Наверное, любовь

Это война, которую начали люди против людей. Вряд ли в этой войне есть или будут победители. Впрочем, зависит от того, кто выживет. Наверное, это сама планета, уставшая от паразитов на своем теле, взбунтовалась против нас всех, против зверства друг против друга. Если человек убивает человека по расовой, религиозной или любой иной нетерпимости – это геноцид, если робот убивает человека – это террор, если человек – робота… просто самозащита, наверное. А если планета убивает тех и других? Геомагнитное поле… или какое-то еще – толком уже не понять. То поле, которое влияет на психику людей и выводит из строя механизмы. Все началось с появления этого поля. Те, кто был свидетелем начала конца, в числе которых оказалась и я, говорят, что люди сошли с ума, а роботы просто сломались. Я видела целые города навеки замерших роботов-убийц, которых крошили в пух и прах сошедшие с ума, озверевшие и потерявшие человеческий облик люди. Она была со мной. Она… Ради нее пришлось бежать от надвигающейся волны этого поля. Мне, видимо, оно было не страшно. Наверное, все так и должно было закончиться. На такой ноте. Так неправильно-глупо и романтично, если можно назвать тягу к роботу романтикой, особенно в условиях конца света. Она, бывший робот-убийца, лишившийся своего оператора, убитая мной, спасенная мной, преданная мне, как бездомная, но слишком свирепая собака, должна была защищать меня. Или не должна. До сих пор не знаю, что было бы логично. Это она должна была схватить меня и бежать, пока бы не стерлись ее ноги, а пришлось мне. Глупо, наивно, выгадывая еще пару дней вместе непонятно ради чего. Она стоит у окна, глядя на буйную зелень леса за ним и рассвет нового дня. Хочется, чтобы это был серый день поздней осени, чтобы лил дождь, чтобы сама природа пребывала в мрачном предвкушении очищения перед последним ударом, но нет. Это раннее лето, неописуемая красота неба в нежно-розовом и бледно-голубом, в зелени деревьев, в запахе цветов. Может, это последний день вместе, может, впереди будет еще один такой же – не могу загадывать. Боюсь загадать. - Что-нибудь новое? – интересуюсь я у нее. - Нет, - отвечает она. – Все по-прежнему. Не стоит думать о будущем, но от такого не удержаться. Она – все, что у меня есть. Робот-солдат, лучший убийца без жалости и сомнений, способный сломать шею любому человеку просто потому, что такова ее функция. Но для меня это не просто защита, любовница или компаньонка, это что-то большее, что-то глубокое. Я все так же никак ее не называю, хотя с момента первого секса прошло почти десять лет. Немного странно отсчитывать время от такой точки, но как-то иначе невозможно и нелепо. И я все так же не уверена, кто я для нее – просто человек, которого она временно защищает, женщина, которая изредка просит доставить ей удовольствие между ног, враг, смерть которого так же временно отложена по каким-то причинам, или кто-то или что-то еще. Наверное, мне просто этого не хочется знать. Подхожу к ней сзади, привычным жестом оглаживаю ее крепкие ягодицы ладонями, чувствуя тепло киберскина, обхватываю за талию и поднимаю руки выше по ее животу, зная, что ее программа автоподстройки под требование оператора уже начала работать. Выпуклости ей не мешают, я это знаю. Она робот, едва ли механике в принципе может что-то мешать, но она становится «ей» только от моего пожелания. Трусь носом о белое плечо в веснушках, вдыхаю запах утра, пытаясь представить, что рядом настоящий человек, а не робот, но с годами выходит все хуже несмотря на привычку. Программа обновления киберскиновой оболочки дала сбой еще семь лет назад. Теперь кое-где на ее теле сверкает металл как напоминание о том, что это был и есть робот. Мне это не мешает в моменты интима, но в остальном не дает расслабиться и забыть о том, кто и что она. - Нужно выдвигаться, - произносит она, накрывая мою руку на своей груди в тот момент, когда я играю с твердым соском. - Сколько у нас времени? – я не открываю глаза, чтобы не разрушить момент единения. - Около двух часов. Ты хочешь секса? Это давно уже не предложение и даже не вопрос. Скорее, констатация, облаченная в вуаль псевдочеловеческого любопытства. Она не спрашивает, она утверждает, зная мои желания, но делает это так, чтобы все не выглядело сухо и приевшимся. - А ты? – продолжаю я игру, разворачивая ее к себе лицом и притягивая за шею для первого поцелуя, отступая к кровати. - Хочу. Она действительно некрасивая. Некрасиво-бледная, некрасиво-рыжая, некрасиво веснушчатая, тонкогубая, жесткая… но дело не в том, что больше у меня никого нет, а в том, что у меня нет никого ближе. Зацеловываю ее губы, тяну ее руку к своей промежности, чувствуя, как теплеет внутри. Она привычным движением кружит кончиком пальца по моему клитору, проводит по моим губам пальцами второй руки, заставляя смочить их слюной, а потом вводит в меня сразу два. Когда-то меня волновал вопрос гигиены и стерильности киберскина, но потом стало ясно, что он не пачкается, на нем не оседает пыль, он как-то самоочищается, так что обычный робот-убийца ничуть не хуже обычного сексробота. - Поласкаешь? – прошу я, чуть надавливая ей на плечи, зная, что она и сама бы уже давно приступила к поставленной привычной задаче, но ждет именно моих слов. - Конечно. Она не сползает вниз, оставляя меня в пустоте с закрытыми глазами. Она переворачивается лицом к моей вагине, нависая над моим лицом своей, и чуть опускает таз. Наверное, в этом нет никакого смысла, ей все равно, мы обе это знаем, она не сможет кончить или получить удовольствие от того, что я вылижу ее до блеска, но ей этого и не нужно. Это нужно мне самой. Ее язык сухой, но увлажняется от моих соков, становясь мягким для нежной кожи моего клитора. Ее лоно сухое, внутри ребристое, снаружи гладкое, безвкусное, с идеально оформленными половыми губами и… с промежутком киберскина на внутренней поверхности правого бедра. Искусственная кожа истерлась от постоянного самообновления и ранений. Она убийца, она защитница и только потом – моя любовница. Движения ее языка быстро доводят меня до первого оргазма. В этот момент мы обе знаем, что мне просто не до нее, не до ублажения ее вагины. Меня корчит от переполняющих эмоций и чувств, пока движения ее языка ускоряются, а внутри меня вперед-назад двигаются ее пальцы, все еще влажные от моей слюны. Многого мне не надо – несколько минут ласк в ее исполнении, чтобы начать кончать. Дальше мне нужна она сама. - Иди сюда, - зову я, принуждая ее развернуться ко мне лицом, чтобы иметь возможность снова поласкать ее грудь. Наверное, полный третий размер – моя мечта, а не ее, ей все равно, но программа запоминает мои предпочтения и подстраивается под мои прихоти с первого же раза, так что спустя десять лет уже не нужно озвучивать мои фантазии вслух. Ее грудь совершенна – упругая, с небольшими сосками-пуговками, которые я иногда прикусываю в момент экстаза, которые люблю катать во рту, как горошины, и которые изредка прошу сделать еще больше, чтобы стиснуть между пальцами. - Поцелуешь меня? Девочки есть девочки, трение половыми губами приятно, но еще приятнее большой клитор, как у нее. Это почти похоже на секс с мужчиной, но все-таки не то. Ей не важно, сколько времени прошло, сколько есть до того, как нужно будет выдвигаться, чтобы успеть уйти от очередной волны, ей важна я. По крайней мере, мне всегда хочется в это верить. Не знаю, во что верю я. Верю ли в принципе хоть во что-то. Все-таки, Апокалипсис уже наступил и все попытки оттянуть неизбежное – смешны и жалки. Я верила в то, что наше правительство сможет предотвратить войну с роботами, что защитит народ; потом верила в то, что найдется какой-нибудь умник-ученый, который сможет как-то повлиять на программу роботов, а потом стала верить в то, что моя робот – женщина. Просто женщина, которая мне нужна и важна больше, чем весь этот гнусный, лживый, гнилой продажный мир. Кончаю так бурно и так часто, что на мгновение забываю, как дышать, пока она снова и снова доводит меня до края, сбрасывая вниз и подбрасывая вверх. - Люблю тебя, - выдыхаю я то единственное, что никак не могла заставить себя сказать все десять лет. Она не отвечает, не говорит того же в ответ. Она молча обнимает меня, пока я лежу на ее груди, и смотрит в потолок. Я думаю только о том, что рано или поздно я устану убегать от волны поля, что нас настигнет, накроет с головой, она останется лежать грудой металла, блестящего на солнце и мокнущего под дождем, что однажды соединительный материал рассыплется в прах, ее остов распадется на куски, что природа возьмет свое, прорастет сквозь платы травой и деревьями, что я постарею, я выживу, а она – нет, что… - Нужно выдвигаться, - произносит она. Убегать действительно бесполезно, понимаю я спустя еще неделю. Границы поля и волновой эффект все ближе, бежать некуда, впереди для нее только смерть, позади горы таких же, как она, сотни тысяч убийц, что там, впереди и позади, есть выжившие, как я, сотни, тысячи людей последнего поколения, если повезет не населить планету снова, что дальше только расставание, неизбежное, горькое, а за ним – пустота. Мы не говорим об этом, но обе знаем, что наша история началась с насилия, им же и должна кончиться. Это просто логика, потому что человеческий разум – не программа машин, но это-то и главная проблема. Последний раз мы занимаемся любовью под открытым небом в море полевых цветов. Все трепетно, как и всегда, она доводит меня до оргазма даже тогда, когда я еле выжимаю его из себя, понимая, что еще немного - и я просто не выдержу, расплачусь, начну голосить, страдать, все будет кончено, миг потерян. Но все заканчивается. Мы обе, женщина из плоти и крови, и женщина из металла и киберскина, лежим в высокой траве голышом, обнявшись, смотрим друг на друга, зная, что последний шаг делать мне, потому что я сильнее, потому что она мне доверяет… если в ее программе вообще есть хоть какой-то намек на доверие, что иначе не будет, что… - Не скажешь? – тихо спрашиваю я ее, заправляя прядь рыжих волос ей за ухо. - Что ты хочешь услышать? – уточняет она, зная ответ, но действуя так, как бы того хотела я, чтобы поддержать иллюзию равенства. Мы не равны. Никогда не были в прошлом и никогда не были бы в будущем, будь оно у нас. Она всегда знала, что я человек, что я враг. Просто я враг, одержавший верх над ней. А я знала, что она убийца, что она робот, что она истребляла таких, как я, миллионами, холодно, равнодушно, безжалостно, но мне повезло убить ее первой и воскресить снова. Была ли наша связь поломкой какой-то микросхемы, ошибкой программы или задумкой создателя этих машин? Не равные, совершенно разные, но все же как-то сумевшие жить рядом и подстраиваться под потребности другой. - Я так не смогу, - оправдываюсь я, глядя в ее глаза. - Ты не сможешь иначе, - отвечает она. И она права. Если не сделаю сама – буду жалеть всю оставшуюся жизнь, что смалодушничала, не смогла проститься, как следует, что ее у меня забрали. - Я так и не дала тебе имя, - горько усмехаюсь я, проводя ладонью по ее щеке и заглядывая в глаза. - А это так важно? – равнодушно роняет она. Я качаю головой. Наверное, это сумасшествие, но свое имя я ей тоже никогда не называла. И я не знаю, знает ли она его, нашла ли в своем банке памяти? - Нет, - пожимаю я плечами, протягивая руку в сторону. Плазмовик не сделает из ее головы некрасивую дыру, просто выжжет внутренности, превратит микросхемы в кашу. Для робота это не больно. Это как момент включения и выключения любого электроприбора. - Мне сказать? – спрашивает она, глядя мне в глаза. Я молча качаю головой. Наверное, она права. Зачем мне ложь? Она робот, она ничего не чувствует. Секс – это секс, чувства – это чувства, секс с роботом возможен, но робот ничего не почувствует, сказав о любви к человеку, даже если так прикажет программа. - Ты была… - сглатываю вставший в горле ком. – Ты была настоящей, - заканчиваю я фразу. Наверное, стоило бы снова сказать, как сильно я люблю ее, как ни разу не пожалела, что не убила ее, что по непонятной причине решила, что мой робот – женщина, но это всего лишь слова. Она бы поняла каждое из них, но едва ли что-то ощутила. - Ты тоже. Наверное, это и есть любовь, думаю я, когда жму на курок, направляя ствол плазмовика в ее голову. Фраза, которую мог произнести робот, чтобы выразить свои механические чувства. Она остается лежать в траве – худая, с кое-где вытертой кожей, с островками металла в протертостях, с пустыми глазами, смотрящими в небо, с бледно-рыжими растрепанными волосами, острым кончиком носа, тонкими губами, белой кожей в веснушках… и остающаяся женщиной в каждой детали. Женщиной с грудью, вагиной, тонкими длинными пальцами… некрасивой женщиной, женщиной-роботом, какой я ее видела, какой ее, может быть, увидит кто-нибудь когда-нибудь еще. Наверное, стоило бы попрощаться, но это было бы глупо, как глупо было бы лить никому не нужные слезы на мнимой могиле машины-убийцы. Человечество с успехом уничтожило бы себя само, просто роботы помогли свершиться этому намного быстрее, а планета нанесла последний удар по всем сторонам. Человечество, выжившее, сумевшее пережить даже практически вечных роботов, поплатилось за содеянное против себя же самого. На цветущей планете, в царстве животных, птиц и растений мы оказались лишним звеном. Бесплодные после последней волны, выброшенные доживать отведенный срок, мы могли лишь вспоминать свою жизнь. И кто-то вспоминал города, семьи, кто-то грезил лучшими днями и помощью извне… а я помнила только ее, женщину, которую мне подарила война. Женщину, которую я любила, которой, наверное, была любима в ответ.