Десять минут

Вздрагиваю от звонка в домофон. Сглатываю и облизываю пересохшие губы. Смотрю в упор на трубку — морально не готов. Снова — распасться на атомы и слипнуться в один, склеенный изолентой, узел. Рука зависает в воздухе, так и не дотянувшись до кнопки. Звук становится невыносимым. Кусаю себя за внутреннюю сторону щеки. Дотрагиваюсь до пластикового корпуса — и только со второго раза нажимаю. Дверь открывается, а у меня внутри всё оседает. Десять секунд, чтобы собраться, выпрямиться и вытолкнуть робкое: «Слава…» — глядя в вязко-зелёные глаза. Он не отвечает. Почти вбегает в квартиру, запирает дверь за спиной. Сверлит меня взглядом, сбрасывая верхнюю одежду. «Ну привет, Саш», «Я скучал, Саш», «Как дела, Саш?» — всё это тонет у меня в голове, так и не сказанное им вслух. Стою, не двигаясь — привычно, до боли. — Десять минут, — бросает он, отпинывая в сторону ботинки. — Потом я на работу. По рёбрам бьёт чем-то безымянным и тупым. Открываю рот — и проглатываю все слова. Киваю, не отрываясь от него. Всего лишь раз. Последний раз. И отпущу. Ведь правда? Отталкивается, подходит ближе. Берёт моё лицо в ладони, скользит пальцами по щеке. Касается прикрытых век, кончиков ушей, задней стороны шеи. Целует — выверенно, быстро. Сжимает ягодицы, пока у меня отключается мозг. Машинально веду губами по тёплой, солоноватой шее. Зарываюсь лицом в тёмные, густые волосы. Мажу по его тонким, обветренным губам. Вдыхаю запах свободы так, будто он развяжет руки — мне. Слава вжимает меня в стену, прислоняется так резко, что выталкивает весь кислород. Обхватывает и сжимает шею, покусывает губы. С силой дёргает рубашку, обнажая моё тело. Снимает, кидает в сторону — туда, где уже валяются моя самооценка и желание начать жизнь с чистого листа. В который раз. Кладёт ладони на грудь — меня знобит от шершавой, жаркой кожи. Хочется под воду — колючую и ледяную. Вынуть душу, выжать воздух. Можется же — тяжело дышать и цепляться пальцами за рукава его футболки. В безуспешной попытке снять и выкинуть. Всю его одежду. Прикосновения. И её. Девчонку, что ждёт его дома, зная: вернётся. — Я… — выдыхаю ему в губы. — Больше не могу. Слав, пожалуйста… — Заткнись уже, — он кладёт руки на мои бёдра и криво улыбается, пока я сам — просто плыву. Через внутреннюю сторону бедра — властно, до бессилия, — ладонью по ширинке. Ремень летит к чертям. Моя выдержка — туда же. Запрокидываю голову: что-то твёрдое упирается в лопатки, не даёт опоры. Громко выдыхаю — чувствуя холодок по ногам — от сползающих джинс. Его ноги вплотную прижимаются к моим, руки скользят по трусам. Перехватываю его пальцы и толкаю себе в рот. Облизываю каждый, пока Слава зависает и впивается в меня дикими мутными глазами. Его кадык дёргается вверх-вниз. На лбу пульсирует тонкая, едва заметная венка. Он шумно облизывает губы и замирает на моих. А затем одним коротким рывком тянет меня на себя и целует, запуская язык в рот. Его влажная рука касается моего члена, пока я беззвучно выгибаюсь. За окном протяжно сигналит машина. Вжимаюсь ладонями в стену, когда он поглаживает головку и обхватывает ствол. Глупо скулю, чувствуя рваные, грубые движения. В порыве то хватаю его за плечо, то тянусь за поцелуем. Наклоняюсь. Расстёгиваю ширинку на его джинсах. Мягко веду рукой по его члену — уже напряжённому и без моих ласк. Падаю на колени. Пол промёрзший, твёрдый — ноги колотит от мурашек. Пялюсь в пустоту под собой. Заставляю себя поднять голову: искусанные блестящие губы, косые мышцы живота, пульсирующий член. Насаживаюсь на него ртом — и слышу низкий стон. Чувствую его жёсткую руку на затылке. Ускоряюсь, задыхаюсь, захлёбываюсь. Закладывает уши, стягивает горло. Глотаю воздух под фоновый, надсадный хрип. Стопорюсь. Кончаю — белое вязкое стекает с головки. Кровь приливает к щекам, кожа горит. Отодвигаюсь назад, не зная, куда деться. — Блять, ты уже? — горько усмехается, глядя на меня. — Да, — мычу и отвожу взгляд. Теряюсь — он заканчивает сам. А я смотрю на свежее пятно на линолеуме. До салфеток — пять шагов, а ноги ватные. Оборачиваюсь. Жадно слежу за его рукой, ловлю резкие движения — и разрядку. Вижу, как он тяжело оседает лопатками назад, делает глубокий вдох и убирает руку. Медленно поднимаюсь — колени саднят. Прислоняюсь к стене, пытаясь поймать равновесие. — Ты… — мямлю так, что сам еле слышу, — в среду придёшь? Подхватываю джинсы с пола, стыдливо прикрываясь ими. Глазами очерчиваю его ровную спину, крепкие плечи, красную шею, влажные от пота волосы. Слава одевается, не глядя на меня. Застёгивает молнию на куртке — суетливо, пытаясь стереть последние десять минут. — Не знаю, — поворачивается ко мне. — Если Диане смену поставят. Будь у меня возможность выжигать чьи-то имена, «Диана» испепелилась бы первой. — Ладно, — опускаю плечи, голос дрожит. — Ты, если что, пиши. Хорошо? Хмыкает, но кивает. Уходит, не попрощавшись. А я ловлю себя на мысли — так даже лучше. Знать, что вернется. И не только к ней. *** Шаг. Ещё один. Ещё — вытаскиваю салфетки. Тишина оглушает, бьёт по мозгу. Хочется броситься ему вслед, поймать, вернуть, наполниться обратно. Комната давит весом, хоть и ничем не обставлена. Сажусь на кровати и тереблю в руках влажный комок. Рядом валяются так и не надетые джинсы. А смысл уже? Тру до остервенения кожу — та наливается краснотой и жаром. Ладони — стянутые, липкие. Подхватываю джинсы и со злостью запихиваю под кровать. Застываю — пятно на линолеуме уже подсохло. Среда через три дня. В этот раз не открою. Правда ведь?