Жвачка с кольцом

Уже два с половиной месяца мы встречаемся. Я держу Хинату за руку, и каждая секунда этого прикосновения — как мелкая, но острая игла под ноготь. Она смотрит на меня, а я чувствую только ледяную пустоту внутри и липкое отвращение к себе, потому что её улыбка для меня — всего лишь щит, за которым я прячу настоящий взгляд. Каждая прогулка — это спектакль, где я забыл свои настоящие чувства: я дарю комплименты, киваю, улыбаюсь в нужные моменты, а внутри зеваю от усталости, и её голос кажется навязчивым шумом, который мешает думать о нём. О том, кто заставляет моё сердце биться так, как она никогда не сможет. Когда я рядом с ним — в спортзале, в душе после физкультуры, в школьном коридоре, просто прохожу мимо его подъезда, — время останавливается, я ловлю каждое его движение, каждую усмешку над шутками Суйгецу, и в ту же секунду меня накрывает волной такого отчаяния, что хочется выть. Потому что я трус. Потому что я боюсь — нет, даже не отказа, а подтверждения того, что между нами действительно ничего нет и быть не может, что он никогда не посмотрит на меня так, как я смотрю на него украдкой, когда никто не видит. Я знаю, что он не может быть тоже влюблен в меня, я понимаю, что, скорее всего, он любит девушек или вообще никого не любит. И этот страх заставляет меня сжимать её ладонь сильнее, словно она — якорь, который не даёт утонуть, хотя на самом деле я уже давно на дне. Я ненавижу себя за каждое «спокойной ночи», которое отправляю ей механически, за каждую ложь в глазах, за то, что позволяю ей строить планы на будущее, которого я с ней не хочу. Но ещё сильнее я ненавижу тот момент, когда остаюсь один и понимаю: я не могу признаться ему в том, что не ненавижу его, что я...неважно. Не могу разрушить эту фальшивую жизнь, потому что если я потеряю хотя бы возможность видеть Саске каждый день, мне станет нечем дышать. И тогда я завидую всем этим нормальным парням, которые хотят девушек и которым не нужно врать каждый божий день. Завидую Суйгецу, Карин, его одноклассникам, у которых есть много поводов смотреть на него прямо, не тайно. А по ночам, когда её образ исчезает и я закрываю глаза, я вижу только его руки, его чёрные волосы, затягивающие глаза, слышу его голос, и моё тело помнит те драки, от которых у меня перехватывало дыхание. Я хочу закричать на него, обвинить в том, что он появился в моей жизни, в том, что он не обращает на меня внимание, в том, что он весь такой идеальный, и я даже не могу найти в нём хоть один недостаток помимо того, что он не влюблен в меня, хотя это даже не его вина, но вместо этого завтра снова надену маску, возьму Хинату за руку и буду играть роль, которая медленно, но верно съедает меня изнутри.   Декабрь давил на школу своим промозглым уютом. По радио на переменах уже который день крутили «Jingle Bells», и это раздражало, но одновременно щекотало нервы предвкушением чуда. В выпускном классе чуда не ждали. Ждали пробников ЕГЭ и последнего звонка, но оно — это самое «предновогоднее» — лезло во все щели. На уроках царила нервная полудрема: учителя махали рукой на домашку («Вы взрослые люди, сами готовьтесь»), кто-то решал варианты по математике, а кто-то, прикрывшись сборником формул, листал маркетплейсы в поисках подарков.  Наруто всё так же смеялся на уроках с Инузукой, предвкушающем о пьянке на новогодних каникулах и придумывающим, сколько людей позвать и кого напоить.  Всё так же смотрел на отстраненного брюнета, который больше не писал, не смотрел на него, не бил и даже игнорировал его появление в школьном туалете, не загадывая очередную правду, или же действие.  В классе после этого всё звучало приглушенно, будто он нырнул под ледяную воду. Одноклассницы обсуждали макияж для новогодней дискотеки. Кто-то затащил на физику ёлку и теперь спорил с учителем, хватит ли проводов, чтобы подключить лампочки к розетке. В выпускном классе декабрь обещает, что скоро всё закончится. Школа, детство, эти мучительные утренники, где надо улыбаться и махать рукой Деду Морозу. Но для блондина обещание было страшным: закончится не только школа, но и возможность видеть Саске каждый день.  Школа преображалась медленно, но неумолимо, как природа перед рассветом. Всё началось в понедельник с коробок, которые Наруто с одноклассниками достали из подсобки на третьем этаже. Коробки пахли нафталином, прошлогодней пылью и, кажется, чуточку мандаринами — хотя мандаринов там никто не прятал.  Первыми «под руку» попались коридоры. Ученики младших классов вырезали на уроках труда гигантские снежинки — неровные, с пухлыми краями, некоторые похожие скорее на спрутов, но от этого ещё более трогательные. Их развесили на нитках под потолком первого этажа, и теперь они медленно вращались от сквозняков, отбрасывая ажурные тени на кафельный пол. Кто-то догадался подсветить их фонариками снизу, и снежинки засияли, словно бледные медузы в полумраке. На стенах, там, где обычно висели скучные стенды «Правила поведения при пожаре», теперь красовались самодельные плакаты: «С Новым годом!» золотыми блёстками по синему ватману, смешные снеговики из ватных дисков, олени с приклеенными веточками настоящих сосновых лап, от которых по всему этажу тянулась хвойная свежесть. Кто-то из выпускников, вероятно, тот, у кого руки росли из нужного места, соорудил объёмную ёлку из картона и мишуры — она стояла у входа в столовую, и каждый проходящий считал своим долгом поправить на ней игрушку. Не нужно было много ума, чтобы понять, что ёлка была сооружена их художником Саем, Ино уже во всю хвалила его, агрессивно игнорируя колкие шутки и вопросы о сарказме.  На третьем этаже, где обитали выпускники, царил более строгий и мрачный шик. Никаких пластиковых Дедов Морозов. Только две длинных нити электрических гирлянд — тёплого жёлтого света, почти как настоящие лампочки на ёлке. Шикамару попросил Саске помочь блондину повесить их на потолке и подержать лестницу, за что потом получил. В животе Наруто закручивались спирали, как только он смотрел вниз и замечал на себе взгляд внимательных чёрных глаз. Гирлянду с горем-пополам повесить получилось. Свет в них был не слепящий, а мягкий, медовый, он стекал по стенам и заставлял лица выглядеть лучше, чем в реальности. Учитель физики, Данзо, старый чудак, помог сделать таймер, и гирлянды включались сами в четыре часа, когда за окнами уже сгущались синие декабрьские сумерки.  Шарики. Их было много. Не магазинных, дешёвых — а настоящих, стеклянных, которые собирали всем классом: кто-то нёс из дома лишние, кто-то купил в супермаркете набор. Они висели на леске в оконных проёмах — огромные, пузатые, цвета тёмной вишни, старого золота и матового серебра. В них отражалась вся школа: коридор, спешащие ученики, собственные искажённые лица. Если долго смотреть на такой шар, можно было заметить, как в глубине его блестящей поверхности плывут огоньки гирлянд и снег за окном — перевёрнутый, крошечный, сказочный. Окна сами превратились в холсты.  Сай гуашью нарисовал на стёклах зимние пейзажи: спящие ели, луну, сани, летящие по небу, и снова оленей. А на подоконниках руками Чоджи и Шикамару выстроились ватные сугробы — «станок» из поролона, обсыпанный блёстками и кусочками ваты. Между сугробами притулились бумажные домики со светящимися окошками. Снаружи, за этими рисованными и настоящими снегами, стоял настоящий декабрьский вечер: снег валил крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке, оседая на голых ветках клёнов у школьного крыльца. Небо было тёмно-синим, почти фиолетовым, и в нём уже зажглись первые настоящие звёзды — бледные, осторожные, словно боялись спугнуть эту кустарную красоту.  Актовый зал готовили к празднику отдельно. Там поставили живую ёлку — настоящую, колкую, пахнущую лесом и смолой. Её украшали всей параллелью, переругиваясь из-за того, куда вешать хрупкого ангела и почему у красного шара сколот бок. — Придурки, этот шар синий, его нельзя к этой синей девке с крыльями вешать рядом! Саске, скажи им! — твердил Суйгецу, отбирая синие игрушки у Инузуки.  — Суйгецу, это ангел. Синий шар лучше повесить в том углу. — Учиха равнодушно распутывал мишуру и указал пальцем в участок, где синий цвет действительно смотрелся бы куда лучше.  «Даже Суйгецу спорит с нами, а этот на меня и не смотрит» — обиженный внутренний голос Узумаки не умолкал весь день, который школа им выделила на украшение школы.  Под ёлкой разложили вату, припорошенную пенопластовой крошкой, и коробки из-под обуви, перевязанные лентами — бутафорские подарки, но выглядящие так заманчиво, что первоклашки пытались заглянуть внутрь. По стенам зала растянули серебряный дождь, такой длинный, что его хватило на три ряда, и он свисал фестонами, тихо позвякивая, когда мимо проходили люди. Потолок превратился в ночное небо благодаря чёрной плёнке и десяткам мелких шариков-пенопластиков, покрашенных жёлтой краской — они изображали звёзды. И над всей этой мишурой, над пластиковыми снежинками и картонными часами, которые показывали без пяти час дня, витал запах: воска от ёлочных свечей (которые, конечно, не зажигали, но запах остался с прошлого года), шоколада Чоджи и едва уловимый, тревожный аромат каникул. Каждый день, проходя по этим украшенным коридорам, ученики становились чуть тише, чуть добрее. Даже вечные враги в выпускном классе — те, кто делал вид, что ненавидят друг друга, — и те в какой-то момент замедляли шаг, чтобы украдкой посмотреть на своё отражение в новогоднем шаре, где всё было перевёрнуто, но казалось прекрасным и возможным. — Твоё лицо в этом шаре выглядит ещё хуже, чем обычно. — заметив компанию Наруто, который смотрел на себя в красном шаре, тихо проговорил Саске, глядя в свое отражение на таком же синем.  — Заткнись, сам не лучше. — Узумаки нахмурился и подался вперед к Учихе, чтобы разглядеть его отражение в синей игрушке.  — Собираешься на новогоднюю дискотеку?  — Ага, меня Хината позвала. А ты идёшь? — руки сжались в карманах, он одновременно и желал присутствия брюнета на мероприятии, но одновременно и хотел избежать этого по очевидной причине — его взгляд будет этим вечером исключительно на Саске, а сердце начнет болеть ещё больше.  — Не знаю. Суйгецу уговаривает, пока думаю. — холодно проговорил Учиха, дернув пальцем от звучания женского имени в диалоге, и ушёл в мужской туалет.  *** Наступление новогодней дискотеки не заставляло себя долго ждать. Утренники для младшей и средней школы благополучно прошли, настала очередь старшеклассников отмечать предновогоднюю ночь перед каникулами.  Актовый зал школы походил на огромный, плохо проветриваемый аквариум, в котором вместо воды плескалась духота из сотни разгорячённых тел, ёлочной хвои и алкоголя. Зал был прямоугольным, длинным, с невысокой сценой в торце, где когда-то читали стихи и вручали грамоты. Сейчас сцена была заставлена колонками — чёрными, гулкими, похожими на стражей, чьё дыхание сотрясало воздух басами. Пол — старый паркет, местами вздувшийся, местами протёртый до светлой древесины, — казался живым: он пружинил под ногами, скрипел в такт танцам и хранил в себе запах мастики и тысячи школьных дискотек. На нём уже темнели пятна от пролитого сока и самодельных алкогольных коктейлей, запах которых учителя старались игнорировать как можно сильнее, зная, что выпускников уже не остановить, а если и попытаться, то известные своей придурковатостью по всей школе Инузука и Узумаки, устроят если не революцию, то погром.  Вдоль стен тянулись ряды складных стульев — их сдвинули к самому краю, чтобы освободить центр для танцев. На стульях сидели те, кто пока не решался выйти: девушки, поправляющие слишком короткие платья, парни, прячущие в ладонях пластиковые стаканчики с высокоградусной газировкой, — взгляды их были устремлены в центр, где уже закручивалась воронка первых движений. Стулья пахли старой краской и металлом, холодные спинки холодили через тонкие ткани платьев. Гирлянда на ёлке мигала неровно, с задержками, будто у неё было больное сердце: то вспыхнет ярко-красным, то погаснет на три долгих удара пульса, оставляя зал в синеватом сумраке. Запах от ёлки стоял густой, смолистый.  Свет в зале выключили, оставив только яркие огни гирлянды, которая подстраивалась под музыку и начинала мигать быстро, как только включались песни для танцев и импровизационного нижнего брейка Суйгецу и Наруто.  По стенам, обитым деревянными панелями, висели самодельные плакаты: «С Новым годом!», нарисованный акварелью снеговик с красным носом, стенгазета 11-го класса, где фотографии учеников были украшены ватными бородами. Плакаты уже отклеились по углам, и ветер от открывающейся двери заставлял их шевелиться, будто они дышали. Занавес на сцене был задёрнут — тяжёлый, бордовый, с бархатными складками, в которых могла спрятаться пара влюблённых. На занавесе белела дыра от сигареты (старая, ещё с прошлого года), а внизу виднелось пятно от вина. Когда колонки гремели особенно сильно, занавес начинал мелко вибрировать, как барабанная перепонка. Воздух в зале был плотным, осязаемым. Он состоял из множества слоёв: внизу, у пола, гуляли холодные сквозняки (кто-то приоткрыл окно, чтобы проветрить от сладкого дыма со вкусом фруктов и ягод); на уровне головы — тепло дыхания, запах пота, дезодоранта и уловимый дух алкоголя.  Любители сигарет выходили покурить в туалеты, обладатели электронных сигарет со сладким содержимым, не стесняясь, выдыхали дым в зале, поднимая под потолком облака, меняющие цвет от гирлянд.  В какие-то яркие моменты Инузука начинал танцевать на уже пустых столах, которые были предназначены для еды, но старшие классы всегда давали название «закуска».  Наруто громко смеялся, глядя на краснеющего от алкогольного опьянения Кибу, который через секунду уже крутил свою футболку над собой под «Satisfaction». Ино и Сакура смеялись и визжали, демонстративно прикрывая глаза и называя друга идиотом.  Рок Ли не отставал и крутился на голове, вызывая у всей параллели восторженные охания и поддерживающие хлопки.  Карин тихо посмеивалась и снимала всё на свой телефон с красным чехлом, стоя рядом с приятелями.  Заиграла романтичная музыка, гирлянда замедлила движение и переключилась на розовые с фиолетовым оттенки.  Наруто замешкался, смотря, как Инузуку уводит девчонка с параллельного класса, взгляд начал метаться по залу и искать его.  Учиха всё-таки пришёл. Как всегда идеальный. В тёмно-фиолетовой рубашке, скрывающей чёрную футболку, подвеска с гербом Учих. Стоял рядом с Суйгецу, который что-то шептал ему на ухо и тем самым вызывал у Саске усмешки.  Сердце замирало, в груди кололо. Хината уже оказалась рядом, прижимаясь к Узумаки и сама завела в танец. Блондин старался поворачиваться в медляке как можно меньше, устремляя взгляд на брюнета, к которому уже подошли несколько девушек и просили о танце. Брови хмурились. Пепельный блондин улыбался, выкладывая какую-то шутку ему на ухо и получая в ответ закат глаз.  В живот словно кто-то ударил, непонятное чувство разливалось по всему телу. Потому что Саске через секунду уже в центре зала танцевал с девушкой из своего класса. Суйгецу тоже исчез, приглашая на танец Карин.  Спина запотела, руки Хьюги на плечах вдруг начали весить десятки килограмм. Или это не руки, а груз лжи и непринятия, который нёс Узумаки уже который день.  Он не успел опомниться, как снова заиграла веселая музыка и Хината ушла к Харуно и Яманака. Взгляд снова на Учихе, который вернулся к своему месту. Ноги сами понесли в его сторону.  — Ты чего, придурок? — брюнет нахмурился, пытаясь выдернуть запястье из крепкой хватки загорелой руки, обладатель которой вёл его в туалет.  — Правда или действие? — Наруто завел Саске в мужской туалет и закрыл дверь, хмуря брови.  — Ну, правда. Почему именно сейчас? — Сейчас я спрашиваю. Значит, правда? Кто тебе эта девушка, с которой ты танцевал?  — Ну одноклассница. Тебе вообще какая разница, идиот?  — Большая. Как думаешь, что она испытает, когда узнает, что танцевала с педиком? — блондин сжал в кулаках воротник учиховской рубашки, вжимая в стену и получая кулаком в челюсть.  — Кто тут ещё педик, а?! Тебя ебать не должно, с кем я трахаюсь, а если и ебёт, то тебе действительно нужно задуматься о своей ориентации, успокой свою одержимость моей ролью в сексе и трахни уже свою красотку Хьюгу. Может, так у нее получится заставить тебя больше не трогать меня никогда. — брюнет вытер кровь после очередного удара Узумаки и, освободившись из хватки, вышел из туалета. — Придурок.  ***  Входная дверь захлопнулась, замок куртки с яростью расстегнулся, ноги шумно понесли к ванной с целью закинуть кровавую рубашку в стиральную машину.  — Что так разозлило моего маленького глупого брата? Обычно ты не такой громкий. — старший Учиха вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.  — Слишком долго рассказывать, Итачи. Просто не лезь и иди занимайся своими делами. — Саске устало оперся спиной на стену, закрывая глаза.  — Я слушаю. — Итачи, заинтересованно глянув на него, включил чайник и усадил младшего за стол.  — Мне нравится парень, но он быдло, гопник, натурал, встречается с красивой скромной девушкой, мы дрались несколько раз и сегодня на дискотеке после моего медляка с девушкой он увел меня в туалет и мы снова подрались из-за его слов о том, что я якобы педик, хотя я ему об этом не говорил и вообще об этом никто не знает. Это тот придурок Узумаки.  — Он точно натурал, Саске? — брат поставил две чашки с кофе на стол и сел рядом. — Странно, что у него есть красивая девушка и он якобы натурал, но при этом вы дерётесь именно после твоего танца с другой девушкой. Если бы повод был действительно именно в ориентации, он мог бы это сделать в любой другой момент, странное совпадение, не находишь?  — Не знаю. Не хочу о нём даже думать. Даже если это из-за моего танца с девушкой, он ещё больший придурок. Кто бьет за это, когда сам танцует со своей?! — Саске измученно положил ладони на лицо, опираясь локтями о стол. В ответ на вопрос старший брат многозначно хмыкнул и сдержанно улыбнулся.  «Ты всё сам поймешь скоро, если он наберется смелости» — после этих слов Итачи скрылся в гостиной и оставил младшего брата со своими мыслями.  *** — Почему сообщения не отправляются?! — Наруто глядел в свои неотправленные сообщения в чате с Учихой. — Он, скорее всего, выключил телефон или интернет, Наруто, не хочет, чтобы ему кто-то писал. — Нара устало пожал плечами и потёр переносицу, не понимая ход мыслей своего придурковатого друга, который сейчас смотрел на него удивленными глазами. — Когда я говорил прекратить свою гомофобную хуйню, я имел ввиду хотя бы перестать думать так узко и стереотипно, не говоря уже о твоих чувствах к нему. А ты снова пошел и подрался с ним, так ещё и снова наговорил ему бреда об ориентации, хотя он сорок минут назад танцевал с девушкой прямо перед твоими глазами.  «О моих чувствах..?»