Солнце, луна и звёзды

Ночь, но в их спальне было светло. Диск луны за окном ласково освещал мягкую постель, на краю которой сидел Данте. Он прикрыл глаза, вслушиваясь в хрустальную тишину, нарушаемую лишь слабым дыханием позади…    Прохладная ладонь едва коснулась его поясницы, но этого было вполне достаточно, чтобы вызвать дрожь во всём теле. Мужчина тихо вздохнул, когда тонкие пальцы двинулись вверх по позвоночнику, вызвав целую волну мурашек. Теперь уже обе руки, столь знакомые и до невозможности нежные, бережно накрыли его лопатки.    Тёплое дыхание, так ярко контрастирующее с вечно холодными ладонями, легло на кожу. Затем касание немного сухих губ к задней стороне шеи. Мимолётное и хрупкое, но такое ценное. Данте бы отдал все богатства мира за этот поцелуй. Сердце наполнилось сладостной любовью, что стало тесно в груди…    Ласковые руки двинулись дальше, обвили плечи и грудную клетку. Пальцы неторопливо очерчивали разнообразные фигуры на загорелой коже, подушечками ощущая внутреннюю пульсацию. Изучали все изгибы, каждую веснушку и впадинку, словно его тело – бескрайнее поле для экспериментов. Разум подёрнулся маревом, и никаких мыслей больше не осталось. Лишь благоговейный трепет перед тем, кто стал смыслом его жизни…    А губы вновь прижались к шее, будто желая распробовать на вкус. Они целовали мягко, мучительно медленно, плавно поднимаясь и опускаясь. Дотрагивались осторожно, в каждом лёгком прикосновении выражая благодарность и возвышенную любовь. С каждым новым поцелуем Данте казалось, что он пропускает через себя безграничный космос со всеми его бесконечными звёздами и галактиками. Этот человек, чьи руки крепко обняли его за талию, притягивая ещё ближе, и был его космосом. Его центром вселенной…        Удивительно, как эти руки, всегда холодные, порой дрожащие, местами строгие, давали невообразимое тепло, в котором хотелось полностью раствориться, стать с ним единым целым и позабыть обо всём на свете.     Ладони бережно накрыли его щёки, кончики пальцев огладили линию подбородка. И Данте, повинуясь их чувственным, но требовательным касаниям, медленно запрокинул голову назад. Аромат чёрного кофе, старых книг и виниловых пластинок вскружил голову. Мужчина хорошо знал каждую его ноту. Сердечный ритм замедлился, а вместе с ним и время. Оно стало таким вязким, тягучим, податливым, как и он сам. Данте поднял отяжелевшие веки и замер, не смея пошевелиться.        — Мой лунный свет… — прерывисто выдохнул он, когда увидел путеводный блеск его глубоких серых глаз.        Куромаку наклонился так близко, но в последний миг остановился буквально в миллиметре от столь желанных губ. Руки скользнули вниз и переместились на шею, кожа которой ещё была тёплой после поцелуев.         — Моё сияние солнца… — прошептал он и наконец поцеловал Данте… ***    — Пап, а что у тебя с шеей? Тебя опять комары покусали? — встревоженно спросил Габриэль за завтраком.    Вся поверхность шеи Данте была усеяна розоватыми следами поцелуев, которые Маку заботливо оставил ему этой ночью.    — Да, комары этим летом особенно ненасытные, — усмехнулся рыжий, украдкой взглянув на мужа. Куромаку подавился кофе и закашлялся.    — Так, Габри, нам пора, а то в школу опоздаем! — красный как помидор Зонтик вскочил со стула, схватил брата за руку и потянул за собой в коридор.    — Но ведь сейчас каникулы, — только и успел пискнуть ничего не понимающий Габриэль.    — Просил же надеть кофту с горлом! — проворчал смущённый Маку, когда дети скрылись за дверью кухни.    — Жарко же, — невозмутимо ответил Данте, одарив его своей фирменной улыбкой, которой Куромаку был готов простить всё на свете.     — Ты невыносим, — вздохнул он, уткнувшись лбом в плечо супруга.     — И я тебя люблю, — промурлыкал рыжий, нежно поцеловав любимого в макушку.