2.0

Слухи поползли в начале весны. Сперва робко, как первые ручьи, — пара анонимных постов на форумах, твит с размытым фото, где Су Аран выходит из ресторана одна, с покрасневшими глазами. Потом — смелее, громче. «Инсайдеры» утверждали, что пара не появлялась вместе уже больше месяца. Что на день рождения Намджуна, широко освещавшийся в соцсетях, Аран не было — ни в кадрах, ни в отметках. Что она сняла кулон, который он подарил ей на первую годовщину. Этот кулон — крошечная серебряная подвеска в виде гоночного шлема, который она носила не снимая даже на съёмках, — исчез с её шеи. И фанаты, вооружённые возможностью приближать фотографии до пикселей, заметили это первыми. Заголовки новостных порталов запестрели вопросами. «Су Аран и Ким Намджун: конец эпохи?», «Что случилось с главной парой корейского шоу-бизнеса?», «Молчание длиною в месяц: Аран избегает вопросов о рэпере». Агентства обоих молчали, что лишь подогревало интерес. Когда же стало известно, что Су Аран даст пресс-конференцию в честь своего нового контракта с люксовым брендом «Maison de Velours», журналисты поняли: вот он, шанс. Мероприятие, посвящённое моде, неизбежно превратится в допрос. Она знала это. Готовилась. Репетировала перед зеркалом спокойное выражение лица, училась уводить разговор в сторону, заготовила дежурные фразы: «Сегодня я здесь, чтобы говорить о бренде», «Пожалуйста, давайте сосредоточимся на коллекции», «Это личное, я не хотела бы комментировать». Но всё это разбилось вдребезги в тот момент, когда она вышла на сцену. Пресс-конференция проходила в просторном зале отеля «Синхва», том самом, где когда-то они с Намджуном впервые появились вместе как пара. Теперь это казалось злой иронией. Зал был залит холодным белым светом, идеально подходящим для фотосъёмки. Стены украшали баннеры с логотипом бренда, а в центре стояла длинная фуршетная линия с шампанским и канапе, к которым никто не притрагивался. Все ждали только одного. Аран вошла через боковую дверь. Она была одета в платье от «Maison de Velours» — чёрное, строгое, с высоким горлом и длинным рукавом, которое сидело на ней как вторая кожа. Единственным украшением были серьги — крупные жемчужины, качающиеся при каждом шаге. Никакого кулона. Волосы, ещё недавно бывшие рыжими, теперь были выкрашены в холодный пепельный блонд — почти белый, с едва уловимым серебристым отливом. Это был образ новой Аран: ледяной, неприступной, совершенной. И только те, кто знал её слишком хорошо, заметили бы, что глаза, обведённые дымчатыми тенями, слегка припухли, а костяшки пальцев, сжимающих клатч, побелели от напряжения. Она заняла своё место за столом, заставленным микрофонами. Вспышки камер взорвались ослепительным фейерверком. Аран улыбнулась — ровно настолько, насколько требовал этикет, — и началась церемония. Первые пятнадцать минут всё шло гладко. Представители бренда говорили о новой коллекции, о том, почему выбор пал именно на Су Аран, о её «уникальной ауре, сочетающей силу и уязвимость». Аран слушала, кивала, добавляла короткие комментарии. Она была профессионалом, и профессионализм пока держал её на плаву. Но затем настало время вопросов. Первые два были безопасными: о любимом аромате коллекции, о планах на будущее. Третий — уже осторожный зондаж: «Аран-сси, вы сегодня выглядите потрясающе, но многие заметили, что на вас нет знаменитого кулона. Это осознанный стилистический выбор?» Зал замер. Аран почувствовала, как сердце пропустило удар, но улыбка не дрогнула. — Сегодня я представляю «Maison de Velours», и мой образ полностью соответствует эстетике бренда, — ответила она ровно. — Следующий вопрос, пожалуйста. Следующий был прямее: «В сети уже несколько недель циркулируют слухи о вашем расставании с Ким Намджуном. Не могли бы вы прояснить ситуацию? Ваши поклонники очень переживают». Аран медленно вдохнула. — Я понимаю интерес публики, но сегодняшнее мероприятие посвящено моему сотрудничеству с «Maison de Velours». Я бы предпочла говорить о моде, а не о личной жизни. Но журналисты, почуявшие кровь, не собирались отступать. Это была стая, и она была ранена. Следующий вопрос был задан женщиной с острым лицом и цепким взглядом — той самой репортёршей из жёлтого издания, которая специализировалась на скандалах. — Аран-сси, из достоверных источников известно, что вы съехали из квартиры, которую делили с господином Кимом. Также есть свидетельства, что вы отменили все совместные появления. Не отрицаете ли вы, что это классические признаки расставания? Или, возможно, есть другие причины, о которых вы умалчиваете? Например, третье лицо в ваших отношениях? В зале повисла тишина, такая плотная, что было слышно жужжание камер. Пальцы Аран сжались под столом так, что ногти впились в ладони. Третье лицо. Значит, они уже и до этого докопались. До того самого фото, размытого, снятого издалека, где Намджун стоит рядом с какой-то девушкой у входа в студию. До того фото, которое он назвал «рабочим моментом». До того фото, которое разбило ей сердце не потому, что она поверила в измену, а потому, что он даже не попытался объяснить. Просто сказал: «Это коллега, Аран, хватит». — Я не обязана отчитываться перед кем-либо о своей личной жизни, — произнесла она, и голос её прозвучал жёстче, чем она намеревалась. — То, что происходит между двумя людьми, касается только этих двух людей. Мне жаль разочаровывать публику, но я не собираюсь... — То есть вы подтверждаете, что расставание имело место? — перебил кто-то из задних рядов. — Я этого не говорила. — Но и не отрицаете, — подхватил другой голос. — Аран-сси, ходят слухи, что причиной стала некая айдол-стажёрка из агентства господина Кима. Вы можете это прокомментировать? Стажёрка. Господи, они даже знают про неё. Внутри Аран что-то надломилось. Это была последняя капля — не та стажёрка, конечно, а сам факт того, что её личная боль стала кормом для стервятников. Что они перебирают детали её несчастья, как драгоценности на распродаже. — Достаточно! — Она повысила голос, и этот окрик заставил зал замереть. Микрофон усилил её слова, придав им металлический отзвук. Аран поднялась со стула — грациозно, как всегда, но глаза её метали молнии. — Да, мы расстались. Вы это хотели услышать? Довольны? Теперь вы можете написать свои заголовки, смаковать подробности, придумывать несуществующие романы. Делайте что хотите. Но я больше не скажу ни слова о Ким Намджуне. Ни сейчас, ни когда-либо. Потому что это было настоящее, и вы не имеете права превращать это в грязное шоу! Её голос дрогнул на последнем слове. Она замолчала, тяжело дыша, глядя в зал с вызовом, смешанным с чем-то похожим на отчаяние. Вспышки камер били по глазам, ловя этот момент — её, прекрасную даже в гневе, с приоткрытыми губами и блестящими глазами. А затем она сделала то, чего никто не ожидал: улыбнулась. Это была не та улыбка, с которой она позировала для обложек. Это была улыбка, полная такой боли и такого достоинства, что у нескольких человек в зале перехватило дыхание. Аран медленно, церемонно поклонилась — сперва журналистам, затем представителям бренда, которые сидели с ошеломлёнными лицами. Когда она выпрямилась, по её щеке скатилась слеза. Одна-единственная, но камеры поймали её — серебряную дорожку на безупречном макияже. — Спасибо за внимание, — сказала она, и голос прозвучал почти нежно. — Надеюсь, коллекция вам понравится. И вышла. Просто развернулась и зашагала к боковой двери — спина прямая, плечи развёрнуты, шаг уверенный, несмотря на дрожащие колени. За её спиной взорвался шквал вопросов, но дверь закрылась, отсекая всё. В коридоре она позволила себе сломаться. Прислонилась к холодной стене и сползла по ней вниз, обхватив колени руками. Плечи затряслись от беззвучных рыданий. Подбежавший менеджер попытался её утешить, но она жестом остановила его: «Не сейчас. Дай мне минуту». И менеджер отступил, оставив её одну в пустом коридоре, где пахло освежителем воздуха и одиночеством. В прессу не попало ничего, кроме того срыва. Но правда была известна только двоим. Правда была в том, что они любили друг друга. Любили так, как любят в первый и последний раз — всем сердцем, без оглядки, с той отчаянной страстью, которая началась ещё в школе, когда дерзкий парень на чёрном «Мерседесе» шёл хвостиком за колючей девушкой с рыжими волосами. Они прошли через всё: через её игнорирование, через гонки и пари, через его признание на капоте машины. Через годы, когда он стал звездой рэпа, а она — востребованной моделью. Через сотни разлук и воссоединений, через ревность фанатов, через слухи, которые они привыкли игнорировать. Казалось, ничто не может их сломать. Но сломало. Не стажёрка. Не третье лицо. Не измена. Сломала тишина. Всё началось незаметно. Сперва он стал задерживаться в студии допоздна. Она понимала — новый альбом, дедлайны, творческий процесс. Сама привозила ему еду в студию, сидела в углу, пока он записывал треки, и он всегда находил время обнять её, прошептать «спасибо, малыш». Потом он перестал замечать еду. Потом — перестал замечать её. Телефон. Проклятый телефон стал главным в их отношениях. Он просыпался с ним, завтракал с ним, засыпал с ним. Каждое уведомление было важнее её слов. Каждый звонок менеджера — приоритетнее их планов на ужин. Она пыталась говорить, но он отмахивался: «Аран, это работа. Ты же модель, ты должна понимать». И она понимала. Слишком хорошо понимала, потому что сама жила в таком же графике. Но разница была в том, что она всегда находила для него время. Выкраивала минуты между съёмками, летела через полгорода, чтобы просто поцеловать его перед сном. А он... он просто перестал. Первый серьёзный разговор случился после того, как она прождала его три часа в ресторане, где они должны были отметить её новый контракт. Он не пришёл. Даже не позвонил. Когда она вернулась домой, он сидел за пультом в домашней студии и даже не заметил её отсутствия. «Я же сказал, что работаю», — бросил он рассеянно. «Ты сказал, что будешь через час. Это было четыре часа назад», — ответила она. Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло раздражение: «Аран, не начинай. Я и так на пределе». Не начинай. Он всегда так говорил. «Не начинай». Будто её чувства были капризом, который мешал его великому творчеству. Она проглотила обиду и ушла в спальню. Он не пришёл. Второй разговор был о стажёрке. Фото, попавшее в сеть, где он с девушкой у студии, не значило ровным счётом ничего. Аран знала это. Она доверяла ему. Но когда она показала ему фото и спросила: «Кто это?», он ответил: «Тебе-то какое дело? Это работа. Ты же не думаешь, что я...» — и осёкся, но слово уже было сказано. «Тебе-то какое дело». Словно она была посторонней, чужой, назойливой журналисткой, а не женщиной, которая делила с ним постель и жизнь. — Мне есть дело, потому что я твоя девушка, — сказала она тихо. — Вот именно, девушка, а не надзиратель, — парировал он. — Я устал оправдываться за то, чего не делал. Если ты мне не веришь, может, нам вообще не стоит... Он не договорил. Но она услышала конец фразы в его молчании. «...быть вместе». Он не сказал этого, но подумал. И это было страшнее любых слов. А потом наступила тишина. Она перестала ночевать дома — сперва под предлогом ранних съёмок, потом уже без предлогов. Он не спрашивал, где она. Она не звонила. Их общение свелось к коротким сообщениям: «Буду поздно», «Ок», «Еда в холодильнике», «Спасибо». Две строчки в день — вот во что превратилась их любовь, их сумасшедшая, искрящаяся страсть, за которой когда-то наблюдали школьные коридоры и ночная промзона. Последний разговор произошёл за неделю до пресс-конференции. Аран пришла в квартиру, чтобы забрать кое-какие вещи, и застала его сидящим на диване. Он был без телефона — редкое зрелище. Просто сидел и смотрел в одну точку. Она остановилась в дверях, и несколько минут они молчали. — Аран, — начал он, и голос его звучал глухо, словно он не спал несколько ночей. — Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я теряю тебя. Но я не знаю, как всё исправить. Я не знаю, как быть тем, кем ты хочешь меня видеть, и при этом оставаться собой. Я разрываюсь, и... — Я никогда не хотела, чтобы ты был кем-то другим, — перебила она. — Я хотела, чтобы ты был собой. Тем парнем, который шёл за мной по школьному коридору и нашёптывал всякие глупости. Тем, кто посадил меня на капот и поцеловал перед всей толпой. Тем, кто говорил, что я — единственное, что заставляет его чувствовать. Где он, Намджун? Где тот ты, которого я полюбила? Он не ответил. Она вытерла слезу — быстро, почти незаметно, — и продолжила: — Знаешь, что самое страшное? Что я всё ещё люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что мне кажется, я умру без тебя. Но я не могу больше быть единственной, кто борется за нас. Я устала. Я так устала, Намджун. — Аран... — Нет. Не надо. — Она подняла руку, останавливая его. — Если ты сейчас скажешь что-то, я сорвусь. А я не хочу срываться. Я хочу уйти с достоинством. Хотя бы с ним. Она взяла свою сумку, повернулась и вышла. Он не побежал за ней. Это было последнее, что она запомнила: его фигура на диване, неподвижная, как каменное изваяние, и звук закрывающейся двери. Вот почему на пресс-конференции она сорвалась. Не из-за журналистов, не из-за стажёрки, не из-за сплетен. Из-за того, что её горе, её огромное, невыносимое горе, стало публичным достоянием. Из-за того, что её любовь — всё ещё живая, всё ещё кровоточащая — превратилась в заголовок жёлтой прессы. И из-за того, что он, Намджун, даже сейчас не позвонил. В машине, увозившей её прочь от отеля, она смотрела в окно на проплывающий мимо Сеул. Вечерние огни размывались в слезах, которые она больше не пыталась сдерживать. Телефон на соседнем сиденье завибрировал. Она не стала смотреть. Знала, что это не он. А он в это время сидел в своей студии, обхватив голову руками. На экране телефона застыла трансляция пресс-конференции, поставленная на паузу в тот самый момент, когда она улыбнулась сквозь слёзы и поклонилась. Его палец завис над кнопкой вызова, но так и не нажал. Потому что Ким Намджун, дерзкий, самоуверенный, привыкший всегда побеждать, впервые в жизни не знал, что сказать. Он знал только одно: он потерял её. Потерял, как теряют самую важную гонку — не из-за скорости соперника, а из-за того, что сам не заметил, как заглох мотор. Телефон зазвонил в тот момент, когда Аран в тысячный раз пересматривала своё отражение в зеркале гримёрной, пытаясь понять, куда исчезла та женщина, которой она была ещё месяц назад. Внешне всё оставалось прежним: пепельный блонд лежал идеальной волной, кожа сияла, скулы оставались такими же острыми, как на обложках журналов. Но глаза — глаза выдавали её с головой. В них поселилась та самая пустота, которую не скрыть никаким макияжем. Та самая, что остаётся после большой любви, разбившейся вдребезги. Телефон продолжал вибрировать. На экране высветилось: «Мин Юнги». Аран нахмурилась. Она не общалась ни с кем из BTS с тех пор, как всё случилось, — сознательно отрезала себя от всего, что было связано с ним. Но Юнги был не просто коллегой Намджуна. Он был ей другом. Тем, кто когда-то молча бросал ей мяч на баскетбольной площадке. Тем, кто никогда не лез в душу, но всегда оказывался рядом, когда нужна была помощь. Сбросить звонок она не могла. — Алло, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим: слишком тихий, слишком осторожный. — Ты как? — без предисловий спросил Юнги. Его низкий голос звучал ровно, как всегда, но в нём слышалось что-то ещё — беспокойство, которого он никогда не показывал. — Нормально, — солгала она. — Врёшь. Я видел запись пресс-конференции. Аран закрыла глаза. Значит, все видели. Весь мир видел, как она сорвалась, как расклеилась перед камерами, как плакала, улыбаясь. Господи, почему это не может просто исчезнуть? — Юнги, если ты звонишь, чтобы поговорить о нём, — не надо, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Я не хочу. Правда не хочу. Я только начала… собирать себя обратно. — Я не буду о нём, — спокойно ответил Юнги. — Я буду о нас. О группе. У нас концерт через три дня. Олимпийский стадион. Ты знаешь. — Знаю. И? — И мы хотим, чтобы ты пришла. Аран открыла глаза и уставилась в потолок. Прийти на концерт BTS. Прийти туда, где он будет стоять на сцене, читать свой рэп, улыбаться залу. Прийти туда, где каждая песня будет напоминанием о нём. О них. — Юнги, я не думаю, что это хорошая идея, — медленно произнесла она. — Я всё ещё модель «Maison de Velours», за мной следят репортёры. Если меня увидят на вашем концерте, начнётся такое… — Мне плевать на репортёров, — отрезал он. — Мне не плевать на тебя. И на него. В трубке повисла пауза. Аран слышала, как Юнги вздохнул где-то там, в своей студии, среди синтезаторов и микшерных пультов. А потом раздался шум, звук борьбы, чей-то возмущённый возглас «Хён, дай сюда!» — и в трубке зазвучал совершенно другой голос. — Нуна! — Чонгук. Аран невольно улыбнулась — впервые за долгое время. Чонгук, вечный макнэ, который вырос из нескладного подростка в сияющего айдола, но для неё так и остался младшим братом. Его голос — звонкий, искренний, полный той особенной энергии, которую он приберегал для самых близких, — звучал сейчас умоляюще. — Нуна, пожалуйста, приезжай! — выпалил он. — Я знаю, что у вас там случилось, и я не лезу, честное слово, не лезу. Но мы все по тебе скучаем. Все скучаем, слышишь? Даже Джин-хён вчера сказал, что без тебя на наших сборах как-то пусто. Ты же знаешь Джин-хёна, он редко такое говорит! А Тэхён нарисовал открытку с твоим портретом и повесил в общежитии. А Чимин вообще грозится, что если ты не придёшь, он сам приедет к тебе домой и будет петь оперу, пока ты не сдашься! Аран тихо рассмеялась. Чимин и его опера — это было оружие массового поражения. — Чонгук-а… — Нет, стой, я ещё не закончил! — Он набрал побольше воздуха. — Нуна, я понимаю, что тебе больно. Понимаю, правда. Но ты наша семья. Ты была с нами с самого начала, ещё со школы, ещё до дебюта, до всего. Ты — та самая нуна, которая привозила нам домашнюю еду, когда мы голодали на диетах. Которая сидела на всех наших первых концертах. Которая показывала Хосок-хёну средний палец, а он всё равно её обожал. И ты — единственная, кого Намджун-хён… Он осёкся, и Аран услышала, как Юнги шикнул на него. Чонгук замолчал на секунду, а потом продолжил, уже тише: — В общем. Просто приезжай. Не ради него. Ради нас. Ради меня. Я станцую для тебя лично. Я даже спою «Euphoria» и буду смотреть только на тебя, честное слово. И Хоби-хён обещал, что если ты придёшь, он станцует так, что у тебя сердце остановится. — У меня и так сердце останавливается, когда Хоби танцует, — пробормотала Аран. — Ну вот! — оживился Чонгук. — А Джин-хён сказал, что лично проследит, чтобы тебе досталось лучшее место. Не в вип-ложе, где скучно и все сидят с каменными лицами, а прямо у сцены, где настоящие фанаты. Где энергия. Где мы. Ты будешь там, и мы будем знать, что ты там, и всё сразу станет… правильным. Пожалуйста, нуна. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Аран молчала. Её пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Концерт. Он будет там. Он будет петь, и его голос — тот самый голос, который она когда-то ненавидела за пошлые шутки в школьном коридоре, а потом полюбила за то, как он шептал её имя по ночам, — будет звучать на весь стадион. Сможет ли она? Сможет ли она сидеть там и не сорваться? — Нуна, — голос Чонгука стал серьёзным, лишённым обычного задора. — Я не знаю, что произошло между вами. Никто из нас не знает полностью. Но я знаю одно: он несчастен. Он не говорит, не показывает, но он… он гаснет. Как костёр, в который перестали подкидывать дрова. И я думаю, что ты тоже гасишь. И это неправильно, нуна. Это очень неправильно. В уголках глаз Аран защипало. Чонгук, маленький Чонгук, который когда-то просил её научить его завязывать галстук перед первым выступлением, сейчас говорил с ней как взрослый. Как человек, который понимает что-то важное. — Хорошо, — выдохнула она, и слово сорвалось с губ прежде, чем она успела его остановить. — Хорошо, Чонгук-а. Я приду. В трубке раздался радостный вопль, за которым последовал звук, будто телефон упал и его ловили несколько рук одновременно. Затем снова возник Юнги: — Я скину тебе детали. И Аран… Спасибо. — Пока не за что, — ответила она. — Я ещё могу передумать. — Не передумаешь. Ты никогда не нарушаешь обещаний. Это одна из причин, почему мы тебя любим. Он отключился, а Аран осталась сидеть в тишине, глядя на погасший экран. Три дня. У неё есть три дня, чтобы подготовиться к встрече с человеком, которого она всё ещё любила. Которого ненавидела за то, что он с ней сделал, и любила за то, кем он был. Три дня, чтобы найти в себе силы. Олимпийский стадион гудел. Этот звук невозможно было спутать ни с чем — низкий, вибрирующий гул десятков тысяч голосов, сливающихся в единый организм. Светящиеся палочки — арми-бомбы — мерцали в темноте океаном звёзд, и каждая звезда сейчас была направлена на сцену, где готовились появиться семеро. Аран сидела на своём месте — в первом ряду, с краю, как и обещал Джин. Место было идеальным: достаточно близко, чтобы видеть каждую эмоцию на лицах участников, но не настолько в центре, чтобы камеры то и дело выхватывали её из толпы. Она была одета просто — чёрная блузка, джинсы, лёгкий плащ, который она накинула поверх, чтобы не привлекать внимание. Волосы были собраны в низкий хвост, на лице — минимум косметики, только чтобы скрыть следы бессонных ночей. Никто из соседей по ряду не узнавал в ней ту самую Су Аран, о которой писали все газеты. Она не знала, зачем она здесь. Может быть, чтобы доказать себе, что она сильная. Может быть, чтобы поставить точку. А может быть — она боялась себе в этом признаться — просто чтобы увидеть его. Хотя бы издалека. Хотя бы на сцене, под чужим светом, среди чужих песен. Свет погас. Стадион взревел. На огромных экранах зажглись первые кадры вступления, загремела музыка. Аран почувствовала, как сердце забилось чаще — этот момент всегда был магическим, сколько бы раз она его ни видела. И когда на сцене, в лучах прожекторов, возникли семь фигур, у неё перехватило дыхание. Они были великолепны. Белые костюмы, расшитые серебром, сияли в свете софитов. Джин, величественный и прекрасный, как принц из сказки. Юнги, сдержанный и точный в каждом движении. Хосок, чья улыбка сияла ярче прожекторов. Чимин, грациозный и гипнотический. Тэхён, чей низкий голос проникал под кожу. Чонгук, сияющий, как юный бог. И он. Ким Намджун. Её Намджун. Бывший. Стоящий в центре, широкоплечий, уверенный, с микрофоном в руке и взглядом, обращённым к залу. Она замерла. Он не мог её видеть — между сценой и первым рядом было достаточно темно, а свет бил ему прямо в лицо. И всё же на мгновение ей показалось, что его взгляд скользнул в её сторону. Абсурд. Иллюзия. Но её пальцы сильнее сжали арми-бомбу. Концерт набирал обороты. Песни сменяли друг друга — энергичные, лиричные, танцевальные. Аран смотрела, как двигаются семеро, и впервые за долгое время чувствовала что-то, кроме пустоты. Музыка всегда была для неё спасением, ещё с тех времён, когда они с Юнги играли в баскетбол под школьные гимны. И сейчас, окружённая волнами звука и света, она позволила себе забыться. Подпевать. Улыбаться. Даже смеяться, когда Джин, проходя мимо, послал в зал воздушный поцелуй — явно адресованный ей, потому что он подмигнул. А потом он её заметил. Это произошло во время перехода между песнями. Намджун стоял у края сцены, пока остальные участники готовились к следующему номеру. Он обводил зал взглядом — тем самым, которым фронтмены обводят свою аудиторию, чтобы установить контакт. И вдруг его глаза остановились. Замерли. Сузились, всматриваясь в полумрак первого ряда. Аран увидела, как изменилось его лицо. Как улыбка, предназначенная для фанатов, дрогнула и сползла. Как его плечи напряглись. Как пальцы, держащие микрофон, сжались до белизны. Он смотрел прямо на неё, и между ними, поверх голов орущей толпы, поверх музыки и дыма, пробежало что-то — ток, электрический разряд, узнавание. Она не отвела взгляд. Не смогла. Просто сидела и смотрела на него, и время будто остановилось. — Хён! — Чимин тронул его за плечо, возвращая к реальности. — Ты в порядке? Намджун моргнул, словно очнувшись от гипноза. Он кивнул и отвернулся, но Аран видела: весь остаток концерта что-то в нём изменилось. Он всё ещё выполнял свою работу — читал рэп, двигался, улыбался залу, — но его взгляд постоянно возвращался к ней. Она чувствовала это кожей. Каждый раз, когда он оказывался на её стороне сцены, его глаза находили её, и между ними снова пробегал тот самый ток. Чонгук заметил её первым из участников — точнее, его предупредил Юнги. Пробегая мимо во время танцевальной связки, он поймал её взгляд и широко, по-кроличьи улыбнулся. Чуть позже Хосок, проходя вдоль сцены, показал ей большой палец и одними губами произнёс: «Куколка». Аран чуть не рассмеялась — это было их давней шуткой, с тех самых пор, как она узнала историю про вальс и «телом к телу». Но взгляд Намджуна жёг сильнее всех остальных. Он был другим. В нём не было ни дерзости, ни привычной самоуверенности. Только боль. И надежда. И что-то ещё, чего Аран не могла расшифровать. Концерт близился к финалу. Прозвучали основные хиты, отгремели танцевальные номера. Начался блок медленных песен — тот самый, где участники обычно общались с залом, говорили тёплые слова, благодарили. Аран знала этот блок наизусть. Она знала каждую песню, каждую паузу, каждый ритуал. Но она не была готова к тому, что случилось дальше. Вступление к «Just One Day» зазвучало мягкими аккордами, и зал затих, поднимая в воздух тысячи светящихся палочек. Аран замерла. Эта песня всегда была особенной — нежной, немного грустной, полной тоски по простому человеческому счастью. По одному дню, проведённому вместе. Намджун стоял в центре сцены. Его микрофон был поднесён к губам, его глаза — устремлены прямо на неё. Она знала: теперь он точно знает, где она сидит. Он не отводил взгляда. Остальные участники пели свои партии. Чимин выводил нежные ноты, Тэхён вторил ему глубоким баритоном, Чонгук звенел хрустальным верхом. А потом настала его очередь. Рэп-партия Намджуна — та самая, где он не читает, а почти говорит, тихо и проникновенно. И в этот момент он опустился на одно колено у края сцены — прямо напротив неё. Его глаза, тёмные и влажные в свете прожекторов, впились в неё. — Haru, haru, haru, — произнёс он. И затем, в паузе между строками, едва слышно, так что только она могла разобрать сквозь шум зала: — Can you please stay with me? Это не было строчкой из песни. Это был вопрос. Его вопрос. Ей. Аран перестала дышать. Его руки, всё ещё сжимающие микрофон, сложились в немой мольбе — тот самый жест, который она видела сотни раз на выступлениях, но сейчас он предназначался не залу. Он предназначался ей. «Пожалуйста», — говорили его глаза. «Пожалуйста, останься. Пожалуйста, дай мне шанс. Пожалуйста, не уходи». Она почувствовала, как по щекам текут слёзы — горячие, неудержимые, размывающие тщательно нанесённый консилер. Она не могла больше. Не могла сидеть здесь и притворяться, что всё в порядке. Не могла видеть его таким — уязвимым, сломленным, умоляющим. Она резко встала и, пригибаясь, чтобы не загораживать обзор другим зрителям, бросилась к боковому выходу. Охрана, предупреждённая заранее, пропустила её за кулисы. — Нуна! — Голос Чонгука догнал её уже в коридоре, но она не обернулась. Она бежала, сама не зная куда, пока не оказалась в одной из гримёрок — маленькой, уютной, с диваном и креслом. Кажется, это была комната отдыха для менеджеров. Аран упала в кресло, закрыла лицо руками и разрыдалась. Все эмоции, которые она сдерживала неделями, — боль, обида, тоска, любовь, — хлынули наружу, сотрясая плечи. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, пять минут. Может быть, полчаса. Концерт закончился — она слышала отдалённые овации, финальные аккорды, крики «BTS! BTS!». А потом дверь открылась. Она не видела, кто вошёл, но знала. Узнала по запаху — его парфюм, смешанный с потом после двухчасового шоу. Узнала по шагам — тяжёлым, но осторожным. Узнала по дыханию — прерывистому, словно он бежал сюда через весь лабиринт коридоров. — Аран. Она подняла заплаканное лицо. Он стоял в дверях — всё ещё в сценическом костюме, раскрасневшийся, с растрёпанными волосами. Глаза красные — то ли от пота, то ли от слёз, которые он сдерживал всё это время. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни грамма той самоуверенности, которую она привыкла видеть. Только страх. И надежда. — Уходи, — прошептала она, хотя каждое слово давалось с трудом. — Пожалуйста, уходи. Я не могу… Я не могу снова… Он не ушёл. Вместо этого он медленно, словно боясь спугнуть, подошёл к ней. А потом опустился на колени прямо перед её креслом — так же, как на сцене несколько минут назад. Только теперь между ними не было рампы, не было стадиона, не было тысяч глаз. Только она и он. — Прости меня, — сказал он, и голос его сорвался. — Прости за всё. За то, что не звонил. За то, что не замечал. За то, что был мудаком, который думал, что работа важнее тебя. Это не так. Никогда не было так. Ты — единственное важное, что у меня есть, а я это профукал. Я потерял тебя, и это самое страшное, что со мной случалось. Аран смотрела на него, и слёзы всё текли по её щекам. Она столько раз представляла этот момент. Столько раз прокручивала в голове, что скажет ему, если он когда-нибудь попросит прощения. Что она гордо откажет. Что скажет: «Слишком поздно». Но сейчас, видя его на коленях, слыша его голос, полный боли, она не могла произнести ни слова. — Я не знал, что ты придёшь, — продолжал он. — Юнги и Чонгук мне не сказали. И когда я увидел тебя там, в зале, я подумал, что у меня галлюцинации. Ты была прекрасна. Ты всегда прекрасна. Но ты была так далеко, и я думал — всё, она больше не моя. Она никогда не будет моей. И я заслужил это, заслужил, но, боже, Аран, как же больно. Как же невыносимо больно. Он опустил голову, уткнувшись лбом в её колени. Его плечи дрожали. Ким Намджун — дерзкий, развратный, самоуверенный Ким Намджун — плакал, стоя перед ней на коленях. И тогда она сломалась окончательно. Её рука сама потянулась к его голове. Пальцы зарылись в его волосы — влажные, спутанные, такие знакомые. — Я всё ещё люблю тебя, — прошептала она. — Я пыталась разлюбить. Пыталась убедить себя, что ты мне не нужен. Но ничего не вышло. Ты — часть меня. Самая важная часть. И я… Она не договорила. Просто наклонилась и поцеловала его в макушку — нежно, почти невесомо. Он вздрогнул и поднял голову. Их глаза встретились, и в этот миг всё, что стояло между ними, — обиды, недопонимание, тишина, — рассыпалось в пыль. — Я всегда буду любить тебя, слышишь? — сказала она, всё ещё гладя его волосы. — Даже когда ты невыносим. Даже когда ты забываешь звонить. Даже когда ты смотришь в телефон чаще, чем на меня. Я люблю тебя, Ким Намджун. Такого, какой ты есть. Просто… пожалуйста, не заставляй меня снова чувствовать себя невидимкой. Этого я не вынесу. — Никогда, — выдохнул он. — Клянусь. Я всё исправлю. Я буду звонить. Я буду приходить. Я буду смотреть только на тебя. Даже если весь мир будет гореть, я буду смотреть только на тебя. Она слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Не надо, чтобы мир горел. Просто… будь рядом. — Я буду. — Он вдруг замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — решимость, смешанная с нервозностью. — Аран, я знаю, что момент не самый подходящий. Ты вся в слезах, я весь в поту, мы в какой-то случайной гримёрке. Но… я больше не могу ждать. Он полез в карман своих сценических брюк. Пальцы, всё ещё дрожащие, извлекли на свет маленькую бархатную коробочку. Чёрную, с серебряной каймой. Аран замерла. Её дыхание остановилось где-то в горле. Она смотрела на коробочку, не в силах отвести взгляд, не в силах поверить. Намджун открыл её. Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо — изящное, платиновое, с крупным бриллиантом огранки «кушон». Камень был чистым, прозрачным, как слеза, и в свете ламп он вспыхивал радугой. — Я купил его месяц назад, — сказал Намджун, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Ещё до того, как всё развалилось. Я собирался сделать это красиво: ужин, цветы, вид на ночной Сеул с крыши, всё как ты любишь. А потом я всё испортил. И подумал, что уже никогда не смогу тебе его подарить. Но ты здесь. Ты пришла. И я понял, что если не сделаю это сейчас, то не сделаю никогда. Он глубоко вдохнул и поднял кольцо так, чтобы она видела его — и камень, и его глаза, полные надежды и страха. — Су Аран, ты — лучшее, что случилось со мной. Ты была моей с того самого дня, как показала мне средний палец в школьном коридоре. Ты делаешь меня лучше. Ты — мой покой и мой огонь. Ты — всё. Я не идеален, я буду косячить, но я обещаю: каждый день до конца жизни я буду стараться стать тем, кого ты заслуживаешь. Выходи за меня. В гримёрке было тихо. Где-то вдалеке слышались голоса персонала, звуки разбираемых декораций, смех участников. Но здесь, в этой маленькой комнате, время остановилось. Аран смотрела на кольцо, на него, снова на кольцо. В её груди что-то росло — огромное, горячее, захлёстывающее. Это была любовь — та самая, которую она пыталась похоронить, та самая, которая отказывалась умирать. — Да, — выдохнула она. — Да, чёрт возьми. Да! Она бросилась к нему, забыв о кольце, о слезах, о макияже. Её руки обвили его шею, а губы впились в его губы с той же страстью, с какой когда-то, много лет назад, на капоте чёрного «Мерседеса». Он ответил мгновенно, прижимая её к себе так крепко, словно боялся, что она растворится. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали и улыбались, как безумные. Намджун трясущимися пальцами вынул кольцо из коробочки и надел ей на палец. Оно село идеально. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя тоже, — ответила она. — А теперь вставай с колен, придурок. У тебя завтра ноги заболят. Он расхохотался — тем самым смехом, который она так любила, — и поднялся. А затем снова поцеловал её, и в этом поцелуе было всё: их прошлое, их настоящее и их будущее, которое теперь, наконец, стало общим.