Горькая жизнь окутанная болью

Рождение Дианы Оливии Эйвери в холодном декабре 1952 года не сопровождалось праздничными фейерверками или радостными тостами. Для её отца, Грегори Эйвери-старшего, появление на свет первенца-девочки стало тихим, уязвляющим ударом по его консервативному самолюбию. Он ждал наследника — того, кому передаст имя, связи и место в обновляющемся магическом мире. Вместо этого в колыбели лежала бледная девочка с тонкими чертами лица. Мужчина лишь холодно взглянул на младенца, развернулся и ушёл в свой кабинет, предоставив жене самой справляться с этим «разочарованием». Грегори получит своего тёзку только в 1959 году, а пока маленькая Диана росла в атмосфере абсолютного, звенящего равнодушия со стороны отца. Мать Дианы, происходившая из древнего немецкого чистокровного рода, тоже не горела желанием отдавать себя материнству. Семейная жизнь в поместье Эйвери её тяготила, а холодность мужа вызывала лишь ответное презрение. Большую часть года она проводила в Германии, ссылаясь на «семейные дела» и «слабое здоровье», фактически сбегая от супруга и дочери. Редкие её визиты домой напоминали визиты строгой иностранной гостьи — шуршание дорогих мантий, безупречный немецкий выговор и мимолётный, оценивающий взгляд на дочь, в котором не было ни капли тепла. Главным кошмаром раннего детства Дианы стала её бабушка, сварливая, властная старуха, которая буквально не переносила внучку. Глория Эйвари видела в девочке лишь досадную ошибку природы, занявшую место «правильного» наследника. Каждое утро Дианы начиналось с её придирок. Старуха следила за каждым шагом девочки, за её осанкой, за тем, как она держит приборы, за тембром её голоса. Любая оплошность каралась язвительными замечаниями, а иногда и болезненными щелчками закостенелых пальцев по затылку. Диана быстро поняла, что слёзы в этом доме признак слабости, который лишь раззадоривает её мучительницу. Она научилась замыкаться в себе, отвечая на нападки ледяным, застывшим взглядом. Грегори Эйвери-старший был человеком со сложным и мрачным прошлым. В своё время он учился в Хогвартсе на Слизерине и сидел за одним столом с Томом Реддлом. В 1944 и 1945 годах, благодаря своим незаурядным способностям к темной магии и влиятельным связям в министерских кругах, он был вхож в знаменитый Клуб Слизней. Эти старые связи определили и характер гостей, которые теперь регулярно переступали порог их поместья. Диана привыкла к звуку тяжелых шагов и шороху темных плащей в коридорах. К отцу часто приходили угрюмые, властные мужчины — будущие и нынешние Пожиратели смерти. Они закрывались в кабинете, откуда часами доносились приглушенные споры и запах крепкого табака. Но по-настоящему мир взрослых открывался для неё во время званых баллов. В эти вечера особняк преображался — зажигались тысячи свечей, гремела величественная музыка, а залы заполнялись цветом чистокровной аристократии. Именно на этих приемах Диана, облаченная в жесткое, неудобное платье, впервые знакомилась с другими детьми из священных двадцати восьми семейств. Она не была приятным ребенком. Окружающая среда сформировала в ней надменность, эгоизм и твердую уверенность в собственном превосходстве. Диана росла жестокой к домовикам, брезгливой к любому проявлению слабости и глубоко наивной в своей вере в правоту семейных догм. Она искренне, всем сердцем верила, что мир делится на высших магов и «грязь», и то, чему её учили взрослые, — это не просто истина, а единственный возможный закон вселенной. Судьбоносный поворот в её детстве произошел, когда ей исполнилось семь лет. На одном из таких балов она познакомилась с Беллатрисой Блэк, старшей дочерью Сигнуса Блэка. Белла была её ровесницей, и они мгновенно потянулись друг к другу, обнаружив поразительное сходство в характерах, хотя выражалось оно совершенно по-разному. Беллатриса была взрывной, импульсивной, её глаза горели яростным, неистовым огнем, а эмоции всегда выплескивались наружу. Диана же, напротив, оставалась хладнокровной, расчетливой и пугающе спокойной. Там, где Белла действовала криком и силой, Диана била тихим, выверенным словом или точным действием. Их общей страстью, переросшей в настоящий фанатизм, стала боевая магия. С семи лет девочки запирались в обширной библиотеке Эйвери или прятались в дальних уголках сада, зачитываясь старинными гримуарами. Пока другие чистокровные девочки учились манерам и вышиванию, Диана и Белла грезили дуэлями, проклятиями и искусством разрушения. Они часами практиковали концентрацию, изучали теоретические основы защитных и атакующих заклинаний, воображая, как будут сражаться плечом к плечу против врагов их идеального порядка. Этот фанатизм подпитывал их общую гордыню и делал их дуэт неразлучным. Диана находила в Белле ту страсть, которой ей не хватало дома, а Белла видела в Диане надежный, несокрушимый якорь. К одиннадцати годам, накануне получения письма из Хогвартса, Диана Эйвери уже была полностью сформировавшейся личностью. В ней не осталось детской мягкости. 1 сентября 1964 года платформа 9¾ встретила Диану привычным шумом, но для неё этот день стал лишь официальным подтверждением того, что она знала с самого рождения. Когда распределяющая шляпа едва коснулась её светлых волос, она не колебалась ни секунды, громкий выкрик «СЛИЗЕРИН!» потонул в аплодисментах зеленого факультета. Беллатриса, сидевшая за столом, торжествующе улыбнулась. Именно здесь, в подземельях Хогвартса, их детское увлечение боевой магией быстро и бесповоротно переросло в глубокую, мрачную одержимость Темными искусствами. Запретная секция библиотеки, тайные записки и темные заклинания из фамильных гримуаров Эйвери и Блэков стали их истинной страстью. Они видели в Темной магии не просто силу, а абсолютное проявление свободы и власти. Следующие четыре года обучения превратили подруг в настоящую легенду факультета. Каждое лето, пока другие студенты наслаждались каникулами, Диана и Белла подвергались жесточайшей муштре. Старшее поколение семей, одержимое идеей «избавиться от лишних ртов», выгодно выдав дочерей замуж и заработав на этом политический капитал, не щадило их. Их обучали высшему этикету, безупречным манерам, бальным танцам, иностранным языкам — мать Дианы заставляла её до хрипоты оттачивать немецкое произношение и разумеется еще более изощренной боевой магии. Семьи панически боялись упасть лицом в грязь перед чистокровным сообществом. Результат превзошел все ожидания, к пятому курсу Диана и Белла стали самыми желанными невестами не только на Слизерине, но и среди всей британской магической аристократии. Они были ослепительно красивы, умны, родовиты и пугающе одарены. Вокруг них образовался рой поклонников, готовых на все ради одного взгляда. Но девушки лишь откровенно забавлялись. Они жестоко и цинично заигрывали с каждым парнем, давали ложные надежды, нашептывали двусмысленные комплименты на балах, а затем громко высмеивали незадачливых ухажеров прямо в гостиной факультета ради собственного смеха. Эта жестокость не ограничивалась флиртом. Настоящую ярость они вымещали на младшекурсниках и маглорожденных. Изощренные, злые издевательства на почве ненависти к крови стали для них обыденностью. Диана могла часами удерживать маглорожденного первокурсника под воздействием удушающего сглаза, сохраняя на лице маску абсолютного, ледяного спокойствия, пока Белла заливалась безумным смехом. Из-за этих жестоких шуток их не раз наказывали тяжелыми отработками, лишением баллов и чисткой котлов без магии, но ни Диана, ни Белла ни разу не раскаялись. Напротив, в кабинетах профессоров они сидели с гордо поднятыми головами, презирая саму мысль о том, что их может судить кто-то ниже их по происхождению. Все изменилось на шестом курсе, когда Диана впервые в жизни поняла, что влюбилась. Её избранником стал Родольфус Лестрейндж — веселый, громкий, уверенный в себе парень, учившийся на курс старше. Чистокровный, статный, идеальный выбор по всем канонам их круга. Диана впервые позволила себе стать уязвимой, и эта мягкость не укрылась от Беллатрисы. Беллу захлестнула черная, удушающая зависть. Ей претила мысль, что холодная, идеальная Диана получит такого мужчину, на которого сама Белла уже давно положила глаз, посчитав его своей собственностью. Гордыня Блэк не могла вынести того, что подруга окажется счастливее или успешнее в браке. Решив уничтожить чувства Дианы, Белла придумала жестокую, изощренную шалость и подговорила близнеца Родольфуса — Рабастана Лестрейнджа, который два года подряд безуспешно пытался добиться внимания Дианы и жаждал мести за свои унижения. В пятницу днем Белла с напускным восторгом подбежала к Диане, схватив её за руки: «Диана, ты не поверишь! Родольфус признался мне! Он без ума от тебя, но боится твоего отца. Он ждет тебя сегодня в кабинете трансфигурации ровно в семь вечера. Он хочет поговорить о вашем будущем браке, он настроен невероятно серьезно, иди же!» Искренне наивная в вопросах дружбы и любви, Диана поверила. Она впервые шла на встречу с трепетом в сердце. Когда в семь вечера Диана переступила порог пустующего класса трансфигурации, дверь за её спиной с щелчком заперлась. Из тени колонны вышел не Родольфус, а Рабастан. На его лице играла мерзкая, торжествующая усмешка. — Что ты здесь делаешь, Лестрейндж? Где Родольфус? — ледяным тоном спросила Диана, хотя внутри у неё все сжалось от нехорошего предчувствия. — Брат? Родольфус сейчас развлекается в гостиной, дорогая, — Рабастан медленно пошел на неё, крутя в пальцах палочку. — Неужели ты думала, что он посмотрит на такую ледышку, как ты? Ты два года отшивала меня, Эйвери. Вела себя как королева. Думала, тебе все сойдет с рук? Твоя ненаглядная Белла сама отдала тебя мне. Она сказала, что ты слишком загордилась. Диана мгновенно вскинула палочку, её глаза сузились: — Назад, Рабастан. Или я размажу тебя по этим стенам. — Попробуй, — выплюнул он и бросил в неё первое заклинание. Они сражались отчаянно. Диана защищала свою честь с яростью раненого зверя, комната содрогалась от взрывов и летящих искр. Но Рабастан был старше, сильнее физически и действовал с животной, слепой жестокостью. Мощное режущее заклинание рассекло воздух, и Диана вскрикнула от острой боли — на её груди, разрывая мантию, брызнула кровь, оставляя глубокий рваный шрам. В следующую секунду Рабастан выбил её оружие. Раздался хруст, он наступил тяжелым сапогом на её палочку, ломая её пополам. Обезоруженная, истекающая кровью и ослабевшая Диана была повалена на холодный каменный пол. Он изнасиловал её, сопровождая каждый толчок глумливыми насмешками: «Ну и где твоя гордость, Эйвери? Посмотри на себя, ты просто ничтожество. Никому не нужная, сломанная кукла». Она осталась лежать на полу в полубессознательном состоянии. Из последних сил Диана добралась до больничного крыла. Мадам Помфри она не сказала ни слова о потере чести — чистокровное воспитание и гордость не позволили ей признать такое унижение. Она лишь хрипло соврала, что на неё напали со спины в темноте и жестоко избили неизвестные. Спустя неделю Диана вышла из лазарета. Бледная, со шрамом на груди и новой палочкой, она шла по коридору, когда до её ушей донеслись громкие поздравления. Посреди коридора стояла Беллатриса, сияющая от счастья, а рядом со списком гостей стояли старшие Блэки. Диана узнала худшее, следующим летом Белла выходит замуж за Родольфуса Лестрейнджа. Весь пазл сошелся в её голове в одну секунду. Предательство подруги, спланированное избиение, Рабастан — все это было делом рук Беллы. Этой же ночью в спальне девочек Слизерина разверзся ад. Диана вошла в комнату, направив палочку на остальных девчонок, ледяным, вибрирующим от безумия голосом приказала: «Вон. Быстро. Или вы сдохнете вместе с ней». Испуганные сокурсницы выскочили в коридор. Эйвари заперла дверь мощным заклинанием. Диана повернулась к Беллатрисе. Та попыталась вскинуть палочку с безумной ухмылкой: «Что, Дианочка, как свидание?..» Но договорить она не успела. Ярость, копившаяся в Диане, вырвалась наружу сокрушительной, неконтролируемой волной боевой магии. Диана била на поражение, используя самые темные и жестокие заклятия, которым они вместе учились. Комната превратилась в огненное месиво. Диана буквально вбивала бывшую подругу в каменные стены, глуша её крики. Белла отлетала от ударов, ломая мебель. Диана остановилась только тогда, когда Белла осталась лежать в луже собственной крови, хрипя от боли. Медицинский осмотр позже выявил у неё перелом ключицы и ребер, сломанную ногу, кость бедра вылетела, и тяжелейшую травму головы — Белла была на грани жизни и смерти. Скандал был колоссальным. Диану с позором и немедленно исключили из Хогвартса. Её отец, Грегори Эйвери-старший, рвал и метал. Из-за этого инцидента многолетняя дружба и политический союз между домами Эйвери и Блэк распались в прах, утянув за собой совместные бизнес-дела и влияние в Министерстве. Отец избил Диану, а затем, заявив, что не желает больше видеть это «разочарование» в своем доме, силой передал её в руки матери. Диану навсегда выслали в Германию. Оказавшись в Германии, в старинном и мрачном особняке своей матери, Диана замкнулась в себе. Матери по-прежнему не было до неё дела, но она наняла лучших немецких репетиторов. Диана училась на дому в режиме строжайшей самоизоляции, стиснув зубы от обиды и злости. Она успешно сдала экзамены за седьмой курс экстерном, продемонстрировав блестящие результаты, назло отцу, который поставил на ней крест. Но пережитый ужас, предательство и немецкая культура, с которой она столкнулась, круто изменили её сознание. Диана поступила в Лейпцигскую магическую академию на факультет магического правопорядка, твердо решив стать магическим прокурором. Она выбрала этот путь с одной целью — получить законную, абсолютную власть, чтобы помогать таким же жертвам насилия и предательства, какой была она сама, и карать подонков, ломающих чужие жизни ради забавы. Во время учебы в Германии её закостенелые взгляды на чистоту крови начали стремительно рушиться. Здесь, среди немецких магов, где ценились личные достижения, дисциплина и закон, а не происхождение, она увидела, как талантливы могут быть маглорожденные волшебники. Она поняла, какими ограниченными, жестокими и фанатичными были люди из её прошлого в Англии. Наблюдая за миром магглов через призму немецкой юриспруденции, Диана осознала, что их жестокость и высокомерие были лишь щитом, за которым чистокровные лорды прятали свою трусость и слабость. Она окончательно отреклась от идеалов Пожирателей смерти. В её сердце больше не было места наивной вере в превосходство крови — теперь там правил только холодный, карающий Закон.

***

Летом 1976 года Берлин плавился от тридцатиградусной жары. Двадцатичетырехлетняя Диана Эйвери чувствовала себя по-настоящему свободной. За восемь лет жизни в Германии она полностью перекроила себя, у неё была уютная, залитая солнцем квартира в престижном магическом квартале Берлина, блестящая должность младшего советника в правовом отделе Министерства магии Германии и, главное, Лукас. Лукас был маглорожденным волшебником, работавшим в архивном ведомстве, — добрым, начитанным парнем с мягкой улыбкой, который за два года отношений научил Диану доверять людям и залечил те глубокие раны, что оставил в её душе Хогвартс. С ним она забывала о шраме на груди и о чистокровном безумии. Все рухнуло в один из июльских вечеров. Лукас задерживался с работы, и Диана, наливая чай, вздрогнула от резкого, властного стука в дверь. На пороге стоял Грегори Эйвери-старший. За восемь лет разлуки он постарел, но его взгляд оставался прежним — тяжелым, оценивающим и абсолютно ледяным. Без приглашения он переступил порог, брезгливо окинул взглядом современную обстановку квартиры и сел в кресло. — Ты неплохо устроилась, Диана, — произнес он на английском, и от этого звука у неё внутри все похолодело. — Но пришло время заканчивать этот фарс с самостоятельностью. Я прибыл с хорошей вестью. Мне наконец удалось уладить тот позорный скандал, который ты заварила в школе. Дом Блэков принял наши извинения и компенсацию. Я готов простить тебя, так уж и быть, если ты проявишь благоразумие. Собирай вещи, мы возвращаемся домой. Скоро твоя свадьба. Диана буквально ошалела от услышанного. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. Новость о свадьбе ударила под дых. Она судорожно схватилась за край стола, возвращая себе привычную прокурорскую холодность. — Свадьба? — её голос прозвучал как треснувший лед. — Ты, должно быть, шутишь, отец. Я не вернусь в Англию. Моя жизнь здесь. У меня успешная карьера, законное имя и человек, которого я люблю. Мне плевать на твои договоренности с Блэками, я не твоя вещь, чтобы продавать меня на чистокровных ярмарках. Я никуда не поеду. Грегори лишь снисходительно усмехнулся, встал и направился к выходу, бросив на прощание: «Ты упряма, как твоя мать. Но ты Эйвери, Диана. И ты сделаешь то, что нужно семье». Она думала, что отстояла себя, но кошмар только начинался. Лукас не вернулся домой ни в ту ночь, ни на следующий день. Диана подняла на ноги все министерство, лично обыскала каждый угол Берлина, сходя со ума от тревоги. На третий день отец появился снова. Он вошел без стука, запер за собой дверь и молча бросил на стол знакомые круглые очки Лукаса — одна линза была треснута и испачкана бурой кровью. — Твой грязнокровка у меня, Диана, — абсолютно будничным тоном произнес Грегори. — Мои люди держат его в надежном месте под Лондоном. Одно мое слово — и от него не останется даже праха для могилы. Если ты хочешь, чтобы он жил, ты сейчас же берешь меня за руку, мы трансгрессируем в Англию, и ты выходишь замуж за того, кого я выбрал. У тебя ровно тридцать секунд, чтобы спасти его никчемную жизнь. Сердце Дианы забилось в горле. Вся её прокурорская выдержка, вся магия и независимость рассыпались перед лицом животного страха за любимого человека. Перед глазами стоял улыбающийся Лукас, его теплые руки… Она поняла, что отец не блефует. Он убьет его без тени сомнения. Она посмотрела на Грегори с такой смесью ненависти и отчаяния, что воздух в комнате заискрился. — Отпусти его… — прошептала она, давясь слезами, которых отец не видел с её детства. — Клянусь, я сделаю все. Отпусти его, и я подпишу любой брачный контракт. — Сначала свадьба, — отрезал отец, хватая её за локоть. Мир завертелся в бешеной трансгрессии. Свадьба состоялась через две недели в мрачном, затянутом черным шелком зале поместья Эйвери. Её женихом был Корбан Яксли — убежденный Пожиратель смерти, человек на четыре года старше её, которого она едва помнила по Хогвартсу. Он смотрел на неё как на породистую кобылу, купленную на аукционе, с собственническим удовлетворением и скрытой угрозой. Диана шла к алтарю словно в тумане, её тошнило от запаха благовоний и пафосных речей чистокровных гостей. Среди приглашенных она заметила Беллатрису с Родольфусом — Белла торжествующе и ядовито улыбалась, глядя на унижение бывшей подруги. Диана не видела ничего. В её голове стучала одна мысль: «Только бы Лукас был жив. Я потерплю. Я выдержу». Брак был скреплен древней магической клятвой на крови. Это был не просто союз — это были нерушимые узы, которые невозможно расторгнуть ни разводом, ни министерским указом. Только смерть одного из супругов могла разорвать эту магическую цепь. Во время брачной ночи в холодном поместье Яксли, когда Корбан без тени нежности брал то, что теперь принадлежало ему по праву магии, Диана кусала губы до крови, глядя в потолок и шепотом, как молитву, повторяя имя Лукаса. Она принесла себя в жертву, чтобы он дышал. На следующее утро, едва Корбан уснул, Диана накинула мантию и, не помня себя от ужаса и надежды, трансгрессировала прямо в дом своего отца. Она ворвалась в его кабинет, тяжело дыша, с растрепанными светлыми волосами. Она упала на колени перед письменным столом Грегори — гордая Диана, прокурор, ледышка, теперь она умоляла. — Я сделала это, отец! — закричала она, и слезы хлынули из её глаз. — Я подписала контракт, я легла под Яксли, магия зафиксировала брак! Я выполнила твое условие! Отпусти Лукаса, умоляю тебя! Скажи своим людям, пусть вернут его в Берлин, я никогда больше с ним не увижусь, клянусь! Просто отпусти его! Грегори Эйвери-старший медленно отложил перо. Он посмотрел на коленопреклоненную дочь, и на его лице появилась отвратительная, искренняя гримаса веселья. Он тихо, а затем все громче начал смеяться. Этот смех эхом отскакивал от каменных стен кабинета, вонзаясь в душу Дианы тысячами игл. — Отпустить его? — сквозь смех переспросил отец, вытирая слезу с уголка глаза. — Диана, ты действительно дура, раз набралась этой грязнокровной сентиментальности в своей Германии. Твой Лукас мертв уже как пару недель. Он сдох в первую же ночь, как мы его забрали. Мои люди немного перестарались с Круциатусом, парень оказался слишком хлипким. Я просто приберег его очки, зная, что твоя глупая девичья преданность поможет мне вернуть тебя в семью и заключить этот брак. Мир вокруг Дианы замер. Звуки исчезли, остался только этот непрекращающийся, глумливый смех отца. Мысли спутались в один сплошной, звенящий узел боли. Лукаса больше не было. Его не было, когда она шла к алтарю, не было, когда Яксли прикасался к ней. Все это время она спасала труп. Диана медленно поднялась с колен. Её лицо, еще минуту назад искаженное мольбой, стремительно каменело, превращаясь в ту самую мертвенно-белую, ледяную маску, с которой она проживет оставшуюся жизнь. Магическая клятва брака тяжелым свинцом отозвалась в её венах — она заперта в Англии, заперта в постели Пожирателя смерти, а человек, который показал ей свет, гнил в безымянной могиле. В этот момент внутри двадцатичетырехлетней Дианы окончательно умерло все человеческое, уступив место вечной, выверенной и смертоносной стуже.

***

Я не помнила, как покинула кабинет отца. Не помнила, как переступила порог поместья Яксли. Пространство между осознанием смерти Лукаса и реальностью схлопнулось, превратившись в глухой, серый вакуум. Внутри меня не осталось ни злости, ни слез, ни прокурорской хладнокровности — только невыносимая, удушающая пустота, которая физически давила на грудную клетку. Магические узы брака, связывающие меня с Корбаном, пульсировали в венах как раскаленная проволока, напоминая, что теперь я навеки заперта в этом аду. Ради чего? Ради человека, которого закопали в землю еще до того, как я надела свадебную мантию. Движения мои были механическими. Я зашла в ванную комнату, заперла дверь на несколько тяжелых затворов и подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела чужая женщина — бледная, с мертвыми глазами и следами чужих прикосновений на шее. Моя новая палочка, купленная в Германии, казалась ледяной. Рука не дрожала, когда я поднесла её к собственному горлу, прямо к пульсирующей артерии. В этот момент я чувствовала странное, извращенное торжество: отец забрал мою свободу, Корбан забрал мое тело, но моя смерть принадлежала только мне. — Диффиндо, — прошептал мой собственный голос, показавшийся мне чужим. Вспышка боли была ослепительной, но длилась всего секунду. Горячая, густая кровь мгновенно хлынула на белый мрамор раковины, окрашивая всё вокруг в багровый цвет. Мир перед глазами начал стремительно потемнеть и вращаться. Помню, как мои колени подкосились, как голова тяжело ударилась о кафельный пол, и как угасающее сознание зафиксировало последнюю мысль: «Наконец-то всё закончилось. Подожди меня, Лукас». Но мне не позволили уйти. Я очнулась от резкого, химического запаха и давящего чувства бессилия. Первое, что я попыталась сделать — поднять руку, чтобы коснуться шеи, но конечности не слушались. Я была прикована к постели. Не ремнями, невидимые, вязкие путы заклинания удерживали мое тело в абсолютной неподвижности, позволяя двигать только глазами. На шее горела тугая, стягивающая повязка, пропитанная лечащими мазями и бадьяном. Я находилась в палате больницы Святого Мунго. Но это не было обычное отделение. На окнах стояли магические решетки, а тяжелая дубовая дверь была запечатана снаружи. Корбан закрыл меня здесь, в изоляторе для душевнобольных, скрывая от посторонних глаз семейный позор. Рядом со мной не было никого, кроме безликих колдомедиков, которые трижды в день насильно вливали в меня Кроветворное зелье, Успокоительную настойку и питательные растворы. На все мои попытки заговорить или потребовать освобождения они лишь отводили глаза. За стенкой палаты круглые сутки дежурили люди моего мужа. В этой изоляции, в полубредовом состоянии под воздействием подавляющих волю заклинаний, я провела долгие четыре месяца. День сменялся ночью, лето перетекло в глубокую осень, а я просто лежала, уставившись в белый потолок, медленно сходя с ума от тишины и собственного бессилия. Корбан ни разу не навестил меня. Он ждал, пока я «исправлюсь», или просто надеялся, что магия Мунго сотрет мою строптивость. Его решение выпустить меня было продиктовано вовсе не жалостью. В один из ноябрьских дней дверь палаты с грохотом распахнулась, и на пороге появился Яксли. Он выглядел разъяренным. Сняв с меня связывающее проклятие, он вместо приветствия швырнул мне на колени свежий выпуск «Ежедневного пророка». — Вставай, — выплюнул он, его лицо шло красными пятнами от злости. — Своим никчемным эгоизмом ты позоришь мое имя перед Министром. Читай, что пишут эти газетные стервятники! Мои затекшие пальцы с трудом развернули сухую, шуршащую бумагу. На четвертой странице красовался кричащий заголовок, набранный жирным шрифтом:

«ЖЕНА КОРБАНА ЯКСЛИ ГОСПИТАЛИЗИРОВАНА В ОТДЕЛЕНИИ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ В МУНГО! Что привело самого молодого и перспективного прокурора Германии к этому? Поспешный брак, внезапное возвращение на родину или тайны семьи Эйвери? Читайте подробное расследование на четвертой странице…»

— Слухи уже поползли по Министерству, — процедил Корбан, хватая меня за плечо и силой поднимая с кровати. — Все шептались за моей спиной. Хватит. Ты возвращаешься домой. Ты наденешь мантию, выйдешь к гостям на следующем приеме и будешь мило улыбаться, демонстрируя идеальное здоровье. Если ты попробуешь сделать это еще раз, клянусь, я найду способ сделать твою жизнь еще большим кошмаром. Возвращение в поместье Яксли было сокрушительным. Меня привезли обратно, как побитую собаку или трофей, который нужно спрятать за высокими стенами. Первые недели я едва передвигалась. Тело, ослабленное четырьмя месяцами неподвижности, плохо слушалось, а голос после глубокого пореза на горле стал тише, приобретя пугающую, хриплую и сиплую тональность. На моей шее теперь красовался уродливый, багровый шрам — вечное напоминание о моей слабости и моем провале. Я приходила в себя мучительно долго. Днем я заставляла себя ходить по пустым, холодным залам особняка, заново учась держать осанку. Я должна была выглядеть безупречно, как того требовал Корбан, чтобы заставить прессу замолчать. Но по ночам, когда муж засыпал или уходил на очередное собрание к своему Темному Лорду, я часами сидела у окна, глядя на темные сады. Драматизм ситуации заключался в том, что та наивная, верящая в любовь и справедливость Диана, которой я была в Германии, окончательно сгнила. Шрам на груди от Рабастана, шрам на горле от собственной палочки и невидимый шрам на сердце от предательства отца и смерти Лукаса — эти три отметины выжгли во мне всё живое. Я поняла, что слезами и суицидом я ничего не добьюсь. Они хотели видеть во мне сломленную куклу? Хорошо. Я стану ею для них. Но внутри этой куклы, за маской безупречной аристократичной улыбки и ледяного спокойствия, я начала по крупицам собирать свою новую мантию — мантию абсолютной, безжалостной ненависти ко всему их чистокровному миру. Я выживу. И я заставлю каждого из них заплатить.

***

В середине 1978 года, когда моя маленькая дочь едва научилась держать головку, а шестерни моей тайной мести только набирали обороты, в поместье Яксли раздался неожиданный визит. Корбан был на задании Лорда, поэтому гостя впустили в малую гостиную по моему приказанию. На пороге стоял бледный, худой восемнадцатилетний юноша с сальными черными волосами и затравленным, но лихорадочно горящим взглядом. Это был Северус Снейп. Он только что окончил Хогвартс, и весь его вид так отчаянно напоминал мне меня саму восемь лет назад — такую же изломанную, преданную и брошенную на растерзание систему — что я невольно жестом пригласила его сесть. — Я пришел, потому что хочу подать в суд на магическую школу Хогвартс и её руководство, — без предисловий, глухим от сдерживаемой ярости голосом произнес Снейп. Я замерла с чашкой чая в руках. На моем лице отразилось искреннее непонимание. Подать в суд на Хогвартс? На оплот британских традиций? На неприкосновенного Альбуса Дамблдора? Это казалось безумием. Юноша сел в кресло, сжал кулаки так, что побелели костяшки, и заговорил. Он говорил долго, захлебываясь от унижения и застарелой боли. Он описывал системный, многолетний буллинг, которому подвергался со стороны компании Поттера и Блэка. Он говорил о безразличии декана Макгонагалл, о молчаливом поощрении со стороны директора, о физическом и моральном насилии, которое учителя стыдливо именовали «детскими шалостями». Наконец, он дошел до кульминации — истории в Визжащей хижине, когда Сириус Блэк намеренно отправил его на верную смерть под когти и клыки оборотня. — Оборотня? В школе, полной несовершеннолетних детей? — мой сиплый голос сорвался от шока. — Как это возможно? — Под личным одобрением и защитой Дамблдора, — горько усмехнулся Снейп. — Римус Люпин не зарегистрированный ликантроп. Директор скрыл это от Министерства, от попечительского совета и от родителей. Они держали монстра в замке. Я смотрела на этого измученного парня, и внутри меня проснулся профессиональный азарт прокурора. Юридическая машина Германии, в которой я варилась годами, требовала немедленного возмездия за такие вопиющие нарушения международного магического права. — Почему ты пришел именно ко мне, Северус? В Англии полно чистокровных адвокатов, — тихо спросила я. — Люциус Малфой сказал, что вы меня поймете, — Снейп поднял на меня глаза. — Он намекнул, что у вас в свое время в Хогвартсе была похожая ситуация. Что система Блэков и попустительство школы сломали вам жизнь, и вы не упустите шанс уничтожить их их же методами. Законными методами. Я медленно улыбнулась — впервые за два года эта улыбка была искренней, хоть и пугающе ледяной. Люциус знал, куда бить. Это был не просто шанс помочь жертве, это был идеальный, легальный таран, которым я могла разнести весь этот прогнивший британский истеблишмент, включая ненавистный мне род Блэков. — Мы уничтожим их, Северус, — тихо пообещала я, доставая из стола чистые пергаменты. — Я беру твое дело. Безвозмездно. Подготовка иска заняла несколько месяцев. Я использовала весь свой опыт немецкого судопроизводства. Визенгамот привык к политическим сделкам, но я заставила их играть по правилам жесткого уголовного кодекса. Иск был подан от имени Северуса Снейпа против Администрации школы Хогвартс (в лице Альбуса Дамблдора), попечительского совета и лично против Сириуса Блэка, Джеймса Поттера, Питера Петтигрю и Римуса Люпина. Судебный процесс, растянувшийся на долгие месяцы, стал главным скандалом конца 1978 и всего 1979 года. Газеты захлебывались от восторга, а чистокровные лорды пребывали в ужасе: Диана Яксли (Эйвери) устроила показательную правовую бойню.

Первое судебное заседание: Анимаги и халатность

Зал суда Визенгамота был забит до отказа. На скамье подсудимых сидели растерянные, еще вчера считавшие себя неприкасаемыми «Мародеры». Напротив них, за прокурорской трибуной, стояла я в строгой темно-синей мантии немецкого образца. Шрам на моей шее серебрился в свете факелов, а мой сиплый, тихий голос заставлял судей вслушиваться в каждое слово, создавая в зале мертвую тишину. На первом заседании я обрушила на защиту первый сокрушительный удар — доказательства незаконной анимагии. Снейп предоставил воспоминания, а я, используя министерские чары фиксации сущности, заставила Поттера, Блэка и Петтигрю прямо в зале суда продемонстрировать свои формы сохатого, бродяги и крысы. — Уважаемые судьи, — чеканила я каждое слово. — Перед вами не просто «талантливые студенты», как их пытается выставить защита в лице профессора Дамблдора. Перед вами уголовные преступники. Согласно статье 49 Магического Уголовного Кодекса от 1891 года, незарегистрированная анимагия является тяжким преступлением, карающимся заключением в Азкабан. Эти юноши годами разгуливали по территории школы в обличии опасных хищников, подвергая риску жизни сотен детей. И руководство школы в лице директора, либо проявляло преступную халатность, не замечая этого, либо сознательно покрывало преступников. Дамблдор, сидевший на судейском месте, попытался взять слово, мягко улыбаясь в бороду: — Леди Яксли, мальчики совершили это ради дружбы, ради помощи своему товарищу… — Дружба не отменяет Уголовный Кодекс, мистер Дамблдор! — жестко перебила я его, и по залу пронесся гул одобрения. — Если закон один для всех, то эти люди должны сидеть в тюрьме.

Второе судебное заседание: Дело об оборотне

Второе заседание было самым драматичным и страшным. На него я вызвала представителей Департамента по контролю за магическими существами. На скамье подсудимых, сжавшись в комок, сидел бледный Римус Люпин. — Мы переходим к главному пункту обвинения покушению на убийство и незаконному нахождению ликантропа в общественном учебном заведении, — заявила я, разворачивая свитки с медицинскими картами. — Римус Люпин поступил в Хогвартс без официального одобрения Министерства магии и Департамента образования. Его диагноз был скрыт от Родительского комитета школы. Каждый месяц, в полнолуние, монстр находился в шаговой доступности от спален учеников. Защита пыталась апеллировать к гуманизму, заявляя, что Люпин пил Умиротворяющий бальзам и запирался в Визжащей хижине. — Запирался? — ядовито переспросила я. — Визжащая хижина соединяется с замком потайным ходом под Гремучей ивой. И один из подсудимых, Сириус Блэк, зная об этом, умышленно, из чувства ненависти и хулиганских побуждений, отправил несовершеннолетнего Северуса Снейпа в этот ход во время полнолуния. Это не «шалость». Это спланированное соучастие в убийстве с использованием опасного магического существа! Я потребовала применить к Люпину высшую меру по статье о незаконном сокрытии ликантропии и создании угрозы массового заражения. Люпин закрыл лицо руками и тихо зарыдал.

Третье судебное заседание: Приговор и крах Дамблдора

К концу 1979 года, как символично шутили в Министерстве, этот процесс повернул правовое время вспять, наведя порядок столетней давности, Диана Яксли полностью выиграла все дела. Правовая машина раздавила обвиняемых. Защита Дамблдора рассыпалась под тяжестью неопровержимых улик, предоставленных прокурором с немецким образованием. Судейская коллегия Визенгамота вынесла окончательный, беспрецедентный приговор: Альбус Дамблдор избежал Азкабана исключительно благодаря своим бывшим заслугам в войне с Гриндевальдом и мощному политическому лобби. Однако его репутация была уничтожена навсегда. Суд признал его виновным в преступной халатности, сокрытии фактов незаконной анимагии и несанкционированном размещении ликантропа в школе. Дамблдор был со скандалом выгнан со всех своих должностей: он лишился поста директора Хогвартса, места Верховного чародея Визенгамота и Председателя Международной конфедерации магов. Его обязали выплатить колоссальную компенсацию Северусу Снейпу. Из зала суда он выходил постаревшим на двадцать лет, без своей привычной сияющей улыбки. Питер Петтигрю за незаконную анимагию и соучастие в травле был приговорен к четырем годам заключения в Азкабане. У него не было богатых покровителей, способных смягчить приговор. Римус Люпин за нахождение в школе без министерского одобрения, создание смертельной опасности для несовершеннолетних и фактическое нападение в форме оборотня получил пожизненное заключение в специальном закрытом крыле для опасных существ Азкабана, без права на досрочное освобождение. Его жизнь была закончена. Сириус Блэк и Джеймс Поттер должны были отправиться в Азкабан на четыре года вместе с Петтигрю. Однако в дело вмешались огромные деньги и колоссальное влияние их семей. Рода Блэков и Поттеров, задействовав все свои министерские связи и выплатив баснословные штрафы в казну, сумели выбить для своих сыновей альтернативное наказание. Суд заменил им тюрьму на жесткий домашний арест сроком на восемь лет. Условия этого ареста, прописанные мной лично, были сродни пытке для таких вольнолюбивых парней. На Сириуса и Джеймса были наложены древние министерские узы крови и пространства. Они были заперты в своих родовых домах без права переступать порог. Малейшая попытка выйти за пределы защитного контура, хотя бы на дюйм — активировала встроенные в их тела чары: нарушителя мгновенно, болезненной и грубой трансгрессией вышвыривало прямиком в камеру предварительного заключения Аврората под стражу, откуда дорога вела только в Азкабан. Восемь лет в четырех стенах, без друзей, без полетов на метлах, без возможности увидеть мир — эта золотая клетка сулила им медленное ментальное увядание. Когда последнее заседание завершилось и судейский молоток опустился, я стояла посреди зала суда, глядя на бледного, но глубоко удовлетворенного Северуса Снейпа. Вокруг бушевала толпа, репортеры вспыхивали колдокамерами, а я чувствовала, как внутри меня разливается холодное, торжествующее спокойствие. Я уничтожила их. Я отомстила Блэкам за то, что Белла сделала со мной в Хогвартсе, растоптав их гордость на глазах у всей страны. Я показала своему отцу и мужу, что моя магия и мой ум способны сокрушить даже самого сильного чародея Британии — Дамблдора. Закон, который я привезла из Германии, стал моим идеальным оружием. И это было только начало моего восхождения. После громкого триумфа в суде мое имя гремело по всей магической Британии. Женщина, сокрушившая Дамблдора и выставившая аристократов Блэков и Поттеров беспомощными юнцами, не могла остаться незамеченной. В конце 1979 года, холодным дождливым вечером, Корбан вернулся домой сам не свой. В его глазах впервые за всё время нашего брака читался неподдельный, благоговейный страх передо мной. Наш Повелитель, которого я до этого никогда не видела лично, пожелал встретиться со мной. Мой муж, мой отец, Беллатриса со своим мужем Родольфусом и деверем Рабастаном — все они годами пресмыкались перед Темным Лордом, вымаливая его одобрение. И теперь Лорд сам призывал меня в свои приспешники. Я согласилась без секундного колебания. Но если Корбан и Грегори-старший думали, что я «взялась за ум» и наконец разделила их чистокровный фанатизм, то они были круглыми идиотами. Завершив публичную расправу над Хогвартсом, я просто возвращалась к своей главной, скрытой мести. Вхождение в ближний круг давало мне уникальный, прямой доступ к телам и тайнам тех, кто уничтожил мою жизнь. Папки с компроматами в моей голове требовали новых страниц. Внутренний круг встретил меня настороженно. Беллатриса, едва оправившаяся от старых травм и замужества, смотрела на меня с бешеной, затаенной злобой — её авторитет пошатнулся после того, как я упекла её кузена Сириуса под домашний арест. Рабастан при моем появлении бледнел и нервно сжимал палочку, помня, что я сделала с его репутацией во Франции. Но Темный Лорд был очарован моим ледяным спокойствием и умом. Для него я была идеальным трофеем: женщина, уничтожившая репутацию его главного врага, Дамблдора. Корбан буквально раздувался от гордости. Он посмотрел на меня совершенно новыми глазами. Его «кобыла», которую он запер в Мунго и считал бракованной, теперь была обласкана и оценена самим Повелителем. Муж стал шелковым, предупредительным и начал заваливать меня подарками, искренне веря, что я стала его главным политическим активом. Но моя настоящая игра началась в конце 1980 года. Понимая, что Темный Лорд ведет Британию к кровавому хаосу, в котором правые и виноватые сгорят одинаково, я сделала ход на опережение. Действуя через старые, проверенные каналы в Германии, я вышла на руководство британского Аврората — на людей, которые отчаянно искали зацепки против террористов. Наша первая тайная встреча прошла в заброшенном домике на окраине Лондона. Мракоборцы ждали ловушки, но когда я выложила на стол неопровержимые, юридически чистые улики — адреса тайных складов Пожирателей, схемы их финансирования через Лютный переулок и имена министерских шпионов — они поняли, какого калибра союзник перед ними стоит. Я официально начала работать на Аврорат под глубочайшим прикрытием. Моя беременность вторым ребенком стала идеальной ширмой для этой двойной игры. В конце 1981 года я родила сына. Корбан был на седьмом небе от счастья — у него наконец появился наследник. Из-за этого внимание мужа ко мне стало удушающим, но в то же время оно давало мне абсолютную свободу действий. Пока я сидела в детской, убаюкивая младенца, никто не мог заподозрить, что именно из этого дома улетают невзрачные министерские совы с шифровками для мракоборцев. С каждым днем 1982, 1983 и 1984 годов петля на шее Пожирателей затягивалась всё туже. Их рейды начали проваливаться один за другим. Авроры материализовались на местах их предполагаемых атак за считанные минуты до начала, словно зная поминутное расписание. Темный Лорд рвал и метал. На закрытых собраниях Круциатус сыпался направо и налево. Повелитель понимал, что среди его слуг появилась высокопоставленная крыса, но его паранойя била по кому угодно, только не по мне. На Диану Яксли никто не мог подумать. Во-первых, я была женщиной, а в консервативном понимании Лорда и моих родственников, женщина, только что родившая ребенка, физически не могла вести международный шпионаж. Во-вторых, за моей спиной стояло дело Хогвартса — величайший удар по министерскому союзу. В глазах Лорда я была предана его и идее до мозга костей. Я использовала это слепое пятно мужчин с максимальной жестокостью. Час моей главной, личной расплаты настал в 1985 году. К этому моменту моей старшей дочери, Элизе Ванессе Яксли, исполнилось уже семь лет, а маленькому сыну, Лукасу Фину Яксли, названному в честь единственного мужчины, которого я любила, было четыре года. Мальчик рос удивительно похожим на него — с такими же мягкими чертами лица, и каждый раз, глядя на сына, я напоминала себе, ради чего я просыпаюсь в постели Корбана. Мой отец, Грегори Эйвери-старший, и мой подросший младший брат Грегори-младший оставались фанатиками чистокровного режима. Пытаясь выслужиться перед Лордом за прошлые финансовые провалы, они спланировали жестокую, показательную акцию — ночное нападение и ритуальное убийство зажиточной семьи маглорожденных магов, живших в Кенте. Отец лично хвастался этим планом на семейном ужине у нас в поместье, считая, что за столом сидят только свои. Он не знал, что под его тарелкой лежали чары звукозаписи, разработанные в правовом департаменте Берлина. В ночь нападения отец и брат, облаченные в маски и темные мантии, ворвались в дом маглорожденных. Они ожидали легкой расправы, криков и крови. Но едва мой отец вскинул палочку, чтобы произнести первое непростительное заклятие, стены дома рухнули. Благодаря моим точным координатам и поминутному плану, предоставленному Аврорату, на месте их ждала элитная засада из двух десятков лучших мракоборцев под руководством Аластора Грюма. Моих родственников взяли с поличным, прямо в масках, с поличным оружием в руках. Бой был недолгим. Отец пытался сопротивляться, но его быстро скрутили, а брат трусливо сдался, упав на колени. Судебный процесс над ними я режиссировала из тени, лично передав прокурорам Визенгамота неопровержимые аудиозаписи и документы, доказывающие их вину в многолетнем терроризме. Мой отец и брат получили пожизненные сроки в Азкабане, без права на апелляцию. В день, когда их увозили на ладьях в черную крепость посреди моря, я пришла в камеру предварительного заключения к отцу. Я стояла перед ним — тридцатитрехлетняя, безупречная, в дорогой мантии из драконьей кожи, со шрамом на шее, скрытым бриллиантовым колье. Грегори Эйвери-старший смотрел на меня сквозь решетку со смесью ужаса и понимания. — Это ты… — прохрипел он, цепляясь закостенелыми пальцами за железные прутья. — Ты сдала нас, дрянь… Твой собственный отец, твой брат… За что?! Я наклонилась к нему почти вплотную, и мой тихий, сиплый голос прозвучал в сырой тишине камеры как смертный приговор: — Ты помнишь Лукаса, отец? Помнишь, как ты смеялся в своем кабинете девять лет назад, рассказывая мне, как твои люди замучили его до смерти? Ты сказал тогда, что моя глупая преданность помогла тебе заключить выгодный брак. Так вот, моя преданность помогла мне уничтожить твою жизнь. Ты сгниешь в Азкабане, а твой сын никогда не продолжит твой род. Я стерла имя Эйвери из истории. Я развернулась и пошла прочь по длинному коридору, не слушая его бессильные проклятия и крики. На улице меня ждал экипаж. Впервые за девять лет, подняв глаза к серому лондонскому небу, я почувствовала, что шрам на моей груди больше не горит. Я наконец-то отомстила за своего любимого человека. Лукас мог спать спокойно — те, кто отнял его у меня, были похоронены заживо в каменных мешках Азкабана моей собственной рукой. В конце 1985 года, когда зимний туман окутал поместье Яксли, а мой отец и брат уже обустраивались в своих сырых камерах Азкабана, в мою дверь постучали. На пороге стоял Люциус Малфой. Для всей Британии он был идеальным чистокровным фанатиком, высокомерным павлином и правой рукой Темного Лорда. Но я, благодаря своему положению в Аврорате, знала правду, скрытую от посторонних глаз. Люциус был шпионом, завербованным Аластором Грюмом еще со школьной скамьи. Более того, я знала его самую сокровенную, опасную тайну. Когда-то именно Малфой прислал ко мне измученного Северуса Снейпа, чтобы подать иск против Хогвартса. Истинный фанатик крови никогда не стал бы так отчаянно, рискуя всем, опекать полукровку. Но любящий человек — да. Наша юридическая и шпионская игра сблизила нас, и со временем я узнала, что Люциус и Северус были любовниками с семнадцатилетия последнего. Изломанный, одинокий Снейп нашел в Малфое своего защитника, а Люциус буквально души не чаял в своем мрачном принце подземелий. Их союз был чистым, отчаянным пламенем, горевшим в самом сердце тьмы. Люциус прошел в мою гостиную, шурша дорогой мантией, но его привычная маска превосходства была сорвана. На его бледном лице читался глубокий, подсознательный ужас. — Диана, мы столкнулись с тем, что выходит за рамки обычной магии, — тихо произнес он, и его трость с набалдашником в виде головы змеи едва заметно дрогнула. — Северус узнал. У Темного Лорда есть крестражи. И не один. От этих слов у меня, опытного прокурора, кровь застыла в жилах. Крестражи. Осколки души, запертые в предметах. Это означало, что вся моя выверенная месть, все засады Аврората и планы по уничтожению Пожирателей были бессмысленны. Если мы убьем Тома Реддла или заставим его пасть в бою, он не умрет. Он развоплотится, превратится в призрака, найдет лазейку, выждет десять, двадцать лет и вернется снова, чтобы завершить свой кровавый террор. — Если его тело погибнет, крестражи удержат его в мире живых, — продолжал Люциус, меряя шагами комнату. — Но у Северуса появилась идея. Безумная, пугающая, но единственно верная. Мы не должны позволить ему умереть. Мы должны лишить его возможности умереть, но сделать так, чтобы он больше никогда не смог поднять палочку. Мы превратим Тома Реддла в вампира. Я на мгновение лишилась дара речи, всматриваясь в серые глаза Малфоя. Мой аналитический ум прокурора мгновенно начал просчитывать этот вариант. Вампиризм — это темное, вечное проклятие плоти. Вампиры не стареют, они не могут умереть от болезней или старости, их тела заморожены в одном состоянии. Если Лорд станет вампиром, его биологическая смерть станет практически невозможной. Его крестражи останутся неактивными, ведь сама «оболочка» будет технически жива, но при этом глубоко порочна и зависима. План, который мы детально разрабатывали следующие три месяца вместе с Северусом, требовал ювелирной, чуткой точности. Любая ошибка означала бы мучительную смерть для нас троих и для тех, кого Люциус и я пытались защитить. Кульминация наступила весной 1986 года. Местом действия стало заброшенное крыло старинного замка в Трансильвании, куда Темный Лорд отправился в сопровождении лишь троих доверенных лиц — Корбана, Люциуса и Северуса — для заключения союза с восточноевропейскими темными кланами. Я координировала тыл, подготовив необходимые удерживающие артефакты, изъятые мной когда-то из сейфов отца. Северус совершил невозможное. Используя свое доверие как личного зельевара Лорда, он добавил в его вечерний кубок сложнейший состав — вытяжку из сонного зелья, замаскированную под мощный стимулятор магии, и кровь старейшего вампира, которую Люциус за баснословные деньги достал через свои международные связи. Когда Реддл сделал последний глоток, его палочка выпала из ослабевших пальцев. Величайший темный маг современности рухнул на каменный пол, парализованный и беззащитный. В этот же миг Люциус, преодолевая сковывающий страх, вскинул палочку и наложил на него мощнейшие антитрансгрессионные и блокирующие волю чары. Ворвавшиеся в зал Мракоборцы Грюма запечатали помещение. Трансформация была мучительной и драматичной. Северус сам проводил ритуал обращения, его руки дрожали, когда он вводил проклятую кровь в вены своего повелителя. Люциус стоял рядом, его бледное лицо было мокрым от пота; он не сводил глаз с Северуса, готовый в любую секунду закрыть его своим телом, если Лорд очнется раньше времени. Том Реддл выл от боли, его тело выгибалось дугой, кожа бледнела до синевы, а изо рта прорезались острые, хищные клыки. Великая магия, бурлившая в нем, вступила в конфликт с некротической силой вампиризма, выжигая его способность к классическому колдовству — вампиры не могут полноценно использовать волшебные палочки, их магия становится примитивной, завязанной на кровь и инстинкты. Когда рассвет окрасил замковые окна, на полу лежало существо. Больше не бог, не лидер чистокровных, а новообращенный, обезумевший от голода вампир. Его тайно перевезли в Азкабан, в самую глубокую, изолированную одиночную камеру, вырубленную в скале ниже уровня моря. Стены этой камеры были покрыты древними удерживающими рунами, которые я лично привезла из министерских архивов Германии — эти руны блокировали физическую силу бессмертных существ и поглощали любые эманации темной магии. Мы заперли Тома Реддла в вечной, непроглядной тьме. Чтобы его крестражи никогда не сработали, это тело должно функционировать вечно. Директор тюрьмы и узкий круг посвященных авроров получили строжайшие, пожизненные инструкции: Реддл не должен сдохнуть случайно. Каждую неделю под строжайшим контролем и сквозь защитные решетки ему в специальную кормушку подается строго отмеренная доза донорской крови — ровно столько, чтобы поддерживать его вялое, запертое в вечной тюрьме существование, но не давать ему сил для рывка. Когда всё было кончено, мы с Люциусом и Северусом стояли на вершине башни Азкабана, глядя на бушующие черные волны. Люциус бережно и открыто обнял Снейпа за плечи, и тот впервые на моей памяти уткнулся лбом в его плечо, тяжело и облегченно выдыхая. Они были свободны. Их любовь больше не была заложницей безумного пророка. Я смотрела на море, чувствуя, как холодный ветер шевелит мои светлые волосы. Корбан Яксли дома до сих пор верил, что Лорд просто «исчез на секретном задании», и продолжал гордиться своей идеальной женой. Но Лорд не исчез. Он сидел в сырой дыре под моими ногами, бессмертный, беспомощный и вечный узник моей правовой системы. Месть была завершена. Без единого выстрела, без единой капли пролитой крови невинных, мы заперли саму смерть под замок. На следующий день после того, как Том Реддл был навечно погребен в сырых глубинах Азкабана, магическая Британия проснулась в совершенно иной реальности. Машина Аврората, подпитываемая точными, безупречно структурированными уголовными делами, которые я готовила годами, сорвалась с цепи. Наступила эпоха великой охоты. Больше не было политических компромиссов, залогов или прикрытий знатными именами. Магическое правосудие, разогретое годами страха, превратилось в безжалостный конвейер. Тюрьма Азкабан была переполнена до отказа: крики заключенных глушили стоны дементоров, а судейские залы Визенгамота работали круглыми сутками. Черные маски Пожирателей смерти срывали со всех поголовно — от безвестных наемников и рядовых боевиков до элиты ближнего круга. Антонин Долохов, Теодор Нотт, Вальбурга Блэк — все те, кто веками считал себя неприкасаемыми столпами общества, один за другим отправлялись на скамью подсудимых. Суды были стремительными, агрессивными и беспощадными. Мое немецкое прокурорское прошлое требовало абсолютной ликвидации угрозы, и Аврорат следовал этому принципу до конца. Для Беллатрисы, Родольфуса и Рабастана Лестрейнджей пощады не существовало. Их преступления, зафиксированные в моих отчетах с точностью до минуты, не оставляли шансов для защиты. Белла встретила свой приговор с безумным, захлебывающимся хохотом, выкрикивая проклятия в адрес судей и ища глазами своего Повелителя, который, как она верила, вот-вот придет и спасет её. Она не знала, что её «бог» в этот самый момент скулил от голода в кандалах под уровнем моря. Беллу казнили вместе с мужем и деверем. Когда поцелуй дементора или карающее заклинание министерских палачей прервало их жизни, я не почувствовала ничего, кроме глубокого, гигиенического удовлетворения. Смерть этой троицы окончательно закрыла счет за ту пятницу в кабинете трансфигурации Хогвартса. Мой муж, Корбан Яксли, тоже не избежал этой участи. Я лично передала Грюму ордер на его арест, подписанный высшим судейским комитетом. Когда авроры ворвались в наше поместье, Корбан посмотрел на меня с диким, непонимающим отчаянием — он до последнего верил, что его идеальная, умная жена, получившая одобрение Лорда, сможет защитить семью. Я лишь холодно проводила его взглядом, когда на его запястьях защелкнулись антимагические кандалы. К концу 1987 года магический мир начал стремительно исцеляться. Семнадцать лет непрекращающегося ужаса, ночных налетов и смертей постепенно стирались из памяти людей, уступая место долгожданному, мирному покою. Улицы Косого переулка снова заполнились смехом, а Министерство магии праздновало абсолютную победу закона. Утром в один из туманных сентябрьских дней 1987 года на мой рабочий стол в Министерстве лег официальный пергамент с черной печатью Азкабана. Корбан Яксли скончался в своей камере, не выдержав и двух лет сурового тюремного режима, сырости и ментального давления. Его сердце просто остановилось. Я медленно перечитала строчки рапорта. В свои тридцать четыре года я официально стала вдовой. Магические брачные узы, которые одиннадцать лет назад сковали меня с этим человеком раскаленной проволокой, с легким, почти неощутимым звоном лопнули в моих венах. Я была окончательно свободна. Свободна от мужа-мучителя, свободна от тирании отца, свободна от призраков прошлого. На моих руках оставались двое прекрасных детей: девятилетняя Элиза Ванесса и шестилетний Лукас Фин, которые больше никогда не узнают, что такое чистокровный фанатизм. Откинувшись на спинку кресла, я посмотрела в окно на оживленный Лондон и впервые за долгие годы вздохнула полной грудью. Моя война была окончена, и я вышла из неё абсолютным победителем.