дата: 12 сентября. Вопрос: не могли бы вы описать свой идеальный тип? Ответ: кто-то с хорошим чувством юмора. Кто-то, кто не боится нарушать правила. Кто-то, кто напоминает мне, что тишина не всегда золото». Оценка уклончивости: 2/10, подозрительно конкретно. Одри замолчала. В студии было тихо, только гудел вентилятор компьютера и тихо играла какая-то медленная композиция, которую Юнги сводил днём. — Это ведь про меня, да? — спросила она, и её голос прозвучал мягче обычного. — Про нарушение правил и тишину, которая не золото. — Про кого же ещё? — ответил он так же тихо. — Ты ворвалась в мою студию без стука, села на мой диван, назвала меня «иногда-гением» и включила джаз на полную громкость. Ты — воплощённое отсутствие тишины. И золото тут ни при чём. — Я думала, тебе нравилась тишина. — Мне нравилась тишина, пока я не узнал, что бывает по-другому. — Он посмотрел на неё. — Теперь тишина — это просто отсутствие тебя. Глаза Одри подозрительно заблестели. Она моргнула и снова уткнулась в телефон, но её голос был чуть хриплым, когда она заговорила. — Ладно, хватит меня растрогивать. Давай лучше посмотрим, что они ещё раскопали. О, боже, тут целая галерея «подозрительных предметов». Смотри: «Кружка №2 — появляется на фото в студии начиная с ноября. Белая, с надписью, которая не читается полностью, но заканчивается на ...rey». — Одри расхохоталась. — Это моя кружка! С надписью «Audrey»! Они не смогли прочитать «Aud» и решили, что там «рей»! — Я же говорил тебе не оставлять её в кадре. — Я забыла! И вообще, почему я должна прятать свою кружку в собственной студии? Ну, почти собственной. По крайней мере, на половину. — На самом деле, юридически студия моя, — заметил Юнги. — Так что ты — сквоттер. — Сквоттер с кружкой, — она показала ему язык. — Ладно, едем дальше. «Плед в клетку — замечен впервые в декабре. Появляется только на поздних ночных фото. Вероятно, используется для сна в студии, что указывает на то, что владелец пледа проводит там много времени». Это мы с тобой проводим много времени. Помнишь тот плед? Мы купили его в том магазинчике в Инсадоне. Ты ещё ворчал, что он слишком яркий, а я сказала, что клетка — это классика. — Я помню. — Юнги коснулся уголка пледа, на котором они лежали. — Я всё ещё считаю, что он яркий. — Но ты не выбросил его. — Потому что ты была бы расстроена. — Потому что ты сентиментальный, — поправила она. — Возможно. Она улыбнулась и пролистала ещё несколько постов, зачитывая самые забавные фрагменты. Гипотеза о том, что таинственная девушка — на самом деле Хосок в парике (это вызвало у Юнги короткий смешок). Предположение, что Юнги вообще встречается с музыкой в буквальном смысле и является объектофилом (Одри хохотала так громко, что он зажал ей рот ладонью, напоминая о звукоизоляции). Теория о том, что светловолосая фигура в отражении — это призрак предыдущего арендатора студии («Если так, то призрак очень милый и пьёт слишком много кофе», — прокомментировала Одри). Постепенно их смех стих, и они снова лежали в тишине, перемежаемой только тихой музыкой. Планшет Юнги давно погас, телефон Одри тоже. Свет в студии стал ещё мягче — горела только лампа над пультом, создавая островок тепла в углу. — Знаешь, — заговорила Одри, рисуя пальцем невидимые узоры на его груди, — иногда я думаю: а что, если однажды они всё-таки узнают? Придут сюда. Сфотографируют меня. Напишут статью: «Раскрыта личность таинственной музы Шуги». И всё изменится. — Тебя это пугает? — Немного. — Она помолчала. — Я не хочу, чтобы меня рассматривали под микроскопом. Я не хочу, чтобы мой смех анализировали на предмет «паттернов западного побережья». Я просто хочу быть с тобой. Рисовать. Пить кофе. Лежать на этом диване. Без всего этого шума. Юнги повернул голову и коснулся губами её лба. — Этого не случится, — сказал он. — Пока мы оба этого не захотим. У меня хорошая команда. У нас хорошая охрана. И... — он усмехнулся, — у нас есть Чимин, который в случае чего готов петь оперу, чтобы отвлечь внимание. — О, Чимин и его опера, — Одри слабо улыбнулась. — Наше секретное оружие. — Именно. Она приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — А ты сам когда-нибудь хочешь... раскрыться? Чтобы все знали? Чтобы не нужно было прятаться? Юнги ответил не сразу. Его пальцы продолжали перебирать её волосы, а взгляд был устремлён куда-то в потолок, где тускло поблёскивали звукоизоляционные панели. — Когда-нибудь — возможно, — сказал он наконец. — Но не сейчас. Сейчас мне нравится то, что у нас есть. Это... — он запнулся, подбирая слово, — убежище. Для нас обоих. Ты сама говорила, что сбежала сюда от прошлого. Я тоже сбежал — от шума, от ожиданий, от необходимости быть кем-то всё время. Здесь, в этой студии, с тобой, я просто Юнги. Не Шуга, не Agust D, не «гений». Просто парень, который любит тишину, но терпит твой джаз. — Эй, мой джаз прекрасен, — возмутилась она без настоящей злости. — Я знаю. Я терплю его с удовольствием. — То-то же. — Она снова улеглась на его плечо. — Значит, пока что мы остаёмся тайной. — Пока что — да. — Он помолчал. — Но когда придёт время, я скажу. Не потому что должен. А потому что захочу. Потому что ты — не тайна, которую нужно скрывать. Ты — то, чем я горжусь. Просто... не сейчас. — Не сейчас, — эхом повторила она, и в её голосе слышалось что-то похожее на облегчение. — Мне нравится быть твоей тайной, иногда-гений. Это как быть частью эксклюзивного клуба. Клуб «Те, кто знает, что Мин Юнги на самом деле пьёт американо, а не чистую тьму, как думают фанаты». — И что он спит с пледом в клетку. — И что он позволяет сквоттерам сидеть на его диване. — И что он иногда улыбается, — добавила она тихо. — Не для камер. Просто так. Для меня. Он повернул голову и посмотрел на неё. В полумраке студии её лицо казалось сотканным из света и теней — острые скулы, мягкие губы, огромные глаза, в которых отражалась тусклая лампа. Он смотрел на неё и думал: как странно, что из всех возможных вселенных, из всех возможных жизней, он оказался именно в этой. В той, где она есть. — Ты улыбаешься, — заметила Одри. — Прямо сейчас. Это считается «для меня»? — Всё, что я делаю в этой студии, считается «для тебя», — ответил он. — Кроме налогов. Налоги я делаю для налоговой. Она прыснула. — Боже, ты невозможен. Романтичный и приземлённый одновременно. Как ты это делаешь? — Талант. — Иногда-гений. — Именно. Она чуть приподнялась и поцеловала его в губы. Медленно, нежно, без спешки — так, как они целовались уже тысячу раз, но каждый раз это было чуть-чуть иначе. Когда она отстранилась, он поймал её за затылок и притянул обратно, продлевая поцелуй. — Знаешь, — прошептала она, когда они наконец разомкнули губы, — я тут подумала. У них есть целый тред про нас. Сотни страниц. Тысячи сообщений. Они тратят часы на разбор твоих интервью. И всё равно не знают самого главного. — Чего именно? — Что ты самый счастливый, когда лежишь на старом пыльном диване в обнимку со странной американкой. И что ты храпишь. — Я не храплю. — Храпишь. Чуть-чуть. Как котёнок. — Котёнок не храпит. — Этот котёнок храпит. Мин-котёнок. Шуга-котёнок. Agust Kitten. — Я сейчас начну читать рэп о том, как сильно ты ошибаешься. — Прочитай. — Она ухмыльнулась. — Запиши трек. Назови «Audrey Was Right». Выложи на SoundCloud. Посмотрим, что скажут детективы. Юнги покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. — Ты невозможна, Одри Беннет. — Я знаю. — Она вздохнула счастливым вздохом и свернулась калачиком у него под боком. — И ты меня любишь. — Люблю, — согласился он просто, без пафоса, без колебаний. Как констатируют факт. Небо голубое. Музыка — это жизнь. Он любит её. И где-то там, за пределами этой студии, в бесконечных лабиринтах интернета, «расследование» продолжалось. Кто-то прямо сейчас писал новый пост, анализируя тень на очередной фотографии. Кто-то сравнивал шрифты на кружках. Кто-то спорил о том, был ли тот смех на заднем плане мужским или женским. Они не знали, что разгадка — вот она, в нескольких метрах от объекта их пристального внимания. Они не знали, что девушка с платиновыми волосами и смеховым паттерном западного побережья прямо сейчас лежит на том самом пледе, который они считали уликой, и слушает, как её «иногда-гений» дышит во сне — не храпит, нет, он настаивал, что не храпит, — а просто дышит, ровно и глубоко, и этот звук был для неё лучшей музыкой. Впрочем, может быть, они догадывались. Может быть, в своих самых смелых теориях они представляли именно это: не скандал, не интригу, не тайную свадьбу, а простую, тихую, настоящую любовь. Такую, которая не кричит о себе. Такую, которая просто есть. И, возможно, именно поэтому им так интересно было её искать. Потому что в мире, где всё выставлялось напоказ, настоящие чувства всегда были самой большой загадкой.