Выгрызая путь

Роскошный бальный зал, залитый текучим золотом тысяч свечей, дробящихся в хрустале массивных люстр, кружил ее в водовороте безупречного вальса. Шелест тяжелой парчи платья, ритмичный стук каблуков по отполированному до зеркальной глади паркету, трепет вееров, мелькающих подобно крыльям экзотических бабочек. Пространство было пропитано густым, дурманящим шлейфом дорогих парфюмов — приторной сладостью жасмина и тяжестью увядающей розы. Сквозь слои ткани она чувствовала на своей талии властную, обжигающе-надежную ладонь мужа. Его взгляд, потемневший от неприкрытого обожания, был прикован лишь к ней. Губы беззвучно шевелились, произнося слова, тонущие в торжественных аккордах оркестра, но смысл их не имел значения. Важна была лишь эта иллюзия абсолютной неуязвимости, пьянящего триумфа и всепоглощающей любви. В те мгновения она была эпицентром мироздания, самым ослепительным бриллиантом. Но вдруг свечи начали гаснуть одна за другой, поглощаемые стремительно наступающей тьмой. Веера с мерзким писком оборачивались кожистыми крыльями нетопырей, а чарующая мелодия вальса исказилась, захрипела, вырождаясь в зловещий, утробный храп. Родные черты лица мужа поплыли, искажаясь в жуткую маску первобытного ужаса. Великолепный зал дрогнул и обратился в пепел, осыпаясь на плечи серой пылью. Гвендолин резко распахнула глаза. Тяжелый, рваный вздох вырвался из детской груди, отдаваясь тупой болью в ушибленных ребрах. Реальность обрушилась на нее бетонной плитой, стирая в порошок последние искры золотистого сна. Под жалобный скрип пружин она рывком села на кровати, зачесала назад упавшие на лицо пряди и с нажимом потерла виски. Просто сон… Давно ей подобное не снилось... В самом начале этой проклятой второй жизни прошлое вторгалось в ее разум с утомительной регулярностью. Видения былого великолепия, отголоски изящных светских бесед и лица давно истлевших людей с контрастностью накладывались на серую, убогую реальность. Поначалу, будучи заложницей беспомощного тела, она еще позволяла себе минуты слабости, выражающиеся в тихих всхлипах, но прагматизм быстро одержал верх над эмоциями: в конце концов, слезы еще никому не выигрывали партию. Острая тоска была безжалостно подавлена и уступила место привычной аристократичной сдержанности и стойкости. Следовало принять правила этой безумной игры. И она это сделала. Гвендолин продолжала непрерывно анализировать этот чужеродный мир, и одна гипотеза настойчиво требовала доказательств. Едва ей исполнилось четыре, она начала одержимо штудировать скудную приютскую библиотеку, жадно вчитываясь в исторические хроники. И бездушная бумага дала ответ. Имена тех, с кем она, казалось, еще вчера благосклонно раскланивалась на приемах, теперь безлико смотрели на нее со страниц книг. Ошибки быть не могло: ее действительно выбросило в другой век. Вперед. На целых двести лет. Уму непостижимо… Ее прежние современники взахлеб зачитывались готическими романами, щекотали себе нервы спиритизмом, месмеризмом и дешевыми салонными фокусами. Просвещенные же умы лишь снисходительно усмехались, почитая мистику забавным вздором, вульгарной игрой для скучающих аристократов долгими вечерами, да ловкой ширмой для пронырливых шарлатанов, охочих до чужих кошельков. И кто бы мог подумать, что магия всегда существовала на самом деле, таясь прямо под их носами. И теперь она — часть этого мира. В первые годы ее еще согревала безумная, отчаянная мысль о возвращении. Ведь если в этой реальности существует невозможная, ломающая законы мироздания сила, то наверняка должен существовать рычаг, способный провернуть жернова времени вспять! Найти брешь в ткани вселенной, проскользнуть обратно, выбить проклятое ружье из трясущихся рук Чарльза, переписать Книгу Судьбы… Но стоило только с холодной головой подойти к этой идее, как Гвендолин опускалась с небес на землю. Логика скалилась безжалостно и неотвратимо. Даже если бы ей удалось совершить немыслимое и предотвратить тот роковой выстрел, та, прошлая Гвендолин просто продолжила бы свою счастливую жизнь. Но эта Гвендолин — запертая в чужом времени — от этого не исчезнет. Ее сознание не перенесется по мановению волшебной палочки обратно в спасенное тело. Ей придется и дальше влачить свое жалкое существование здесь. А что, если вернуться туда физически, во плоти этой новой оболочки, и бросить в лицо семье: «Вот она я, ваша Гвендолин»? Какая инфантильная, самоубийственная чушь. Разве хоть одна живая душа в ее консервативном, до мозга костей рациональном окружении поверила бы бредням чужой девчонки? Ее бы без промедления упекли в сумасшедший дом, в тесную камеру для буйнопомешанных, или, что куда вероятнее, заперли в темнице до ее последнего вдоха, решив, что какая-то мерзкая, беспринципная девка вознамерилась нажиться на горе графа, потерявшего дочь. Безусловно, разум пытался цепляться и за иные гипотезы. Переселение душ. Изменение внешности. В конце концов, теперь она знала, что магия существует, а значит, само слово «невозможно» утратило свой непререкаемый абсолют. Но Гвендолин безжалостно давила в себе эти ростки. Кормить себя иллюзорным опиумом — жалкий удел слабаков. Вынашивать хрупкую надежду, которая с пугающей вероятностью обратится в прах и лишь до краев отравит рассудок ядом безумия, было для нее непозволительной, губительной роскошью. Она заставила себя посмотреть правде в глаза и принять неотвратимое. Пути назад не было. Тот мир навсегда захлопнул перед ней свои двери, застыв в чертогах памяти ослепительно-прекрасным, но бесконечно жестоким миражом. Прошлое мертво и погребено. Отныне ей принадлежала лишь одна реальность — чужая эпоха, которую ей во что бы то ни стало предстояло подчинить себе. Гвендолин окинула взглядом скудную, длинную комнату, едва освещенную мертвенно-серым предрассветным светом, что просачивался сквозь стекла. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды узких, одинаковых коек с провисшими панцирными сетками. Под колючими саванами казенных одеял беспокойно ворочались истощенные детские тельца. На соседней кровати, громко посапывая, спала Марта — та самая, что вчера так усердно целилась ей в ребра. Условия в приюте были поистине чудовищными. Это было подлинное социальное дно, зловонный отстойник для нищих, незаконнорожденных и отбракованных, последнее мрачное пристанище, где ломали хребты даже самым несгибаемым. Гвендолин ни на мгновение не сомневалась: та кичливая магическая семейка с особым садизмом выискивала для нее выгребную яму поглубже и погрязнее. Прямые наказания голодом и сутками в темном чулане, к счастью, прекратились пару лет назад, когда старого садиста-директора сменил новый, чуть более равнодушный управляющий. Однако во всем остальном этот сиротский дом оставался филиалом ада на земле. Сама каменная кладка здания, казалось, насквозь прогнила, источая могильную сырость, от холода которой не спасала никакая одежда. Зимой же пронизывающий сквозняк беспрепятственно гулял сквозь рассохшиеся деревянные рамы, выдувая жалкие крохи тепла от единственного, вечно громыхающего радиатора. Тряпье, выделяемое сиротам, лишь с натяжкой можно было назвать одеждой. Грубая, колючая ткань, застиранная до состояния жесткого картона, кочевала от одного поколения маленьких оборванцев к другому, пока не превращалась в бесформенные лохмотья. Растоптанные уродливые башмаки с подложенными внутрь газетами вместо стелек неизбежно стирали ступни в кровавые мозоли и жадно впитывали ледяную слякоть при первых же каплях дождя. Банный день, случавшийся лишь раз в неделю, превращался в очередную пытку: смывать грязь приходилось едва теплой водой, а щелочное мыло превращало нежную детскую кожу в зудящуюся корку. Но куда страшнее этого бытового кошмара была сама атмосфера беспросветной безнадежности, отравлявшей воздух похлеще миазмов чумы. Воспитателям, уставшим и озлобленным на собственные загубленные жизни, было глубоко плевать на подопечных. Весь их педагогический долг сводился к тому, чтобы эти маленькие дикари не перегрызли друг другу глотки насмерть. А дети, с рождения лишенные даже жалкого суррогата любви и элементарного сострадания, сбивались в дикие, безжалостные стаи. Они выживали по первобытным, звериным законам джунглей, где малейший намек на уязвимость карался мгновенно, изощренно и беспощадно. Суровые правила выживания Гвендолин усвоила с первых месяцев своего пребывания здесь. Она слишком часто наблюдала, как в этой человеческой скотобойне обходились с теми, кто имел слабость молить о пощаде. Детские крики, жалкие всхлипы и мольбы действовали на озверевшую приютскую стаю безотказно — как дурманящий запах свежей крови на оголодавших акул. Они не вызывали и тени сострадания, а лишь распаляли садистский азарт, заставляя мучителей бить еще яростнее, еще изощреннее, пока разбитая жертва не переставала скулить. На собственной же шкуре Гвендолин впервые в полной мере ощутила правоту этого первобытного закона, когда ей исполнилось четыре. Это произошло в игровой комнате. Она тогда сидела в углу, с идеально прямой спиной, сцепив на коленях маленькие ручки, и просто смотрела. Ее тяжелый, сканирующий, не по-детски осмысленный взгляд препарировал копошащуюся, истошно вопящую ораву. Именно этот взор взбесил вожака местной стаи, став для него той самой пресловутой красной тряпкой. Их было пятеро. Маленькие шакалы взяли ее в плотное кольцо, отрезая путь к отступлению и загораживая чахоточный свет из окна. Самый рослый из них, семилетний мальчишка с гниющими зубами, грубо толкнул ее в плечо. Хрупкое тельце, совершенно не приспособленное к грубому насилию, кубарем отлетело к стене. Затылок взорвался вспышкой ослепляющей боли. Это был первый раз в обеих ее жизнях, когда кто-то посмел намеренно причинить ей физический вред. И теперь этот оборванец нависал над ней, кривя губы в зверином торжестве. — Мне не нравится, как ты на меня пялишься, — процедил он сквозь зубы. Гвендолин, глотая подступивший к горлу ком обиды, попыталась подняться, опершись ладошкой о пол, но мальчишка тут же с наслаждением пнул ее по лодыжке, заставляя вновь осесть кулем. — Перестань, — звонко, но требовательно произнесла она. — А то что? — издевательски протянул он, и последовал новый, вышибающий дух тычок прямо в грудину. — Слышал, от тебя отказались богачи. Что ж ты натворила, уродка? Тоже так глазенки на них пучила? Очередной грубый рывок впечатал ее лопатки в стену. — Не смей ко мне прикасаться! Эта властная фраза стала фатальной ошибкой, сорвавшей с цепи первобытное бешенство маленьких дикарей. Они зашлись лающим, каркающим хохотом — страшным, гиеноподобным звуком, в котором не было ничего детского, от которого липкий мороз продирал по коже. — Гляньте-ка, принцесса тут раскомандовалась! — визгливо прыснула одна из девчонок, намертво вцепляясь грязными, обломанными ногтями в волосы Гвендолин и с остервенением дергая вниз. Ее повалили на пол. Удары посыпались со всех сторон. Били жестоко, нестройно, норовили попасть острыми носами ботинок под дых, по незащищенным ребрам, в живот. Гвендолин задыхалась от рвущихся наружу слез, захлебывалась парализующим осознанием собственной ничтожной беспомощности; ее тельце содрогалось в конвульсиях от каждого безжалостного пинка. Но она молчала. Инстинкт самосохранения намертво сковал ее челюсти. Она до кровавых лоскутов закусила губу, принимая удары и мысленно повторяя: ни за что на свете не подарит мучителям ни единого жалкого стона, не обнажит свою слабость. Так было, и так будет всегда. И все же до чего это было дико, сюрреалистично и невыносимо обидно. Разум отказывался принимать происходящее. Там, в безвозвратно утерянном прошлом, благородные джентльмены стрелялись на дуэлях ради одного ее благосклонного взгляда, ее возводили на пьедестал, боготворили, сдувая пылинки с подола платья. А здесь кровожадные малолетние упыри с остервенением забивают ее ногами просто за сам факт ее существования. За то, что она смеет дышать с ними одним воздухом и смотреть на мир не глазами забитой дворняги. Да и как, ради всего святого, ей следовало защищаться? Впиться мелкими зубами в чью-то грязную руку? Визжать, царапаться и истерично кататься по полу, уподобляясь этим же самым дикарям? От одной лишь мысли об этом ее внутренности скрутило спазмом отвращения. Нет. Ее кровь и воспитание требовали иного. Истинная леди не опускается до базарных, грязных потасовок в сточной канаве, даже если весь окружающий мир с грохотом летит в преисподнюю. Ее врожденное, неистребимое достоинство — вот единственное, что эти крысята никогда не смогут у нее отнять. Впрочем, сейчас это уже не имело ровно никакого значения. То давнее воспоминание поблекло, затершись под плотным слоем новых кровоподтеков и шрамов. Пора было сфокусироваться на насущном. Сегодняшней ночью Гвендолин твердо вознамерилась сбежать. Попытку вырваться отсюда она уже предпринимала однажды. Когда ей едва исполнилось семь, Гвендолин отважилась на ночной штурм высокой кованой ограды заднего двора. Но план безжалостно разбился о физическую немощь истощенного детского тела. Проклятый подол платья предательски зацепился, слабые, непослушные пальцы разжались, и она сорвалась, повиснув вниз головой и разодрав бедро до самого мяса о железный шип. Там, истекая кровью и проваливаясь в небытие от пульсирующей боли, провисела до блеклого рассвета, пока ее не сняли. Расплата за эту самовольность обернулась публичной, показательно-садистской экзекуцией. Прежний директор приюта, тогда еще не покинувший свой пост, лично вытащил ее перед нестройной шеренгой сирот. С нескрываемым сладострастием он порол ее тяжелым армейским ремнем с массивной латунной пряжкой, вкладывая в каждый взмах всю желчь своей гнилой душонки, и удары рассекали бледную, тонкую кожу, оставляя вздутые, багровые рубцы. За поркой последовала изоляция — тесный, провонявший мочой и сыростью подвал без окон, где по углам копошились крысы. Единственным скудным пайком там служила кружка воды да черствая корка хлеба. Скорчившись на бетонном полу, содрогаясь от подступающей лихорадки и физически ощущая, как холод высасывает из нее последние крупицы жизни, Гвендолин решила затаиться. Все эти долгие годы она по крупицам собирала информацию, плела в уме сложные, многоступенчатые стратегии, просчитывала вероятности и хладнокровно выжидала, пока ее новая телесная оболочка хоть немного окрепнет. И, что самое главное, она наконец-то научилась обуздывать ту крошечную, трепещущую магическую искру в своей груди — ровно настолько, чтобы беззвучно отворить дверь на свободу. План был безупречен. На этот раз она не вернется. Гвендолин шлифовала каждую деталь в уме все утро. Пока заправляла койку, пока стирала сон с лица обжигающе-ледяной водой, пока давилась на завтрак серой, похожей на клейстер овсянкой, изо всех сил стараясь не касаться алюминиевой ложкой языка. Рассудок работал как идеальный часовой механизм. Однако в этом безукоризненном устройстве таилась одна неудобная деталь. Единственная иррациональная переменная, которую ее логика никак не могла отбросить. Это было неправдой, что в стенах приюта Гвендолин оставалась тотально одинокой. Как бы искусно она ни выковывала свою броню, отгораживаясь от чужих страданий стеной равнодушия, здесь все же нашлась одна крошечная, уязвимая душа, сумевшая пробить брешь в ее абсолютной защите. Пятилетняя девочка по имени Софи. Она поразительно, до боли под ребрами напоминала Гвендолин ее младшую сестру из прошлой жизни. Те же непокорные, вьющиеся золотистые локоны, которые невозможно было усмирить даже самым грубым приютским гребнем. Тот же трогательный, чуть вздернутый курносый носик и огромные, распахнутые навстречу этому враждебному миру васильковые глаза, утопающие в густом обрамлении неестественно пушистых ресниц. Едва взглянув на нее, Гвендолин помимо воли проваливалась в пропитанные терпким запахом трав воспоминания о залитых солнцем лужайках отцовского поместья и звонком, беззаботном детском смехе. Вопреки голосу рассудка, она взяла малышку под свое крыло, а та, в свою очередь, с отчаянной, почти щенячьей самоотверженностью бросалась на выручку своей взрослой покровительнице при малейшей угрозе. И именно эта кроха стала той самой бракованной шестеренкой. Тягостный клубок этих раздумий оборвал финал утренней трапезы. После завтрака, не принесшего изголодавшемуся телу ни малейшей сытости, а душе — ни капли утешения, начинались уроки. Под резкий, дребезжащий звон колокольчика сироты гуськом тянулись в тесный класс. Среди этих забитых, путающихся в буквах и едва читающих по слогам детей Гвендолин всегда была безоговорочно лучшей. В прошлом любящий отец-граф позаботился о ее безупречном, всестороннем образовании. К ее услугам некогда были богатейшие фолианты фамильной библиотеки и выдающиеся умы эпохи, скрупулезно обучавшие юную леди латыни, изящной словесности, философии и математики. И на фоне этого интеллектуального великолепия здешняя примитивная школьная программа была ей скучна. Конечно, временная пропасть давала о себе знать. Перемещение из тысяча семьсот тридцатых годов поначалу грозило разорвать в клочья ее устоявшуюся академическую картину мира. Ей пришлось заново изучать политическую географию: великие империи ее времени бесславно рухнули, границы государств перекроились до неузнаваемости, на картах вспыхнули названия новых стран и открылись целые материки, о которых в ее годы лишь слагали легенды. Историю и вовсе пришлось учить с чистого листа, содрогаясь от кровавой мясорубки двух мировых войн. Да и наука шагнула далеко за пределы представлений века Просвещения — электричество, двигатели внутреннего сгорания, строение атома… Но для ее жадного до знаний ума это было не препятствием, а лишь увлекательным вызовом. Она впитывала новые концепции как губка, закрывая зияющие бреши в своем образовании. Впрочем, это было исключительно ее личное, тайное рвение — маленьким детишкам в классе пока такое не преподавали. Местные же учителя бесконечно далеко отстали от благородного звания просветителей. Это были черствые, выгоревшие дотла люди, для которых преподавание в приюте стало не призванием, а ссылкой. Они требовали не понимания предмета, а тупой, бездумной зубрежки и абсолютного повиновения. Дисциплина здесь поддерживалась первобытными методами. За малейшую оплошность — кляксу в тетради, неверно названную дату или тихий шепот за партой — следовало немедленное физическое наказание. А саму Гвендолин учителя не просто не любили — они ее ненавидели. Их раздражала не только ее абсолютная успеваемость, к которой невозможно было придраться, но и то, как именно она отвечала. Девочка поднималась из-за своей парты, расправляла плечи и чеканила факты ледяным, поставленным тоном. В ее светло-серых глазах читалась такая откровенная снисходительность к их авторитету, что у преподавателей от злости сводило челюсти. И для расправы им вовсе не требовался законный повод. В месте, где властвовал произвол, триггером становилось само ее существование. «Дерзкий тон», «оскорбительное выражение лица», «возмутительное высокомерие» — обвинения придумывались на ходу. Именно поэтому Гвендолин прилетало гораздо сильнее и чаще остальных. И вот снова. Доказательство этого негласного правила разворачивалось прямо сейчас, на уроке чтения. — …Что это за тон, Смит? — миссис Кобб с силой хлопнула ладонью по столу, перебивая ее на полуслове. Бледные, дряблые щеки женщины пошли некрасивыми красными пятнами. — Прошу прощения, мэм? — Гвендолин чуть приподняла брови. — Когда ты прекратишь читать с таким видом, будто делаешь мне великое одолжение! Я же тебя предупреждала, чтобы ты оставила свое дрянное высокомерие! К доске! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Живо! Гвендолин молча вышла в проход. Шаг, еще шаг. Она остановилась перед беснующейся учительницей, не опустив взгляда ни на миллиметр. — Руки. Вытяни руки, ладонями вниз. Девочка медленно исполнила приказ, вытянув пальцы, на костяшках которых еще не до конца сошли желтоватые синяки. Взмах. Тяжелое дерево со свистом рассекло воздух. Ослепительная вспышка боли обожгла руки, отдавшись резкой пульсацией в висках. Гвендолин рефлекторно, до крови прикусила внутреннюю сторону щеки, но не издала ни звука. Еще раз. Больнее. — Будешь… знать… как… смотреть… на меня! — тяжело дыша, шипела миссис Кобб с каждым новым ударом. Третий. Четвертый. Пятый. Руки горели так, словно их опустили в кипяток, но Гвендолин продолжала смотреть прямо в лицо своей мучительнице. В ее светло-серых глазах не было ни намека на слезы. Там зияла лишь ледяная, беспросветная бездна абсолютного презрения. И миссис Кобб, не выдержав этого тяжелого взгляда, отвела глаза первой. Задыхаясь от неконтролируемого гнева, она со стуком бросила линейку на стол. — В угол. На колени, лицом к стене! Гвендолин молча опустила исполосованные руки, плавно развернулась, проследовала в указанное крючковатым пальцем место и опустилась коленями на щербатые доски пола, аккуратно расправив подол платья. За ее спиной тридцать детей затаили дыхание, боясь пошевелиться, а миссис Кобб нервно листала журнал, пытаясь унять дрожь в руках. Саднящая боль в разбитых костяшках пульсировала в такт сердцу, а колени ныли от грубого дерева, но ей было все равно. Пусть упивается своей жалкой властью. Сегодня это было в последний раз.

***

Сентябрь в этом году выдался на редкость теплым. После занятий сиротам полагался час прогулки во внутреннем дворе. Гвендолин сидела вдали от всех на прогретой солнцем бетонной ступеньке, прикрыв глаза. Теплые лучи ласкали лицо, ветерок нежно перебирал волосы. Но покою не суждено было длиться долго. Солнце внезапно скрылось, и на лицо упала плотная тень. Гвендолин открыла глаза. Перед ней стояла Марта, криво ухмыляясь, а за ее спиной стеной маячили еще четверо из вчерашней своры. — Привет, принцесса, — протянула Марта, издевательски поигрывая прутиком. — Мы тут кое-что видели. Ты за завтраком отдала свой кусок хлеба этой мелкой плаксе Софи. Какое трогательное благородство! Ответом послужило молчание; мозг Гвендолин уже просчитывал пути отхода — их было слишком много, и они отрезали путь к дверям приюта. — Да просто жалко тебя, — Марта осклабилась, обнажая желтоватые зубы. — Бедняжка, наверное, совсем голодная. Силы-то нужны. Но мы добрые. Мы тебя накормим. Избавим от мук голода, так сказать. Хватайте ее! Резко вскочив, Гвендолин попыталась увернуться, но на нее тут же навалились. Двенадцатилетние подростки были вдвое тяжелее и сильнее. Грубые руки впились в ее плечи, с силой швырнув на жесткую, покрытую мелким гравием землю. Кто-то больно наступил коленом ей на живот, выбивая из легких дыхание. Двое навалились на ноги, намертво прижимая их к пыли, пока еще один заламывал руки, безжалостно выворачивая суставы и заставляя свежие раны на костяшках вновь кровоточить. Марта опустила взгляд на вытоптанную землю и носком ботинка перевернула плоский камень. Из-под него суетливо выползла огромная, жирная жужелица с черным хитиновым панцирем. Вожатая своры подцепила насекомое двумя пальцами. Жук яростно засучил ножками. — Открой роти-и-ик! — прошипела Марта, нависая сверху и занося руку с извивающимся жуком. Гвендолин стиснула зубы так, что челюсти свело каменной судорогой. Она отчаянно мотала головой и пыталась вырваться, пока чьи-то грязные, пахнущие землей пальцы не впились ей прямо в щеки. Они с силой надавили на суставы челюсти. Боль стала невыносимой. Рот рефлекторно приоткрылся со сдавленным хрипом, и Марта с восторженным визгом протолкнула жирное насекомое глубоко внутрь. Чья-то грязная ладонь тут же намертво зажала Гвендолин рот, не давая выплюнуть мерзость. Девочка забилась в дикой панике. Лапки касались неба, насекомое судорожно извивалось на языке, пытаясь забиться в горло. Инстинкт самосохранения кричал, грудная клетка ходила ходуном. Она попыталась вытолкнуть тварь языком, но чужая рука намертво прижимала ее губы к зубам. Рвотный рефлекс сработал мгновенно. Тело взбунтовалось, желудок безжалостно скрутило спазмом. Заметив, что жертва начала страшно синеть и давиться в конвульсиях, обидчики брезгливо отскочили в стороны. Гвендолин перевернулась на четвереньки, судорожно кашляя, и ее вырвало. Насекомое вывалилось следом, продолжая конвульсивно дергать лапками. Гвендолин содрогалась от жестоких позывов, слезы градом катились по грязным щекам, а грудь разрывало от кашля. — Приятного аппетита, Ваше Высочество! — загоготала Марта, отвешивая напоследок звонкий, унизительный пинок в плечо. Смеясь и улюлюкая, довольная своей властью свора развернулась и скрылась за углом кирпичного здания, оставив ее одну. Гвендолин осталась стоять на четвереньках, судорожно вытирая губы дрожащей рукой. Во рту стоял тошнотворный вкус гнили и абсолютного бессилия. Это было самое унизительное, самое мерзкое, что с ней происходило вообще когда-либо. Мерзкая мелюзга…

***

Холодная вода немного привела в чувства. Гвендолин долго, ожесточенно терла лицо и полоскала рот, пока не вымыла с кожи грязь, а с языка — тошнотворный вкус хитина и сырой земли. Подняв тяжелый взгляд на свое отражение в мутном, покрытом пятнами зеркале, она приняла окончательное решение. Жесткий прагматизм диктовал очевидное: как бы ни был омерзителен приют, он давал иллюзию стабильности. Это была понятная, предсказуемая экосистема с гарантированной крышей над головой. Улицы чужого, равнодушного города не сулили девятилетней беглянке ничего, кроме пронизывающего холода и вполне реального риска для жизни. Логика неумолимо твердила, что выжить в одиночку будет в разы проще, чем тащить за собой пятилетку. Но цена этой казенной безопасности была слишком высока — каждодневное уничтожение человеческого достоинства. Оставить Софи здесь, бросив на растерзание малолетним садистам, означало бы добровольно предать саму себя. Убить в себе ту благородную леди, которой она была, и стать ничем не лучше ублюдков вроде Марты. Она сумеет ее защитить. Выведет отсюда, не даст пропасть, а в конце концов — отыщет для девочки нормальную семью. Да, именно. Гвендолин нашла девочку в самом темном закутке приюта — под главной лестницей, где вечно тянуло ледяным сквозняком и пахло мышами. Софи сидела там, сжавшись в крошечный комок и обхватив руками худые коленки. Увидев Гвендолин, малышка вскинула голову. Ее огромные, заплаканные васильковые глаза расширились от ужаса при виде свежих кровоподтеков на лице старшей подруги и разодранных в кровь костяшек. — Гвен… — пискнула она, протягивая дрожащие ручки, чтобы коснуться ее ссадин. — Когда это… — Слушай меня внимательно, Софи, — оборвала ее Гвендолин, перехватив ладошки. — Сегодня ночью мы уходим отсюда. Навсегда. Никому не говори об этом ни слова. Девочка судорожно всхлипнула, ее глазенки округлились. — Сбежим? Но… но если нас поймают… Нас… Нас же убьют! — Не поймают. Главное — делай в точности то, что я скажу. Ложись спать одетой. Надень на себя две пары колготок, если сможешь найти, и самую теплую кофту под ночную рубашку. Жди, пока я не дотронусь до твоего плеча. Поняла? Софи неуверенно, но покорно кивнула, шмыгнув носом. В ее взгляде читалось абсолютное, слепое доверие. Для нее слова Гвендолин были непреложной истиной. Остаток дня тянулся мучительно долго, словно густая, вязкая смола. Отбой прозвучал в девять. Воспитательница, зевая, щелкнула выключателем и ушла к себе. Гвендолин лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в звуки засыпающего приюта. Около двух часов ночи, когда луна скрылась за плотными тучами, а шепоток по углам сменился глубоким, мерным дыханием, она бесшумно откинула одеяло. Но прежде чем будить Софи, предстояло выполнить самую рискованную часть плана. Побег без гроша в кармане — верх глупости. Ей были нужны фунты стерлингов, и она прекрасно знала, где их взять. Ступая в одних носках, она выскользнула в пустой коридор. Ее целью был кабинет директора на первом этаже. Месяц назад, когда ее привели туда для очередного выговора, она стояла у стола и внимательно наблюдала. Новый управляющий, считая сироту пустым местом, слишком беспечно крутил кодовый диск, пряча туда утаенные пожертвования. Он не учел лишь одного: Гвендолин очень нужен был этот код, и она сумела зазубрить его. Простенький дверной замок поддался после минуты ковыряния украденной шпилькой — тратить магию на такие мелочи было нерационально. Прикрыв за собой дверь, Гвендолин подошла к сейфу. Сердце билось ровно, руки не дрожали. Тонкие пальцы легли на холодный металл кодового диска. Три щелчка вправо — до цифры сорок два. Один влево — до пятнадцати. И снова вправо — до семи. Раздался тихий лязг механизма, и тяжелая дверца послушно отошла в сторону. Внутри, в полумраке, лежали перетянутые резинкой пачки купюр. Гвендолин не стала жадничать, понимая, что пропажа всего запаса поднимет слишком много шума и заставит директора бросить на их поиски полицию, но и мелочиться не собиралась. Она отсчитала ровно столько банкнот, сколько требовалось на первое время, и надежно спрятала их за пазухой. Вернувшись в спальню, Гвендолин бесшумной тенью скользнула к кровати Софи. Одно невесомое касание плеча — и девочка мгновенно открыла глаза, послушно не издав ни звука. Она уже была одета и укутана в кофту, как и было велено. Они выскользнули в коридор. Здание приюта ночью казалось зловещим склепом: половицы угрожающе стонали, сквозняки завывали в щелях, а тени от тусклых дежурных ламп складывались в причудливых, вытянутых монстров. Крепко сжимая дрожащую ладошку Софи, Гвендолин уверенно вела ее мимо первого этажа в непроглядную темень кухни. Путь преграждала дубовая дверь, выходящая в боковой переулок с массивным врезным замком. Гвендолин пыталась выкрасть ключ еще днем, но толстая кухарка имела привычку уносить его с собой, вешая на шею на шнурке. Путь к отступлению был только один. Софи испуганно пискнула, споткнувшись в темноте о ножку табурета. Гвендолин мгновенно прижала ладонь к ее губам, а затем мягко отстранила малышку. — Отвернись и закрой глаза, — шепнула едва слышно. Девочка послушно зажмурилась, обернувшись к ней спиной, а Гвендолин подошла вплотную к двери и, прижавшись лбом к дереву, обратилась к скудной силе внутри себя, мысленно потянувшись к замочной скважине и вслепую нащупывая металлические штифты. Натяжение в солнечном сплетении тут же отозвалось тупой болью, словно под ребра по самую рукоять вогнали раскаленную иглу. Ну же… В висках оглушительно застучала кровь. До скрежета стиснув зубы, девочка заставила свою слабую магию обхватить каждый штифт и потянуть вверх, преодолевая сопротивление тугих пружин. Из носа потекла тонкая, горячая струйка крови, щекоча губу и оставляя на языке солоноватый металлический привкус, но она не смела отвлечься даже на долю секунды, чтобы ее стереть. Тело затряслось от колоссального напряжения. Внутренний источник стремительно иссякал. Колени предательски задрожали, навалилась удушающая слабость. Удерживать в воздухе сразу несколько тяжелых металлических деталей оказалось в тысячу раз сложнее, чем двигать крошки на столе. Перед глазами поплыли черные, маслянистые круги. Сдвиньтесь! Раздался щелчок, для натянутых до предела нервов прозвучавший громче выстрела. Замок открылся. Гвендолин пошатнулась, вцепившись обеими руками в медную ручку, чтобы не рухнуть на кафель. Грудь тяжело вздымалась, легкие горели от нехватки кислорода, но она сделала это. Быстро, тыльной стороной ладони размазав кровь по подбородку, мягко толкнула дверь. Петли, которые она благоразумно смазала украденным растительным маслом еще три дня назад, открылись абсолютно бесшумно. В лицо ударил холодный ветер. Свобода. Гвендолин перешагнула порог, утягивая за собой Софи, а дверь мягко закрылась за их спинами, навсегда отрезая их от приюта Святого Иеронима. Ноги подкашивались от магического истощения, голова кружилась, но, шагая в темноту чужого города, Гвендолин широко улыбалась. Игра по ее правилам только началась.