23

— Давай знакомиться, меня зовут Бенджамин Престон. Я психолог. Мы будем встречаться с тобой пару раз в неделю на индивидуальном сеансе. Слова повисли в застоявшемся воздухе, словно их произнесли не для живого человека, а для стены. Душно. В кабинете нечем дышать. Стук настенных часов бил по ушам в давящей тишине. Каждый «тик» отдавался в висках. Он сидел спиной к двери. Некомфортно. По спине пробегал холодок от осознания уязвимости: не видно, есть ли кто-то сзади. Ощущение западни становилось все отчетливее. Мужчина перед ним лениво почесал подбородок. Ногти оставили красноватые полосы на бледной коже. Он поморщился и перевел вялый взгляд на документы, лежащие у него на коленях. Папка была потертой, с выцветшими уголками. — А тебя как зовут? — сухо спросил мужчина, даже не поворачивая головы. Голос звучал приглушенно. Запах его резкого одеколона душил - смесь мускуса, цитруса и спирта, который, казалось, въедался в слизистую. Ощущение было такое, будто он вылил на себя весь флакон, пытаясь перебить запах хлорки, но добился лишь тошнотворной духоты. — У вас написано, — ответил посетитель, чувствуя, как кожа кресла неприятно липнет к спине сквозь тонкую ткань рубашки. Обивка была старая, скользкая, с продавленными подлокотниками. — Когда люди знакомятся, они называют друг другу имена, — назидательно, с легкой усмешкой произнес психолог. Он медленно открыл папку, так же лениво пролистывая страницы, не глядя на собеседника. Свободной рукой покрутил кистью в воздухе, разминая сустав. В тишине кабинета раздался отчетливый, хрустящий звук. — Вы и так знаете, как меня зовут, — с нажимом, с нахмуренными бровями бросил посетитель. Он сжал подлокотники, побелевшие костяшки выдавали напряжение. — Так дело не пойдет, — вяло ответил Бенджамин, по-прежнему не поднимая глаз. — Если ты будешь настроен агрессивно, мы не сможем добиться успехов в твоем лечении. Слова лились механически, как заученная мантра, лишенная всякого участия. За весь их диалог он ни разу не поднял взгляда на того, кто сидел напротив. Ни одного живого, человеческого жеста. — Ты же хочешь излечиться? Вопрос повис в воздухе. За дверью послышались приглушенные разговоры. Где-то далеко хлопнула тяжелая дверь, и эхо прокатилось по коридору. — Да. — Отлично, — наконец произнес психолог. Впервые за всю беседу мистер Престон поднял на него взгляд. В глазах читалось безразличие. — Так как тебя зовут? — Занка, — выдохнул тот, опуская плечи. — Приятно познакомиться, Занка, — ни одной эмоции на лице психолога. Губы шевельнулись, как у куклы. — Ну что ж, — на выдохе сказал мистер Престон, откинув документы на столик. Те упали с глухим шлепком, и одна бумага соскользнула на пол, но он даже не взглянул на нее. — Расписание тебе выдадут чуть позже. За дверью ждет медбрат, он проведет экскурсию. Зайди после в шестой кабинет к врачу. Можешь быть свободен. «Свободен». Это слово в таких стенах звучало как издевательство. Занка кивнул. Он медленно поднялся с липкого кресла, чувствуя, как затекли ноги, и пошел к двери. Ни прощания, ни взгляда в ответ, ничего. Он просто вышел из душного кабинета, тихо притворил за собой дверь и, остановившись в коридоре, с силой оттянул пальцем воротник рубашки от шеи. Влажная ткань прилипла к коже. Глоток прохладного, не спертого воздуха обжег легкие. Стало чуть легче дышать. Занка медленно брёл по линолеуму, прислушиваясь к эху собственных шагов, когда сзади раздался звонкий, неожиданно живой голос. — Привет, ты же новенький? Занка вздрогнул и обернулся. Его окликнул парень примерно одного возраста с ним. Тёмные, коротко стриженные волосы, ясные глаза без той мутной поволоки, которую Занка привык видеть у себя в зеркале. Одет просто, даже по-домашнему: мягкий серый свитер крупной вязки, потёртые синие джинсы и разношенные кеды. Он выглядел как человек, который спит по ночам, ест три раза в день и не просыпается в холодном поту. — Да, — тихо ответил Занка, машинально поправляя рукав рубашки. — Я Питер, а ты? — парень протянул руку — открыто, без колебаний и улыбнулся. Первая живая улыбка за всё время пребывания в этом заведении. — Занка, — он пожал протянутую ладонь. Рука у Питера оказалась тёплой и сухой, с крепким рукопожатием. — Ты не похож на медбрата, — осторожно заметил Занка, бросив взгляд на его одежду. — Я волонтёр, — пояснил Питер, отпуская его руку и делая шаг вперёд, приглашая следовать за ним. — Но много помогаю тут, и сотрудники в шутку называют меня и других волонтёров медицинским персоналом. — Тебе же не платят за это, зачем? — спросил Занка, искоса разглядывая профиль нового знакомого. Свет из коридорного окна падал на его лицо, подчёркивая умиротворённое выражение. — Хочу помогать братьям по несчастью, — просто ответил Питер, не замедляя шага. — Я сам раньше принимал. Чист уже два года. Занка запнулся на ровном месте, едва не споткнувшись о стык линолеума. Два года. — А это нормально, что врачам как будто плевать на тебя? — голос Занки прозвучал тише, чем хотелось бы, почти шёпотом, будто он боялся, что стены услышат и пожалуются. Он всё ещё двигался вперёд, но плечи его напряглись, пальцы сжались в кулаки в карманах брюк. Питер на секунду замер, потом глубоко вздохнул. — Знаешь, за свою жизнь я понял одно, — сказал он, глядя прямо перед собой на длинный, уходящий вдаль коридор. — Мало кому есть дело до наркоманов. Занка почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Я даже не знаю, что ответить, — выдохнул Занка, и голос его сел. Он провёл ладонью по лицу. Питер похлопал его по-дружески плечу. — Ладно, возможно, я лишнего сказанул, — мягко произнёс он, замедляя шаг. — Но ты не подумай, тут есть хорошие врачи, которым не всё равно. Есть, конечно, и такие, как этот, — он кивнул в сторону кабинета, от которого они отошли. Занка молча кивнул, впитывая каждое слово. — Какова… — начал он и замолчал, подбирая слова. В горле пересохло. — Какова вообще вероятность бросить? Они как раз дошли до лестничного пролёта. Питер опёрся на металлические перила, с облупившейся белой краской и посмотрел на Занку прямо, без уловок. — Всё индивидуально, — сказал он спокойно, без фальшивого оптимизма. — Тут, конечно, не премиальный уровень, обои кое-где отклеиваются, а душ то холодный, то горячий. Но помогут чем смогут. Если сам захочешь помочь себе. Они спустились на первый этаж и вышли в главный зал. Высокие потолки, выцветшие жалюзи на окнах, у стен несколько пластиковых кресел с продавленными сиденьями. В углу стоял кулер с водой, и кто-то из пациентов, лысоватый мужчина лет сорока, наливал себе стакан. Откуда-то издалека доносился приглушённый звук телевизора. Питер встал у большого окна, пропускавшего тусклый дневной свет, и жестом пригласил Занку подойти. — Значит, смотри, — начал он, опираясь спиной о подоконник. — Тут особого разделения нет. В палату ты сможешь попасть с кем угодно, хоть с алкоголиками, хоть с героиновыми. Единственное исключение: девушки с девушками, парни с парнями. Вопросы безопасности и всё такое, — он пожал плечами. — На территории есть два корпуса. Наркология – это мы с тобой сейчас где находимся и психушка. Вон то здание из трёх этажей, — Питер вытянул руку и указал пальцем на окно, в которое они оба повернулись. За стеклом открывался серый больничный двор: чахлые кусты сирени, асфальт в трещинах, и в отдалении стояло мрачное строение из красного кирпича с тёмными стёклами. — Там постоянно что-то происходит, — голос Питера понизился на полтона. — Не советую близко подходить. Занка проследил за его пальцем. Что-то в облике того здания заставило его поёжиться, возможно, решётки на окнах. Питер отошёл от окна, взъерошил короткие волосы и продолжил, теперь жестикулируя руками, обводя пространство зала: — На первом этаже у нас столовая, кормят три раза в день, по расписанию, не жди кулинарных изысков, но есть можно. Дежурный кабинет, там всегда кто-то сидит из персонала, если что-то случилось, стучись туда. Душевые, — он кивнул в сторону правого крыла, — общие, с 8 утра до 10 вечера. А также детокс-палата, там самые тяжёлые первые дни отходят. — Питер сделал паузу, посмотрев на Занку оценивающе, но без жалости. — Ну и обычные палаты. Туалет, — добавил он чуть тише, — на каждом этаже есть. В правом торце коридора. Рекомендую проверять наличие бумаги заранее. Это местная традиция. Занка слушал, впитывая информацию, как губка. Он машинально кивнул, повторяя про себя расположение помещений: столовая, дежурка, душевые, детокс. Палаты. Туалет на каждом этаже. — Сейчас я отведу тебя к лечащему врачу, — подытожил Питер, легонько коснувшись локтя Занки, направляя его в сторону длинного коридора налево. — Он тебе всё назначит. Анализы, капельницы, может, таблетки. Занка снова благодарно кивнул. Внутри него, там, где несколько часов назад была только пустота и глухая обречённость, начала разгораться крошечная искра. Они пошли по коридору, и шаги их звучали в унисон. — Ты не бойся, он мужик хороший. Много кому помог, — тихо сказал Питер, когда они остановились у темной деревянной двери с потёртой табличкой «Доктор Карл Стерлинг. Врач-нарколог». В коридоре пахло хлоркой и чем-то лекарственным, резким, йодом, что ли. Где-то вдалеке мерно гудел старый кондиционер. Занка перевёл дыхание, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Рука слегка дрожала, когда он поднял её, чтобы постучать. Три коротких, отрывистых стука. — Войдите, — раздался из-за двери низкий, уставший, но не злой голос. Занка толкнул дверь, вошёл и машинально прикрыл её за собой. Кабинет не обладал роскошью. Стены выкрашены в бледно-салатовый, такой же, как во всём корпусе, оттенок, который ни черта не успокаивает. Но в целом здесь выглядело неплохо: на подоконнике стоял живой фикус в горшке, на столе аккуратной стопкой лежали медицинские карты, рядом поблёскивал металлический лоток с какими-то инструментами. Пахло здесь иначе, чем в коридоре, старыми книгами и кофе. Шторы на окне были задёрнуты не до конца, и сквозь щель пробивался тусклый серый свет. В кожаном кресле за массивным письменным столом сидел мужчина лет пятидесяти в аккуратных очках с тонкой золотистой оправой. Лицо его было усталым под глазами залегли мешки, в русых волосах виднелась седина, но глаза, увеличенные стёклами очков, смотрели внимательно и без той пустоты, что Занка видел у психолога. Рядом с врачом, чуть поодаль, стояла медсестра. Молодая женщина в накрахмаленном белом халате и шапочке, которая держала в руках какой-то планшет. Она мельком глянула на вошедшего и тут же опустила глаза, делая вид, что заполняет бумаги. — Проходи, присаживайся, — доктор Стерлинг жестом указал на стул напротив. Занка молча шагнул вперёд. Под ногами скрипнула половица. Стул оказался жёстким, с деревянным сиденьем, и Занка опустился на него осторожно, чувствуя каждой клеткой тела, как неуютно здесь сидеть. Спина напряглась, колени сами собой сжались вместе. Он не знал, куда деть руки, и положил их на колени, сцепив пальцы в замок. Пальцы были холодными и влажными от пота. — Извини, что сначала пришлось тебя отправить к психологу, а не ко мне, — доктор Стерлинг виновато развёл руками, отодвигая в сторону стопку бумаг. — Очень занят был. Приём, потом обход, потом ещё внезапный случай. — Он вздохнул, снял очки, протёр их краем халата и надел снова. — Меня зовут доктор Карл Стерлинг, нарколог. А ты… — Занка, — голос прозвучал хрипло, будто он не пил сутки. — Занка, да, вижу, — кивнул врач и взял со стола папку, на которой чёрным маркером были выведены имя и фамилия. Он открыл её, провёл пальцем по страницам, шелестя бумагой, и вдруг нахмурился, сдвинув брови к переносице так, что на лбу пролегла глубокая морщина. — Тут только копии твоих документов, — сказал он, перелистывая дальше. — Когда придут результаты анализов? Занка моргнул, чувствуя, как в груди разливается противная тревога. Он непонимающе уставился на папку, словно надеялся увидеть сквозь картон то, чего там не было. — Анализы? — переспросил он, и голос сорвался на полуслове, став выше. — Я ничего не сдавал, только приехал. — Он неловко потёр шею. Доктор Стерлинг поднял глаза от папки. Взгляд его стал строже, но не злым, скорее озадаченным. — Как ты вообще без анализов сюда поступил? — спросил он, откладывая папку в сторону и беря со стола шариковую ручку. — Я не знаю, — честно ответил Занка, пожав плечами. Он чувствовал себя маленьким, глупым мальчишкой, которого вызвали к доске, а он не выучил урок. — Меня просто привезли родители. Сказали лечиться. Подписали какие-то бумаги. Я не смотрел что. Он опустил глаза, разглядывая пол. Медсестра за спиной врача тихонько переступила с ноги на ногу, и её белые туфли тихо скрипнули. — Ладно, — доктор Стерлинг протяжно вздохнул так, будто ему самому было тяжело от всего этого. — Давай тогда с тобой немного поговорим. — Он откинулся на спинку кресла, и то жалобно скрипнуло. Ручка замерла над блокнотом. — Что принимал? Слова ударили наотмашь, хотя Занка ждал этого вопроса, но всё равно стало тошно. Он опустил голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. Смотреть в глаза доктору не было сил. — Феназепам, — промямлил он. — Как долго? — доктор Стерлинг уже делал пометки. Ручка быстро скользила по бумаге, оставляя за собой синие линии. — Больше полугода, — тихо ответил Занка. Голос стал тоньше, почти детским. С каждым словом стыд поднимался всё выше, заливая лицо жаром. Он чувствовал, как горят уши. — Последний приём? — вопрос прозвучал ровно, без осуждения. Но Занке всё равно казалось, что его сейчас будут ругать. — Вчера… — выдохнул он, сжимая пальцы на коленях так сильно, что побелели костяшки. — Понятно, — доктор вздохнул. Он посмотрел на Занку долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой. — Тебе же всего двадцать лет, зачем жизнь себе ломаешь? — Так получилось, — выдавил Занка, и этот ответ показался ему самому жалким, ничего не объясняющим. Он пожал плечами, не поднимая головы. Стыд пробрал всё тело. Хотелось провалиться сквозь стул, сквозь пол, сквозь землю, куда угодно, лишь бы не сидеть здесь под этим светом, под этим взглядом. — Все вы так говорите, — тихо сказал доктор Стерлинг, и в голосе его не было злости. Он взял ручку вновь. — Как часто принимал? — В последнее время почти каждый день, — Занка услышал свой голос как будто со стороны. — Ясно, — доктор кивнул, сделал ещё одну пометку, и отложил ручку. Повернулся к медсестре, которая всё это время молча стояла у стены, и та кивнула ему, тоже что-то записав в своём планшете. — На детоксикацию пока положить тебя не можем, — произнёс доктор Стерлинг, обращаясь снова к Занке. — Все места заняты. Будем делать в обычной палате. Занка поднял глаза. В обычной палате. Он слышал про детокс, ту самую палату, где лежат самые тяжёлые, под капельницами, с круглосуточным наблюдением. Ему сказали, что туда нельзя. Он не знал, радоваться этому или бояться. Доктор тем временем порылся в ящике стола, достал оттуда несколько бланков. — Сегодня возьмём у тебя основные анализы: кровь из вены, мочу, кардиограмму, — перечислил он, раскладывая бланки на столе веером. — Остальные позже. Нам главное выяснить, насколько сильно препарат оказал влияние на организм и есть ли у тебя какие-либо противопоказания. Печень, почки, сердце, всё это под ударом после феназепама. Он поднял глаза и посмотрел на Занку поверх очков строго, но не жестоко. — Ты готов к этому? — спросил он просто, без лишних сантиментов. — К тому, что будет нелегко. Лечение будет долгим и мало приятным. Занка сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. — Готов, — прошептал он. Доктор Стерлинг кивнул, и в уголках его усталых глаз промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Тогда начнём, — сказал он, поворачиваясь к медсестре. — Лида, подготовь всё для забора крови. И скажи санитарке, чтобы постелили в двадцать третьей палате. Свободная койка у окна вроде была. Медсестра кивнула и бесшумно выскользнула из кабинета, притворив за собой дверь. В коридоре снова загудел холодильник. —----- Палата представляла собой небольшое, квадратное помещение с четырьмя койками, застеленными одинаковыми белыми одеялами. Над каждой кроватью висели на верёвочках бумажки. На них торопливым, почти нечитаемым почерком были выведены фамилии, имена, даты рождения и мелкие примечания для врачей: «аллергия на пенициллин», «буйный», «ночные кошмары». Между кроватями стояли узкие деревянные тумбочки, которые открывались с противным, дребезжащим скрипом. В углу у двери притулилась раковина из нержавейки, с капающим краном. Над раковиной висело мутное зеркальце. Окно в палате было одно, широкое, но с толстой решёткой снаружи. Сквозь стекло пробивался тусклый свет, но радости он не приносил: за окном был всё тот же унылый больничный двор с чахлыми кустами и асфальтом в трещинах. — Вот твоя кровать, располагайся, — указала медсестра на дальнюю койку у окна. Она жестом указала на тумбочку. — Временное расписание. Занка коротко поблагодарил её, скорее рефлекторно, чем искренне. Медсестра кивнула и вышла, даже не оглянувшись. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Занка разжал пальцы, в ладони лежал маленький комочек ваты, пропитанный кровью. Он бросил его в урну, стоявшую у раковины: жестяное ведро с педалью, которое издало глухой металлический звук. Потом поставил свою сумку на пол, старый рюкзак, который мать застегнула на все молнии, словно провожала в армию и начал складывать вещи в тумбочку. Занка выпрямился, закрыл дверцу тумбочки и сел на кровать. Матрас с торчащими пружинами, накрытый клеенкой, прогнулся под ним. Он провёл ладонью по одеялу жёсткое, синтетическое, с катышками. Пахло от него хлоркой. Он поднял глаза и стал рассматривать зелёно-белые стены. Кое-где виднелись тёмные пятна, то ли от сырости, то ли от того, что кто-то бился головой. Где-то в углу, у батареи, была выцарапана надпись: «Свобода или смерть» — и ниже, другой рукой: «Лучше смерть». Фантастика. Занка попытался свыкнуться с мыслью, что следующие несколько месяцев проведёт в этих стенах. По своей вине. Только по своей. Мысль билась где-то в затылке ноющей болью. Он перевёл взгляд на тумбочку. На ней лежала аккуратно бумажка – расписание, оставленное медсестрой. Он протянул руку и взял её. Листок оказался вырванным из обычной тетради в клетку, с неровными краями. 07:30 — Подъём (процедуры) 08:00 — Завтрак 09:00 — Утренний обход 10:00 — Групповая терапия 13:00 — Обед 15:00 — Свободное время 17:00 — Ужин 19:00 — Индивидуальная терапия 21:00 — Вечерний обход 22:00 — Отбой Сегодня ничего, кроме ужина, у него не запланировано. «Свободное время» начиналось прямо сейчас. Занка положил расписание обратно, провёл рукой по лицу. В какую же жопу он себя загнал. Он ещё несколько минут тупил в стену, смотрел в одну точку, на трещину, которая ползла от окна к потолку. Пальцы бессознательно гладили край одеяла. В голове было пусто и гулко. Тишину нарушало только капанье воды из крана. Кап, кап, кап. А потом за дверью послышались голоса. Сначала неразборчивое бормотание, а потом грубый, раскатистый бас, от которого, казалось, вибрировали стёкла в окне. Тяжелые шаги, в перемешку с шарканьем приближались. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в палату ввалились трое мужчин. Первый – широкоплечий, с мятым серым свитером, на котором красовалось жирное пятно то ли от борща, то ли от чего похуже. Его лицо было осунувшимся, с глубокими морщинами вокруг глаз. Жесткая, темная щетина покрывала чуть обвисшую челюсть. Волосы, когда-то чёрные, а теперь с обильной проседью, торчали в разные стороны. Он шёл, чуть ссутулившись, держа руки в карманах штанов, и его низкий, пробитый голос гремел на всю палату. — Я так заебался, не могу больше слушать о пиздостраданиях Тима! Он махнул свободной рукой, и запах перегара, смешанного с потом и дешёвым табаком долетел до Занки даже с порога. — Да ладно тебе, — отозвался второй, шагая следом. — Групповая терапия на то и создана, чтобы делиться всем этим дерьмом. Второй был моложе, лет тридцать, не больше. Высокий с бледной кожей, на которой проступала синеватая сетка вен. Блондин, волосы выцвели до соломенного оттенка и свисали на глаза прядями. Одет он был в застиранную футболку с надписью, которую уже невозможно было прочитать, и спортивные штаны на резинке. Он тоже говорил басом, но более мягким и на губах его играла какая-то кривоватая усмешка. Он нёс в руке пластиковый стаканчик с мутной водой и время от времени отхлёбывал из него маленькими глотками. — Да, да, — с сарказмом ответил первый, даже не обернувшись. — Но не каждый же раз рассказывать про тупую телку, которая ушла с его пиздюком. Кому не похуй, какие у неё были любимые цветы? — Тюльпаны, — равнодушно бросил блондин, пожав плечами. — Да всем насрать! — рявкнул первый и остановился посреди палаты, почёсывая затылок. — Когда его уже выпишут? — Не знаю, — блондин перевёл взгляд на третьего, который до этого молча шёл сзади. — Джаб, не помнишь, когда он заехал? Третий оказался совсем молодым, примерно ровесником Занки, может, на год-два старше. Смуглая кожа, выдавала южное происхождение. Толстые дреды, небрежно собранные в низкий хвост. Он был в широкой чёрной майке с черепом, которую украшали многочисленные пятна и мешковатых спортивных штанах, собранных на щиколотках. Руки его были плотно забиты татуировками: драконы, черепа, какие-то непонятные иероглифы, цветы. В мочке левого уха красовалась чёрная серьга, и она блеснула в тусклом свете палаты, когда он повернул голову. Но самое удивительное голос. Когда он открыл рот, Занка ожидал услышать тот же пропитый, сломленный хрип, что и у первых двух. Но нет. Он оказался чистым, низким, но без той надорванности, которая бывает у людей, промывающих горло спиртом. Он звучал почти нормально если не считать лёгкой, едва уловимой усталости на выдохе. — Я вам что, регистратура? — ответил он беззлобно. Фиолетовые глаза, с прищуром скользнули по палате равнодушно-усталым взглядом. — Спросите кого другого, мне на алкашей плевать. Первые двое уже собирались что-то ответить, когда их взгляды упали на дальнюю койку. На Занку, который сидел, сжавшись, на краю матраса, сложив руки на коленях, как первоклассник на линейке. Они резко остановились. В палате вдруг стало тихо, так тихо, что снова слышно, как капает вода из крана и поверхностное дыхание самого Занки, которое он пытался унять, сжимая пальцы в кулаки. — О, молодняк заехал, — сказал первый, тот самый мужчина с щетиной и мятой футболкой. Его пропитый, низкий бас разнёсся по палате, отражаясь от голых стен. Он усмехнулся, обнажив жёлтые, неровные зубы, и сделал шаг вперёд, разглядывая Занку так, будто тот был экспонатом в музее. — Кем будешь, шкет? Занка не успел ответить, даже не успел понять, что означает это странное слово. Гаретт (кажется, так его назвал блондин) двинулся к койке тяжёлой походкой, от которой, казалось, пол начинал вибрировать. Он плюхнулся без предупреждения рядом с Занкой на кровать. Матрас прогнулся под его весом, пружины жалобно скрипнули, и Занку подбросило чуть вверх. От неожиданности его тело дёрнулось, плечи вжались в шею, руки рефлекторно схватились за край кровати. Гаретт даже не заметил его реакции. Или заметил, но ему было всё равно. Он тяжело откинулся на одеяло, продавив его своей массой, и с размаху положил свою увесистую руку на плечо Занки. Толстые пальцы с грязными ногтями сжались с амплитудой, которая была где-то между дружеским похлопыванием и захватом. А потом ударил запах. Пот, смешанный с табаком и ещё чем-то неуловимо лекарственным. Он ударил в ноздри Занки, заполнил носоглотку, подкатил к горлу тошнотворным комом, заставив зажмуриться. Веки задрожали, под ними защипало. — Гаретт, не наседай на него, — раздался голос блондина. Он стоял у своей койки, опираясь на спинку, и смотрел на товарища с лёгким неодобрением. В его руке всё ещё был тот самый пластиковый стаканчик, и он крутил его между пальцев, заставляя мутную воду плескаться из стороны в сторону. — Парень только заехал. Дай ему хотя бы минуту, чтобы понять, где он. — Где я наседаю? — Гаретт повернул голову к другому мужчине, и в его красноватых, с лопнувшими капиллярами глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Просто знакомлюсь. — Он снова перевёл взгляд на Занку и встряхнул его за плечи так, что голова мотнулась вперёд-назад, а зубы клацнули друг о друга. — Да? Занка открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусироваться. Плечо горело от чужого прикосновения. Он хотел отодвинуться, но кровать была маленькой, а Гаретт занимал на ней почти всё пространство. — Прости его, — вздохнул блондин и сделал маленький глоток из стаканчика. — Он просто старый, одинокий алкоголик. Социальных границ не выучил, да и в детстве его, наверное, медведи воспитывали. — Сам ты медведь, — беззлобно огрызнулся Гаретт, но руку с плеча Занки пока не убрал. — Давай знакомиться, — продолжил блондин, будто ничего и не случилось. Он поставил стаканчик на тумбочку, вытер рот тыльной стороной ладони и слегка кивнул. — Я Кол. Этот мужик без манер - Гаретт. — Он указал кивком головы в сторону стены, где на своей койке сидел третий парень. — А там Джаббер. Джаббер сидел, откинувшись на подушку, и делал вид, будто ему совершенно неинтересно всё происходящее. Одна нога была согнута в колене, другая вытянута во всю длину кровати. Татуированные руки лежали на животе, пальцы сплетены в замок. Он смотрел в потолок на ту самую трещину, которую Занка разглядывал несколько минут назад, но краем глаза всё же поглядывал в их сторону. Его лицо оставалось бесстрастным. — А ты? — спросил Кол, и его взгляд остановился на лице Занки. — Занка, — чуть напряжённо ответил он. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, и он прочистил горло, надеясь, что никто не заметил этой слабости. — Занка, — повторил Кол, пробуя имя на вкус. — Необычное. Короткое. Я запомню. — Ну, Занка, — Гаретт наконец убрал руку с его плеча, и Занка почувствовал, как кожа облегчённо вздохнула под футболкой. — Рассказывай, как сюда попал. Он подался корпусом вперёд, опираясь локтями на колени, и уставился на Занку в упор с тяжелым, давящим взглядом. Занке стало неловко. Липко. — Я… это… — он мешкался, подбирая слова. Сам не знал почему. Язык прилипал к нёбу, мысли путались. Одно дело рассказывать врачам. Там официально, сухо, по делу. Они задают вопросы, ты отвечаешь. А здесь? Здесь какие-то случайные люди, с которыми ему придется провести ещё несколько месяцев в одной палате. Спать в трёх метрах друг от друга. Слышать, как они дышат ночью. Делать вид, что всё нормально. — Да не стесняйся, — подбадривающе сказал Кол, и в его голосе чувствовалась странная теплота. — Мы все тут не без греха. У каждого своя история, свой способ сломать себе жизнь. Кто-то выбрал водку, кто-то иглу. А кто-то, — он бросил быстрый взгляд в сторону Джаббера, — кто-то вообще не понял, что выбирал. — Я начал принимать, — скомкано, почти шёпотом ответил Занка. — Да понятно, что не бухать, — хмыкнул Гаретт, почесал щетинистую щеку ногтем, и раздался сухой, царапающий звук. — По тебе видно, что ты не из наших, а из тех, — он кивнул куда-то в сторону той койки, где сидел Джаббер, и его подбородок дёрнулся в характерном жесте: «вон, мол, они». — Вы, молодняк, не успеваете спиться, — добавил Гаретт, и в его голосе прозвучало что-то похожее на философскую грусть. — Сразу к тяжёлому тянетесь. Сразу в омут с головой. А водка она для нас, старых пердунов. Она долго убивает. Даёт время подумать. — Так на чём сидел? — спросил Кол, присаживаясь на свою койку. Кровать жалобно скрипнула под его лёгким телом. Он был высок, но узок в плечах, костляв. Кол сложил руки на коленях и склонил голову к плечу, приготовившись слушать. Занка выдохнул. Название само слетело с губ. — Феназепам. — Ну таких к нам еще не селили, — протянул Гаретт, почесав затылок. Его толстые пальцы зарылись в грязноватые волосы, и он поморщился. — Что скажешь, Джаб? Джаббер наконец оторвал свой взгляд от трещины на потолке. Делал он это медленно, нехотя. Голова повернулась на несколько градусов, дреды качнулись. Его фиолетовые глаза скользнули по фигуре Занки с головы до ног, как сканер, считывающий штрих-код. Этот взгляд был тяжёлым, оценивающим. Потом Джаббер громко, демонстративно вздохнул. В этом вздохе было столько разочарования, сколько обычно люди тратят на новости о конце скидок в местном магазине. — Придется забыть про нормальный сон, — произнёс он с ленцой, откидываясь на подушку и закладывая руки за голову. Татуированные бицепсы напряглись, обнажая рисунок. — Если его не отправят на детокс. А судя потому, что он здесь, — он кивнул в сторону Занки, даже не глядя на него, — там мест нет. — И что это значит? — нахмурился Гаретт, его лоб собрался в глубокие, неровные складки. — Его ломать будет? Он произнёс эти слова с такой интонацией, будто речь шла о погоде: «Дождь будет?», но в глазах его мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты тут не первый раз, — Джаббер лениво приподнял бровь. — На групповых должен был слышать про ломку от колёс. — Я ебал их нытьё слушать, — отмахнулся Гаретт, как от надоедливой мухи. Он скрестил руки на груди, отчего его широкая, мятая футболка натянулась, обрисовывая обвисшие мышцы. — Просто скажи, что сложного. Джаббер театрально закатил глаза. Было видно, что вопрос Гаретта вызывает у него физическое страдание. — Его скоро начнёт трясти как болванчика, — сказал Джаббер, так будто объясняет отсталым ученикам прописные истины. Он начал загибать длинные пальцы с наколками. — Будет блевать. Галюны. Спать перестанет. Если не будут колоть чем надо, заебёт в первую же ночь. Джаббер обречённо вздохнул и уронил руки на одеяло. Его лицо приняло выражение вселенской усталости и разочарованности. — Только вылечили насморк Кола, и он перестал храпеть, — Джаббер бросил косой взгляд на блондина, который в ответ только пожал плечами. — А теперь этот спать не даст. — Он ткнул пальцем в сторону Занки, не глядя. — Заебало. Тишина на секунду повисла в палате. Слышно было, как где-то далеко за стеной заунывно гудит труба отопления. Занка сидел на кровати, сжав кулаки в карманах штанов, чтобы никто не видел. Внутри него что-то щёлкнуло, тот самый предохранитель, который обычно плавится в момент, когда обида перерастает в злость. Он не был конфликтным по натуре. Никогда не лез в драку первым, в школе избегал шпаны, предпочитал отсидеться в библиотеке. Но вспыльчивым был вполне, та самая черта, которую он ненавидел в себе и которая иногда вылезала в самый неподходящий момент. — Какие-то проблемы? — спросил Занка, и голос его стал ниже, твёрже. Он поднял голову, посмотрел прямо на Джаббера. Внутри разлился пульсирующий жар. Джаббер даже не повернул головы. Он продолжал смотреть в потолок, но уголок его губ дёрнулся, то ли в усмешке, то ли от того, что он почувствовал вызов. — Да, — лениво ответил он, выделяя «да» так, будто объяснял ребёнку, что дважды два будет четыре. — Нарушение моего покоя. — Это абсолютно нормально, — отрезал Занка. — Без этого не бросишь. Джаббер рассмеялся. Это не был смех удивлённого или повеселевшего человека. Это был циничный, с надрывом, горький смех. Голова его откинулась на подушку, дреды разметались по серой наволочке, и из горла вырвалось несколько каркающих, хриплых звуков. Глаза оставались холодными. Занка напрягся. Вся его спина вытянулась в струну, челюсть сжалась. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу. Этот смех бил по нему, как пощёчины. — Бросить? — повторил Джаббер, когда приступ смеха пошёл на спад. Само это слово, кажется, вызывало у него приступ неконтролируемого веселья. — Бывших наркоманов не бывает, — произнёс он, и голос его стал вдруг серьёзным, пророческим. — Тебе в жизни не слезть с этого дерьма. Он посмотрел на Занку в упор, в первый раз за весь разговор. В его глазах не было злобы. Там была странная смесь жалости и превосходства. — Самый умный, типа? — Занка прищурился. Голос его стал тише, но от этого только страшнее. — А то, — самодовольно улыбнулся Джаббер. Улыбка обнажила ряд ровных, белых ,неожиданно ухоженных, зубов. Он выпрямился на кровати, опёрся локтями на колени и подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Поверь мне, — сказал он, и каждое слово было отточено, как лезвие. — Я видел всех этих уродов, готовых мать родную продать за дозу. Всех идиотов, что на следующий день после выхода отсюда идут упарываться. Это бессмысленно. Он произнёс «бессмысленно» так, будто ставил точку в споре, который вёл сам с собой уже много лет. В его тоне не было сомнений. — А ты тогда что здесь забыл? — с нажимом спросил Занка. Теперь он тоже подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до двух метров. Глаза в глаза. Занка не моргал. Внутри всё кипело, но снаружи он старался держать лицо. Именно так, как его учили. — Я сюда не по своей воле попал, — наконец ответил Джаббер, и в его голосе прорезались нотки, похожие на обиду. Он снова откинулся на подушку, принимая прежнюю позу. — Предсказываю, что через пару дней ты будешь как течная сука бегать по отделению в поисках своих чудо-колесиков. — Повтори-ка ту часть про течную суку, — тихо сказал Занка, и в его голосе зазвенела сталь. Он угрожающе поднялся со своей койки, не сводя глаз с Джаббера. Матрас пружинисто выдохнул. Кулаки сжались сами собой. Джаббер тоже встал. Но не резко, не испуганно, а с той же медленной, кошачьей грацией, с какой он вообще двигался. Он распрямился во весь свой немалый рост, оказалось, что он выше Занки. Он смотрел на Занку нагло, с вызовом, не отводя глаз. На губах застыла та самая самодовольная улыбка, которая, как Занка был уверен, так и просила, чтобы по ней прилетело. Напряжение в палате стало почти осязаемым. Было слышно, как где-то в трубах шумит вода. Кол замер на своей койке, не дыша. Гаретт перестал чесаться и просто смотрел, приоткрыв рот. — Всё, парни, хорош! — Кол вскочил и оказался между ними быстрее, чем можно было ожидать от его костлявой, несуразной фигуры. Он встал боком, растопырив руки. — Занка, не слушай его, — сказал он, повернув голову к новенькому. Голос Кола был твёрдым. — Он просто провоцирует. Это его любимое занятие, когда скучно. Потом Кол повернулся к Джабберу, и его лицо стало строже. — А ты, — он ткнул пальцем в грудь Джаббера, и тот на мгновение отвёл взгляд, — не провоцируй. Парень только заехал, а ты уже нарываешься. Нам тут еще торчать и торчать всем вместе. — Ну, Занка точно будет торчать, — пробубнил себе в кулак Джаббер. Специально тихо, но не настолько, чтобы не быть услышанным. Его веселый, назальный взгляд устремился куда-то в сторону. Губы дрожали в плохо скрываемой усмешке. Эти слова ударили Занку как удар током. В них было все: издевка, предвкушение чужой боли, негласное пари на то, что он не выдержит, сломается. Окажется слабаком. Занку перемкнуло. Он стремительно рванул к Джабберу без всякой мысли. Еще шаг и он вмажет ему, но вдавленная в грудь ладонь блондина, остановила словно стоп-кран. Пальцы Кола уперлись ровно в солнечное сплетение. — Че ты там сказал? — зарычал Занка, двигаясь вперед, но Кол удерживал. Ладонь давила больше психологически, чем физически. — Давайте без мордобоя, — пробасил Гаретт, поднимаясь с койки. Он сделал это с усилием, будто тяжёлое тело не желало подчиняться. — От вашего писка уши вянут. Скоро ужин, пошли уже. Он махнул рукой в сторону двери и направился к выходу. Занка громко, презрительно фыркнул и дёрнул плечом, сбрасывая остатки напряжения. Он всё ещё чувствовал, как колотится сердце где-то в горле, но адреналин постепенно отпускал. Не глядя на Джаббера, он развернулся и зашагал за Гареттом к выходу. Кеды глухо ступали по линолеуму. Джаббер, пожав плечами, с видом человека, который ничего особенного не сделал, двинулся следом. Его походка была пружинистой. Кол догнал его и со всей дури, но беззлобно отвесил ему подзатыльник. Ладонь шлёпнула по затылку с глухим звуком. Дреды Джаббера мотнулись вперёд, закрыв лицо. — Ой! — дёрнулся Джаббер, потирая ушибленное место. В его «ойке» не было боли, только удивление и наигранная обида. Он обернулся на Кола, хотел было что-то сказать, но, встретив его спокойный, насмешливый взгляд, фыркнул и ускорился, догоняя Гаретта. Занка шёл впереди, слыша за спиной топот троих мужчин. В коридоре пахло щами и хлебом. Пальцы его всё ещё сжимались и разжимались, но он заставил себя дышать ровно. Вдох на четыре счёта, выдох на четыре. Скоро ужин. Скоро можно будет просто сидеть и молчать. Скоро всё это останется позади. Он надеялся.