О страхе подчиняться, принятии и любви

Утро не предвещало ничего плохого. Солнце встало, обещая довольно сносный день для демонических земель и для Ло Бинхэ. С момента похищения Лю Миньянь прошло несколько дней, и все было тихо. Ни нападений, ни вестей от Ша Хуалин. Абсолютная тишина, и омега отчаянно надеялся, что так будет и дальше. А то мало ли, вдруг альфа сбежала в тот же вечер, подальше от истязавшей ее в приступе безответной любви демонессы. Он невольно волновался из-за этого. Возможно, из-за предполагаемой беременности, а может, всего лишь потому, что не хотел разбираться с проблемами, которые неминуемо возникнут, если Лю Миньянь вернется на Сяньшу. Она на него донесет. Или за ней придет Лю Цингэ, которого омега до сих пор не хотел видеть. От одной этой мысли желудок скручивало от тошноты. И Бинхэ совершенно не понимал, отчего такая бурная реакция. Вроде бы не из-за ребенка — даже если предположить, что это правда (в глубине души он все еще надеялся, что это задержка от стресса, как в Бездне), еще слишком рано для токсикоза. Но тогда из-за чего? Его отвращение к Лю Цингэ настолько сильно, что тошнит от одного только упоминания бога войны? Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть так, что со стола с лязгом скатилась нефритовая печать клана Ша. — Войдите, — голос прозвучал хрипло. Он выпрямился, стараясь придать лицу привычное высокомерное выражение. В кабинет робко заглянул Чжучжи-лан. Его голова была опущена, а в руках он держал сверкавший белизной свиток. — Господин, — проскрипел альфа, кланяясь, — С человеческих земель. Его бросили на границе, но этот ничтожный посмел предположить, что господин захочет его увидеть. Воздух в кабинете стал густым и ледяным. Ло Бинхэ почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а желудок совершил очередной мучительный кульбит. Весть была ненамного лучше того, чего он боялся. Он медленно протянул руку. Пальцы не дрожали — он не позволил бы им дрожать перед слугой. Но когда он взял свиток, холодный пергамент обжег кожу, как лед. — Уходи, — тихо приказал он. Когда дверь закрылась, он еще минуту просто сидел, держа в руках нераскрытое послание. В нем могло быть что угодно. Формальные требования вернуть Шэнь Цинцю. Обвинения в похищении. Объявление войны от северных земель Мобэя. Глупые претензии от местных лордов, внезапно решивших, что люди творят нечто непозволительное на границе. Лицемеры. «Ох, лучше бы проигнорировал.» — расстроенно подумал Бинхэ на Чжучжи лана. Или то, что за Лю Миньянь уже вышли. Он разломил печать. Свиток с шелестом развернулся. Иероглифы, выведенные твердой, бескомпромиссной рукой, ударили по глазам: «Известно, что Шэнь Цинцю находится в твоих владениях. Так же известно о состоянии, в котором он пребывает. Доставь его на пик Цинцзин в течение десяти дней. Это недостойное поведение ученика и бывшего адепта секты. Этот лорд лишь надеется на твое самоуважение и уважение к лорду Цинцзин. В противном случае, Цанцюн предпримет меры для его освобождения. Речь идет не о переговорах. Юэ Цинъюань, глава секты и лорд Цюндин.» Тишина в кабинете стала абсолютной. Ло Бинхэ не сдержал презрительного смешка. Напряжение ослабло и почти испарилось, засев где-то глубоко в груди глухим раздражением и даже легким, нарастающим азартом. Бинхэ выкинул свиток в камин с таким видом, словно держал в пальцах дохлую крысу. «Угрожать мне смеют? И не побоялись ведь, лицемеры!» — он сдержал порыв сплюнуть. Это кабинет Шэнь Цинцю, он ведет себя неуважительно. Вспомнив о нем, Бинхэ обнял себя за плечи и вернулся на место. Хвост инстинктивно обвился вокруг коленей, словно пытаясь защитить его. «Он сказал не волноваться, но я... — омега прикусил губу и посмотрел на бумаги, — не выходит.» Шэнь Цинцю, видя его подавленное состояние, даже пустил его к бумагам, лишь бы он не отправился куда подальше на поиски проблем. Сам же бета вышел совсем недавно на встречу с послом от Северных демонических земель, а омега уже успел натворить дел. Помимо того, что полукровка чувствовал себя безответственным ребенком, которому ничего нельзя доверить, гораздо позднее он осознал, что ему все равно, чем заниматься, все кажется не тем. И Шэнь Цинцю... далеко. Комната в дальнем конце коридора — это слишком далеко! «Ло Бинхэ, тебе сотни лет! Соберись, никакие изменения не должны отвлекать тебя от этой скучной, нудной работы, — мысленно рявкнул он на себя, однако почти сразу совсем уж сник, — если только это не значит вынашивать ребенка.» Ло Бинхэ со стоном уткнулся лбом в стол. Даже смотреть на свой живот было выше его сил, не то что положить на него руку, как делали некоторые наложницы. Эта мысль вызывала у него тихий ужас — как в начале этой жизни, так и сейчас, правда, теперь смешанный со стыдливым счастьем омеги, осознающего свой долг. От этого постыдного чувства нельзя было сбежать, оттого становилось еще невыносимее. Еще страшнее было погрузиться в свой организм, провести диагностику — ведь ребенок должен как-то проявиться на внутреннем фоне. Но это было уже слишком. Ло Бинхэ к этому не готов. Он был готов ко всему, но точно не к этому. Ведь если это правда, как... как жить? Шэнь Цинцю прав, он никогда не заботился о детях, а об отношении беты к ним... омега испытывал серьезные сомнения, на своей шкуре помня все. В таком случае гораздо лучше, если бы была девочка. К Нин Инъин относились хорошо. Конечно, стоило не забывать о запахах и инстинктах, которые управляли этим миром. Шэнь Цинцю вполне может оказаться хорошим и правильным отцом. А он кто? М-мать!? Ло Бинхэ вздрогнул, поднялся и мотнул головой. Нет! Хватит с него этих мыслей! Уши прижались к голове, лицо и шею залил алый румянец стыда. Даже если омег с детьми так называют, он отказывается это принять. Он — мужчина, значит будет отцом в любом случае! Установив себе мысленное правило для будущей семейной жизни, омега слегка успокоился. Ладно, он пойдет и заставит Шан Цинхуа заикаться от страха перед ним, зато будет рядом с Шэнь Цинцю. Это уж точно лучше, чем остаться в одиночестве и вновь впасть в истерику. Он аккуратно встал, быстро расставив все на столе по местам, чтобы Шэнь Цинцю не ругался. Это приводило мысли в порядок также, как и принадлежности на столе. Омега хмыкнул. Бета-то больше и не повышал голоса, даже в язвительной шутке. Им еще предстояло обдумать и понять, как продолжать жить. Они не могли так быстро вернуться к обычному общению. Зная это, Бинхэ смахнул с края стола воображаемую пылинку и отправился на кухню. Пока он готовил жасминовый чай для Шэнь Цинцю и себя, он окончательно смог выбраться из паники, успокоенный привычным, омежьим делом. Ло Бинхэ еще хотел заварить для Шан Цинхуа спитый чай, но решил, что даже это слишком благородно для такого труса. «Хочу поскорее увидеть лицо Шэнь Цинцю, — и губы омеги впервые за утро тронула улыбка, — интересно, он разозлится, промолчит или похвалит?» Ло Бинхэ понимал ненависть учителя к Шан Цинхуа, но сам по себе не мог ненавидеть своего шишу. В конце концов, если бы не он, Бинхэ остался бы в Бездне один. Но для него в приоритете всегда был Шэнь Цинцю. Его любимый, обманчивый бета. Пока бета. Ло Бинхэ быстрым шагом шел к нужной комнате, держа в руках поднос и напевая мелодию под нос. Пока он готовил чай, его настроение значительно поднялось. Да и Шэнь Цинцю с каждым шагом становился все ближе. Перед комнатой он вздохнул, чувствуя запах беты, отчего улыбка расцвела сама собой: еще более уверенная и счастливая. — Учитель, позволите? — не дожидаясь ответа, омега вошел в комнату. Шэнь Цинцю поднял напряженный взгляд и кивнул. Рука, держащая веер, слегка вздрогнула и сжала его крепче. Шан Цинхуа, до этого что-то активно обсуждавший, хоть от него и несло страхом, замер и весь съежился. — Бинхэ. — Да, учитель? — спросил омега, невозмутимо поставив на столик поднос и бережно передав мужчине чай, но в следующий миг выдал все свое волнение: — Я подумал, что будет лучше, если я принесу тебе чай. Хвост омеги слабо завилял в ответ. Шэнь Цинцю хмыкнул, сделал один глоток и прищурился. Шан Цинхуа за мгновение был забыт. — Кто бы говорил. Все хорошо? — бета методично поправил воротник ханьфу на подсевшем рядом Бинхэ. Омега облегченно выдохнул и еще сильнее завилял невидимым хвостом. Он посмотрел на макушку любовника, на которой не было видно привычных зеленых ушек. Вот же ж гадина, не прошло и дня, как он смог делать их невидимыми, так больше и не показывал! Омега подавил рвущийся наружу недовольный скулеж — даже взгляд был красноречивее любых слов. Шэнь Цинцю усмехнулся и отвернулся, ощущая на своей макушке прожигающий, оскорбленный укор. — Не истери, потом, — ответил он, — Я еще не закончил. Надеюсь, Шан-шиди, теперь мы точно будем говорить по делу? — Д-да, действительно, — заикнулся бета, — так вот, о сотрудничестве. Ло Бинхэ почти не слушал того, о чем говорил Шан Цинхуа. Все свелось к ощущению тепла сбоку, успокаивающего запаха сандала и неуловимого внимания к нему, когда учитель был уверен, что шиди смотрит не на него. Главное он уловил. "Мобэй Цзюнь. И в какой-то момент ему может понадобиться помощь. Смутно, но Бинхэ помнил подобный момент в прошлой жизни. И повода отказываться у него не было, особенно, если Шан Цинхуа так добровольно предает своего господина ради его же безопасности. Постепенно его плечи расслабились и тревога в сердце подтаяла достаточно, чтобы забыть о ней на время. Омеге хотелось еще и обнять Шэнь Цинцю, но приличия мешали его омежьей потребности. Присутствие Шан Цинхуа стало раздражать, но Бинхэ терпел в ожидании, когда же сможет вставить слово и закончить все. «Хуалин бы просто выгнала его...» — подумал омега, покосившись на периодически заикавшегося от его взгляда бету. Впрочем, он не против этой идеи. Но Ло Бинхэ не сделает этого. Иначе признает, что зависим, иначе внезапно всплывшее сравнение с капризной Ша Хуалин навсегда засядет в его голове позорным клеймом. В конце концов, к ним пришли договариваться о союзе, как он смеет!? Он заставил себя сосредоточиться на словах гостя, хотя каждое из них казалось теперь назойливым жужжанием. Смысл он понял, нюансы запомнит Шэнь Цинцю. Его пальцы непроизвольно сжали складки собственного ханьфу, а невидимый хвост замер в напряженной неподвижности. Каждая секунда в присутствии постороннего отнимала у него частицу того покоя, который давало лишь близость Шэня. Это была еще одна обязанность — тихая, внутренняя. Борьба между омежьим инстинктом, требовавшим изгнать угрозу его покою, и рассудком правителя, понимавшего необходимость политических союзов. И он, Ло Бинхэ, должен был победить в ней. Ради Шэнь Цинцю. Ради их общего будущего. Даже если для этого приходилось сжимать зубы и делать вид, что его не сводит с ума запах чужака в их общем пространстве. — Бинхэ, не перенапрягайся в своем недовольстве. Омега невозмутимо поднял голову и придвинулся ближе к бете, прижимаясь к нему под бок. Запах сандала обволок его, смывая раздражение. Хвост дрогнул и расслабился. Битву с омежьим инстинктом он проиграл. Но в этот момент ему было все равно. Он уткнулся носом бете в волосы за ухом, словно прячась от этого мира, и просто дышал. Прижаться к шее было бы уж слишком неприлично и интимно для постороннего и помешало бы Шэнь Цинцю. Шэнь вздрогнул, но ничего не сказал, только уши стали горячее. — Так, шиди, ты хочешь наладить сотруднические отношения с югом, верно? — Верно, — сразу же откликнулся Шан Цинхуа, который легко игнорировал разворачивающуюся перед ним картину. Это намного лучше первого раза с домогательствами Шэнь Цинцю к омеге, намного, — Этот слуга считает, что если два фронта демонического царства объединятся, то многих проблем и стычек можно было бы избежать. — И почти ничего не требуешь взамен... — Шэнь Цинцю усмехнулся, обмахнувшись веером, — похоже на то, что ты хочешь нас развести. Пришел от лица севера, а на деле? Шан Цинхуа побледнел и подскочил на месте. — В каком это смысле — развести! Это идеальные условия! — От тебя или от Мобэя? — От меня… — Цинхуа сел на место, сжавшись под пристальным взглядом пары глаз. — Я помогу твоему господину, — беспечно ответил Бинхэ, вмешавшись так резко и неожиданно, что Шан Цинхуа так и остался с открытым ртом. Он оторвался от Шэнь Цинцю и посмотрев на шишу безразличным взглядом. — Но ты же понимаешь, что я все равно приду на его будущие земли? Я не буду помогать безвозмездно, но и забирать власть напрямую не собираюсь. Пойдет? — Да! Кхм, условия приемлемые, — поправился Цинхуа, уводя взгляд в сторону. Он не думал, что Ло Бинхэ сходу поймет, что именно он у него просит. Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю жили в своем собственном мире, и казалось, что им до всего остального мира как-то… плевать. А Шан Цинхуа обнаружил, что такими темпами его Мобэю придется принимать наследие без защиты Ло Бинхэ!! Зачем он только прописал того чертова Лангуан цзюня… В общем, Цинхуа не придумал ничего лучше, как самолично пасть под чужое презрение и унижение. До момента, пока Ло Бинхэ не зашел, бета уже готов был плакать в ногах Шэнь Цинцю, настолько непробиваемым оказался бывший шисюн. Только откуда Ло Бинхэ знает… Для Шан Цинхуа, избежавшего лютой прожарки от системы за смерть оригинала, это вызывало сугубо дружеский интерес. Но не спросить же у него: «Слушай, а ты что-то много знаешь, а не переродился ли случаем во второй раз?» Бинхэ тем временем уже не смотрел на него, вновь уткнувшись в заклинателя. Шэнь Цинцю поджал губы, обмахиваясь веером и прожигая Цинхуа убийственным взглядом. Шан Цинхуа чуточку расслабился, все еще отводя взгляд. Ох уж эти сюсюканья влюбленной пары. [+20 баллов за выполненное задание.] Неожиданно окошко системы перед глазами мгновенно подняло его настроение до небес. Да, ничего уж и плохого вокруг не происходит. — Раз мы все решили, теперь проваливай отсюда, — резко вырвал Бинхэ того из радостных размышлений, прижимаясь к Шэнь Цинцю с совершенно недвусмысленным намеком. — Было приятно поболтать с тобой, шисюн, и рад видеть твоего ученика… в здоровом состоянии… — Шиди, уходи, — губы Шэнь Цинцю тронула недобрая улыбка, от которой все волоски на коже встали дыбом. Выражение лица заклинателя прямо-таки кричало: «Еще одно слово, и ты даже собственных конечностей больше не увидишь, не то что меня». Или это было богатое воображение Сян Фэя, которое, впрочем, прекрасно помогало ему избегать придуманных на скорую руку смертей. Шан Цинхуа вылетел из их особняка как ужаленный. Его плечи затряслись от плохо сдерживаемого смеха. «Система, я выполнил сюжетную ветку "разбавь мир политикой", может, я заслужил что-то больше 20 баллов?» — улыбнулся он синему экрану. [С таким отношением вам полагается только отнять 30. ～～～～～(m--)m] С Шан Цинхуа так быстро слетели все краски, что он стал цвета волос своего короля. «Система... Я ДОВОЛЕН РЕЗУЛЬТАТОМ! Очень! А Ло Бинхэ, я так давно его не видел, а он очень хорошо освоился в этом мире, вон, видно, мир развивают...» Древнекитайский «гугл» промолчал на поток лести, оставив Шан Цинхуа с глупым и испуганным выражением лица одного на улице. Мимо него промелькнул мужчина с зеленой меткой демона на лбу, со стопкой документов и кучей змеек вокруг. Он направился туда, откуда бета только что ушел. «Хм, и слугой обзавелся, молодец, — с легким налетом гордости подумал заклинатель, выходя за ворота, — еще и демон, напоминает мне кого-то. Точно! Возможно, в черновиках прописывал. Ладно, пойду, пока меня искать не начали». Мужчину передернуло от воспоминания, как его «искали» в прошлый раз. До сих пор осталось ощущение,будто он не разморозился до конца. *** Оставшись наедине, Ло Бинхэ перестал сдерживаться. Он легко развернулся, оказавшись у Шэнь Цинцю на коленях, и насупился. — Почему ты спрятал уши? — обвинение вышло по детски наивным, но оттого безумно искренним. — Потому что это не входило в мои планы, — отрезал бета, мгновенно расслабившись и подхватив Бинхэ за талию, чтобы удержать на месте. Воздух над его макушкой содрогнулся, и два пушистых изумрудно-зеленых уха материализовались в реальности, мягко обрисованные светом из окна. Его пальцы, все еще лежавшие на Бинхэ, слегка сжали складки одежды, притягивая его еще ближе. Тело омеги отозвалось мгновенным, полным расслаблением, словно из него выпустили весь воздух. Он обмяк, уткнувшись носом и лбом в впадину между ключицей и шеей Шэня. Это было его самое любимое, самое безопасное место во вселенной. Пусть для этого и приходилось скрючится. — Я хочу, чтобы все видели, что ты мой. Я не боюсь тебя показывать, но мне страшно, что тебя заберут, а ты даже не покажешь, что принадлежишь мне. Ты это скроешь. В голосе и запахе полукровки звучала такая глубокая обида и страх, что бете стало гадко на душе. — Что случилось? Меня ведь не было совсем чуть-чуть, — аккуратно спросил он, обнимая того. И в этом «чуть-чуть» и была вся ирония. Совсем немного времени, ничтожная разлука, а столько успело произойти. Ло Бинхэ всхлипнул. Звук вышел глухим, приглушенным тканью ханьфу и кожей, но оттого еще более раздирающим. — Пришло письмо от Юэ Цинъюаня. Требуют тебя в течение десяти дней. Иначе заберут, — ответил Бинхэ, всхлипнув. Шэнь не сдержал презрительного смешка. — Разве комочек отдаст меня? — Он не стал спрашивать, что в письме. Не стал требовать логики. Он спросил о главном. Голос его приобрел ту самую медовую, полную яда ноту, от которой у Бинхэ по спине пробежали мурашки, смешавшиеся с облегчением. — Нет, — ответ был мгновенным, хриплым, почти рычащим. Тело Бинхэ напряглось в его руках, снова превращаясь из мягкого комка в сжатую пружину готовности к бою. Его. Его бета. Его муж. Его… все. Не отдаст. Никогда. Сожжет весь мир дотла, но не отдаст. — А разве у этого мужа есть шанс уйти от тебя к ним? — Шэнь откровенно дразнился, щекоча духовное ухо омеги своим дыханием. — Ни одного, — выдохнул он, и в его голосе снова появилась стальная, неоспоримая уверенность повелителя. Страх еще не ушел — он затаился где-то глубоко внутри, под ребрами, холодным комком. Но поверх него уже нарастала ярость собственника, чье самое драгоценное сокровище попытались описать в официальном документе и потребовать назад, как потерянную вещь. Шэнь Цинцю почувствовал это изменение в нем и обнял того еще крепче, поцеловав его в шею мягким, долгим поцелуем. Бинхэ охнул, откидывая голову назад и прикрыв глаза от удовольствия. Бета оставил красноватое пятнышко на самом видном месте и, словно повторяя привычку Бинхэ, облизнул потревоженную кожу, чувствуя легкую солоноватость и много персиковой сладости. Это было безнадежно. Стоило один раз притронуться к Бинхэ, и Шэнь Цинцю уже не мог от него оторваться, настолько сладок и желанен тот был. Поэтому он продолжил, оставляя следы и поцелуи на податливой коже. Ло Бинхэ прижался еще ближе, позволяя, разрешая. Запах загустел и распустился, почти требуя, чтобы бета продолжал, обещая довольного омегу и божественный нектар из его вкуса и запаха. Шэнь Цинцю замер, отстранившись настолько, чтобы видеть смелый и по-своему жалобный взгляд омеги. — Наглец, — выдохнул он, улыбнувшись, — маленький, наглый омега. Тишина в комнате после ухода Шан Цинхуа была густой и теплой, пропитанной их смешанными запахами — сладким османтусом и спокойным сандалом. Ло Бинхэ все еще сидел у него на коленях, уткнувшись лицом в шею, как будто мог вдохнуть в себя само его спокойствие. Вся его шея была усыпала в метках и даже следов от укусов. Но никто не жаловался, абсолютно довольные положением. Шэнь Цинцю водил пальцами по его позвоночнику, размышляя не о письме с Цанцюн, а о чем-то более близком, более телесном. Бинхэ успокоился, а вот то, что происходило у него внутри... Он чувствовал это уже несколько дней. Словно внутри него что-то… натянулось, как тетива. Энергия там, где раньше была лишь мертвая, зарубцевавшаяся пустота. Он и раньше ощущал, что ему стало легче, а сила быстро вернулась. Но именно сегодня было ощущение, что он обрел нечто, чего раньше в его теле не было. — Ты вылечил мои меридианы, — начал он тихо, голос был ровным, почти бесстрастным, но губы при этом коснулись кожи Бинхэ прямо под ухом, оставляя легкий, влажный след, — Ци никогда не текла так легко. Даже после… начала нашего парного совершенствования. А теперь — как горный поток. Чистый. Без... опасности искажения. Никакой. Это не было благодарностью. Это была констатация факта, за которой стоял немой вопрос. Что еще ты сделал? У него, кто мог с легкостью впасть в искажение ци из-за нестабильных и поздно развитых меридиан, они были идеальны. И дело явно не в их укреплении. Бинхэ вздрогнул, его пальцы, лежавшие на плечах Шэня, замерли на мгновение. Он знал, что этот разговор неизбежен. Он готовился к нему каждый день, с того момента, как вспомнил, что его кровь сможет сделать в теле Шэнь Цинцю нечто большее, чем простое заживление. Но не в этот момент. — Вылечил, — выдохнул он в его кожу, ответ получился короткий, как отрезанный, стараясь раствориться в нем, чтобы не видеть его глаз. Он не сказал, что именно и это повисло в воздухе густое и недосказанное. Но Шэнь Цинцю не отпускал. Его руки лежали на бедрах Бинхэ, пальцы слегка впились в ткань. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть профиль омеги, его опущенные взгляд, напряженную линию губ. — И что же тогда, — продолжил он, и в его голосе появилась опасная, учительская строгость. Он снова наклонился, его губы коснулись ключицы Бинхэ, а зубы чуть сжали кожу — не для боли, а для удержания внимания. Это был жест партнера, который чует запах лжи, — Ты вылечил еще что-то? Ло Бинхэ тихо заскулил, по-щенячьи, от стыда и страха. Он неловко поерзал, не в силах сказать это вслух — от страха перед последствиями и реакцией Шэнь Цинцю. И тогда его рука потянулась к шее беты, чтобы показать. Пальцы дрогнули, коснулись места, где бился пульс, и провели вверх плавным движением, как делал он сам с собой при напряжении. Новые железы, заботливо выращенные из плохо удаленных остатков, не могли не среагировать на стимуляцию. Шэнь Цинцю вздрогнул. От прикосновения Бинхэ по его телу распространилось тепло. Глубокое, разливающееся изнутри, из самой сердцевины того, что он считал шрамом на своей душе. Уши и волосы на теле встали дыбом от осознания, что именно «вылечил» Ло Бинхэ. Но… он же ничего не чувствовал, пока тот не притронулся… как... как такое возможно!? Его дыхание перехватило. Весь его мир, вся его защитная скорлупа из льда и сарказма, дала трещину. Потому что он помнил. Помнил не боль от ножа — это он давно вытеснил, а страх. Тот дикий, животный ужас подростка, пробивающийся сквозь ненависть, которого держали в подвале, и бормочущий лекарь с горящими глазами показывал ему на инструменты и говорил о «новой, сладкой судьбе». Вспомнил запах гноя и крови и собственную ярость, благодаря которой он сбежал от "Красных Пионов" и на которой он сжег проклятое поместье Цю дотла. Он спас себя от судьбы украшения, игрушки, омеги. Он сжег в огне эту возможность сделать из своей плоти инструмент. И теперь… теперь этот дурак, этот безумный, любящий дурак… Его глаза, широко раскрытые, уставились на Бинхэ, в них не было ни гнева, ни благодарности. Лишь чистый ужас, так нехарактерный для него. — Ж-железы… — вырвалось у него хриплым, не своим голосом, — ты… ты вырастил их? Мои… мои... Он не договорил. Те железы, что вырезали, чтобы создать место для чужих. Те самые, что он сам, своей ненавистью и волей к выживанию, похоронил в глубинах своей памяти как источник опасности и глупых инстинктов. Ло Бинхэ не мог больше скрываться. Он оторвался, поднял на него глаза, и в них была вся буря: вина, надежда, животный страх быть отвергнутым за самый сокровенный свой дар. — Это часть тебя, — прошептал он, и голос его дрожал, — в тебе осталась их часть, совсем малая... Я... не вставлял ничего нового. Я… я просто вернул тебе то, что твое. То, что у тебя украли. Он говорил о железах, но они оба слышали подтекст. Он вернул ему выбор. Тот самый, который у Шэнь Цинцю отняли «Красные Пионы». Не судьбу омеги, не клеймо раба. А его собственную, первозданную, истинную природу. Какой бы она ни была Шэнь Цинцю молчал. Он чувствовал это странное тепло, тихую пульсацию там, где раньше было ничего… Его рука медленно, будто против воли, поднялась и прижалась к затылку, к тому месту, где теперь, должно быть, скрывалось что-то новое и одновременно такое родное. Весь мир перевернулся. Он был больше не бета-калека, построивший себя из осколков. Он был… альфой? Возвращенный к истокам, к тому, кем он должен был стать до того, как жизнь искалечила его. И сделал это Ло Бинхэ. — Дурак, — наконец выдавил Шэнь Цинцю, и в его голосе не прозвучало ни капли привычной язвы. Был шок, и что-то невыносимо хрупкое, — Безумный, сентиментальный… идиот. Теперь… теперь что? Но он не отталкивал Бинхэ. Его пальцы, лежавшие на его бедрах, сжались сильнее, впиваясь в мышцы, как будто только это и удерживало его от падения в пропасть этого нового, пугающего себя. Ло Бинхэ, видя этот шок вместо ярости, осмелел. Он снова приник к нему, обвил руками, словно мог защитить его от последствий своего же дара. — Это не для меня! — начал оправдываться он, и в его голосе звучали верные нотки неуверенности в своих словах, — ну... может, совсем чуть-чуть. А может, нет. Они ведь твои. Я... прости. Шэнь Цинцю закрыл глаза. Тепло внутри него пульсировало в такт бешеному стуку сердца. Страх был оглушительным. Но под ним… под ним шевелилось что-то другое. Дикое. Яростное. Целое. Чувство, которого он не знал с тех пор, как впервые схватил меч, чтобы выжить. Он не знал, что будет дальше. Будет ли это проклятием или благословением. Но бета (нет, уже не бета) знал одно: этот подарок, чудовищный, прекрасный, незаконный акт любви, был самым страшным и самым реальным признанием, которое он когда-либо получал. Его не хотели переделать. Ему вернули его самого. Этого не мог сделать Юэ Цинъюань, своим взглядом лишь напоминая каждый раз о том, что он потерял. Не могли сделать другие, для которых он был лишь пленником демона или предателем. А Ло Бинхэ смог. Просто потому, что так любит его, что даже боясь отвержения, дарит такие дорогие, невозможные для человека подарки. От этого грудь Шэнь Цинцю помимо раздражения и злости сжало еще одно чувство. Это подлое, ненавистное чувство обязанности он заглушил так, как умел. — За все, что последует, — прошипел заклинатель, и в голосе впервые зазвучал низкий, незнакомый тон, — отвечать будешь ты, комочек. Лично. И очень, очень долго. И это звучало не как угроза. Это звучало как клятва. Как начало чего-то нового, но для Шэнь Цинцю это было лишь способом убедить себя, что обязан Ло Бинхэ. Не он, который ничего не просил, а значит, не должник. — Это мой подарок, — жалобно проскулил Бинхэ, трясясь в его руках, словно на него наорали без причины. Такой жалкий, спокойный разговор, который, как наивно надеялся Бинхэ, произойдет гораздо позже, что он даже не успел морально подготовиться. Мысли о ребенке были куда более важным и требующим внимания событием. — Идиот... ты... — голос Шэнь Цинцю сорвался, превратившись в хриплый выдох. Страх и злость сменились на шок, граничащий с благоговейным ужасом перед тем, что ему вернули, безвозмездно, — Комочек. Каждое прикосновение пальцев Бинхэ к его шее теперь отзывалось волной теплого, неожиданного и до ужаса пугающего тепла, плавя мысли. У альф, как и омег, шея была слабым местом. Трогать его без спроса равносильно покушению на святые границы. Если омег прикосновения плавили до состояния влюбленной лужи, то альфы успокаивались, расслабляясь. Губы Шэнь Цинцю сложились в ломаной гримасе. Он не знал, нравится ли ему это ощущение или нет. — Я их подавил... — Бинхэ торопливо залепетал, отводя глаза. Его взгляд упал на чашку с остывшим чаем — на что угодно, лишь бы не встречаться с этим пронзительным, изумрудным взором, который видел его насквозь, — остановил их активность кровяными паразитами... я... не хотел тебя пугать. Если бы они вдруг начали действовать... как надо... как у альфы. Вдруг запах пойдет, или... или ты почувствуешь потребность... я боялся, что ты испугаешься. Если ты... не хочешь этого, я... Его пальцы, все еще лежавшие на шее Шэнь Цинцю, дрожали. Пальцы могущественного полукровки, который мог с легкостью сдержать Синьмэнмо, разрубая врагов, сейчас были беспомощны, как у щенка, принесшего хозяину дохлую птицу и ждущего либо похвалы, либо пинка. Шэнь Цинцю слушал, по его лицу пробегали тени старых, унизительных воспоминаний. Запах крови в комнатах. Холод металла на коже. Он сжал веки, пытаясь загнать призраков обратно в прошлое. — Можешь что? — его голос прозвучал тихо, но в нем была стальная хватка, перебивающая любой лепет. Он открыл глаза, и в них не было ни капли растерянности. Был ледяной, пронзительный огонь, — вновь убрать их? Вырезать, как сделали они? Он сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание Бинхэ, как нож. — Чем тогда, — продолжил он, и его голос приобрел опасное, ядовитое шипение, — мой комочек будет отличаться от «Красных Пионов»? От тех, кто смотрел на меня как на товар и хотел переделать под свой вкус? Удар пришелся точно в цель. Ло Бинхэ ахнул, словно его ударили в солнечное сплетение. Метка загорелась укором от альфы. Все краски сбежали с его лица. «Красные Пионы»... Сравнение было жестоким, невыносимым... и смертельно точным. «Они хотели изменить меня против моей воли. Ты изменил меня против моей воли. Где разница?» — гласил взгляд Шэнь Цинцю. Его запах наполнился горечью и искренним разочарованием. — Нет! — вырвалось у Бинхэ, и это был уже не шепот, а хриплый, отчаянный крик. Он вцепился в одежды Шэня, его глаза, наконец, встретились с его взглядом, полные ужаса от самой возможности такого сравнения, — нет, Цинь Се, это не... я не... Он задыхался, слова путались. Но потом, сквозь панику, пробилась ясность. Та самая стальная сердцевина, что делала его повелителем. Он выпрямился на коленях, его собственные уши прижались к голове от концентрации. — Я уберу их, — произнес он четко, с убийственной, тихой серьезностью, которая на мгновение сбила с толку заклинателя, — только если ты сам отвергнешь подарок. Если ты скажешь, что не хочешь этого. Он сделал паузу, его взгляд не отводился. — Но пока ты не сказал... это твое. Как твой гнев. Как твой сарказм. Как твоя воля. Как твой я. Ты всегда все контролировал. И это можно взять под контроль или... — тут голос Бинхэ дрогнул, выдав всю его собственную, безумную надежду обратного, — или не контролировать. Если захочешь. Омега не предлагал решений. Он предлагал выбор. Бинхэ давно чувствовал в этом плане несправедливость. В любом случае, даже если бы Шэнь Цинцю отказался, у него была возможность это сделать. Бинхэ выполнит это без лишних вопросов, хоть омежья душа, мечтающая получить полноценную альфу, будет обливаться кровью. Наступила густая и некомфортная тишина. Шэнь Цинцю не отвечал. Он смотрел на Бинхэ, на это лицо, искаженное страхом и преданностью. «Красные Пионы» хотели сломать его и сделать удобным. Этот идиот... этот безумный, любящий идиот потратил неведомые силы, чтобы починить его. Вернуть ему утраченное. И теперь дрожал от страха, что совершил ошибку. Шэнь Цинцю медленно, очень медленно убрал руку с шеи. Его пальцы коснулись руки Бинхэ. Он положил свою руку сверху. — Подавил, говоришь? — наконец произнес он, и в его голосе снова появился знакомый, язвительный оттенок, но теперь в нем вибрировала новая, низкая нота, — Какая безответственность, комочек. Его взгляд на мгновение скользнул вниз, к животу Бинхэ, и что-то в его глазах смягчилось под осознанием неожиданной, спасительной отсрочки. Он наклонился вперед, и его губы почти коснулись уха Бинхэ. Дыхание было горячим. — А что, если я захочу... снять подавитель? — прошептал он. Но даже в этой проверке-угрозе не было той дикой, неконтролируемой страсти, которой так ждал Бинхэ. Альфа в нем, едва пробудившись, уже была настроена на иную волну — на охрану, на стабильность, на вязкий, спокойный инстинкт гнездования, подсказанный состоянием омеги. Им обоим, сами того не ведая, повезло. Течка Бинхэ, перешедшая в беременность, была естественным барьером, сдерживающим бурю в Шэнь Цинцю. Пока. Ло Бинхэ вздрогнул, и по его спине пробежала смесь ледяного ужаса и раскаленного предвкушения. Он посмотрел в глаза беты — эти изумрудные глубины, в которых теперь плескалась незнакомая, темная волна. — Тогда, — выдохнул он, и его голос был преданным и твердым, как сталь Чжэньяна, — я приму все. Если ты оставишь... Ответ был не «да» или «нет» — это было признание любовника в том, что он готов принять его любым. Даже если этот «любой» окажется тем самым диким альфой, перед которым он, омега, инстинктивно должен пасть ниц. А он и так уже давно у его ног. С самого начала, так что проблемы с этим никакой нет. Бинхэ лишь хотел, чтобы Шэнь Цинцю не терзался и был таким, какой он есть. Даже если он не спрашивал разрешения. Шэнь Цинцю усмехнулся со звуком стоящего на краю пропасти человека, видящего внизу новую, неизведанную землю. Землю, полную опасностей... и свободы. — Дурак, — повторил он уже без шипения, а с чем-то вроде усталого, потрясенного облегчения. Его пальцы сжали руку Бинхэ, — мой дурак. Можно ведь было и сказать сразу, что ты способен на такое... С этими словами дар был принят. Со всеми вытекающими, страшными и прекрасными, последствиями. Война с Цанцюн, угрозы, беременность — все это отступило на второй план перед этой тихой революцией в самой их сути. Они больше не просто демон-омега и его бета-заклинатель. Они стали чем-то безымянным, новым. И это «что-то» только начало просыпаться, принимая нужную, свою истинную форму. *** Не прошло и мгновения, как пришедший в себя Шэнь Цинцю выставил ультиматум — раз Бинхэ контролирует весь его цикл не только кровью, но и тем, что гона у него, как у любовника с беременным партнером, не будет, то ответственность за привыкание к железам его альфы лежит на омеге. Отпустить контроль над тем, что годами отсутствовало на своем месте, значило получить настоящий удар по самому себе. И омега прекрасно это знал. Сколько лет он доживал до этого момента абсолютного принятия, столько времени он будет отпускать контроль над чужой сутью. И возвращаться назад, если придется. Медленно и верно они будут двигаться вперед, чтобы его любовнику не было некомфортно. А то вдруг испугается и передумает! А Шэнь... не передумал. А Ло Бинхэ было только в радость просыпаться в его объятьях снова и выслушивать тревожные рычания, когда он хотел вылезти из постели. Из-за того, что Шэнь Цинцю и раньше мало вел себя так, как рациональный бета, неожиданных сюрпризов вылеченная природа не принесла. Видимо, само нахождение Бинхэ рядом влияло и раньше, что оба предпочитали не замечать. В Бездне некогда было. Потом — как должное. Омегу сразу начинал гложить стыд, только вспоминая, как в Бездне он шарахался от внезапно подобревшего ради их выживания Шэня. Освобожденная альфа лишь усилила уже существующие инстинкты. В любом случае, это отходило на второй план практически в любой ситуации. Ведь гораздо более важным вопросом оставалась беременность и возможные дети. И вот так они жили. День за днем. Не как демон и заклинатель, даже не как альфа и омега, а просто как Цинь Се и его комочек, которые наконец-то нашли ту единственную, невозможную точку равновесия — там, где контроль одного мягко растворялся в доверии другого, а рычание уступало место тихому, общему дыханию во сне. Будущее с его невысказанными письмами, забытыми клятвами и тенями у ворот оставалось где-то там, за горизонтом. Оно могло подождать. Или не прийти вовсе. Ведь самое важное уже случилось: они выбрали друг друга не вопреки, а благодаря всему — прошлому, крови, ранам и этим странным, вновь обретенным железам, которые лишь подтвердили то, что они и так знали. Ло Бинхэ больше не смотрел в будущее с тревогой. Он смотрел в спящее лицо на подушке рядом, чувствовал тепло руки на своем животе и ловил легкий, новый оттенок в знакомом запахе сандала — оттенок глубокого, животного спокойствия. И это было лучше, чем любой трон, любая победа, любой конец истории. Потому что лучшие истории не заканчиваются. Они просто становятся тише. Достаточно тихими, чтобы расслышать в них главное: тихое посапывание, шелест одеял и демлнический шум за окном, создавая обычное, ничем не омраченное счастье. Все остальное — уже неважно. Или казалось неважным. Потому что никто не мог игнорировать Ло Бинхэ, в третий раз за последний шичэнь отдающего остатки завтрака в окно. И это была беда. Смехотворный срок, который отвелся для того, чтобы вернуть Шэнь Цинцю (или же, как они думали, вывести омегу, сжираемого муками совести из себя), подходил к концу уже завтра. Парочке предстояло встретиться на нейтральной территории. Граница демонических земель на западе. И именно за несколько дней до этого омегу начало мутить и тошнить в самый неподходящий момент. — За что... — выдавил из себя Бинхэ между спазмами, чувствуя противную желчь на языке. Шэнь Цинцю аккуратно вытер ему лицо платком, излучая искреннее беспокойство, хоть и сохраняя спокойное лицо. Его уши дергались, словно в поиске того, из-за чего его омеге плохо. Вариант, где виноват сам Шэнь Цинцю, потому что ребенок-то от него, не принимался... А жаль... Изначально, когда это началось, Ло Бинхэ даже не понял, что с ним. Его никогда не тошнило до рвоты. Муть от омерзения — да. Но чтобы его выворачивало наизнанку так, словно он отравился мощнейшим ядом... Но это не яд. Отраву он узнает из тысячи, его не в первый раз пытались отравить. Еще и это странное ощущение внизу живота. В конце концов Ло Бинхэ проверил состояние своих меридиан и... нашел то, чего явно не ожидал. Его золотое ядро уводило часть силы вниз, туда, где предположительно у него находится ребенок, создавая личный кокон из духовной энергии омеги. И это было ужасно несправедливо! «То есть пока я тут умираю, мой ребенок в личной колыбельной? Пиздец», — обиженно подумал он, судорожно дыша в ожидании, когда приступ отступит. Да даже его жены так часто не блевали! Это что вообще такое!? Словно мир, решив, что на душе Ло Бинхэ еще достаточно грехов, накинул за них еще больше страданий. Хрен Бинхэ потом еще заведет ребенка, ему не нужно никакое искупление! Он плохой, но страдать из-за этого не собирается. — Цинь Се-е-е, — жалобно заскулил он, утыкаясь ему в шею. Запах альфы успокаивал его и притуплял тошноту, правда, проверенным методом оказалось, что ненадолго. Шэнь Цинцю усмехнулся, поглаживая его по спине. — Фруктов? — фраза прозвучала так невинно в устах Шэнь Цинцю, что стало еще более тошно. — Да какие фрукты! ЦИНЬ СЕ, НЕ ИЗДЕВАЙСЯ! — на что заклинатель издал короткий смешок. Бинхэ обиженно дергал хвостом, прижав уши к голове и уткнувшись в мужчину. Это было слишком мило, чтобы Шэнь Цинцю мог быть серьезным. — Тихо, тихо, тебе сейчас нельзя волноваться, — в ответ Бинхэ замер, а затем с бессильным рыком укусил того за ухо, но даже после этого Шэнь Цинцю все еще не сдерживал ехидности, — иначе я не успею принести тебе чашу. — Скажи Чжучжи-и-и. Я не хочу, чтобы ты уходил. Омега ухватился руками за ханьфу альфы, обнимая и буквально приклеиваясь к нему. Ни о каких собраниях, работе и тем более драках не могло быть и речи. Шэнь заурчал, прижимая омегу к себе. Тот выглядел, как очень-очень милый и заболевший щенок, и его требовалось любить, любить и еще раз любить. И кто такой Шэнь Цинцю, чтобы отказаться от этого? В ответ Бинхэ вжался еще глубже, замирая и слушая ровный гул партнера. Они не знали, что делать в такой ситуации, но инстинктивно тоже получалось неплохо. Но на встречу они так и не пришли.