О касаниях, разрешениях и хорошем

      Анжольрас издалека кажется мраморным, взгляд его отпугивает гризеток и весь он как будто бы неприкосновенный, но вот что странно — от касаний он не бегает. Здоровается он со всеми без исключения за руку, с Комбефером сидит чуть ли не впритык, даже если в комнате полно места, дёргает губами в улыбке, когда Курфейрак в запале хлопает его по плечу, сам бесцеремонно выхватывает карандаш из чужих пальцев и отпихивает человека в сторону от листа, когда его озаряет мысль и нужно срочно её записать. За последнее потом долго извиняется, а полученное прощение тоже зачем-то скрепляет рукопожатием.       Оказывается, он совсем не против объятий, а когда Грантеру в пьяную голову вдруг приходит поцеловать тыльную сторону его ладони, Анжольрас вздрагивает и ворчливо говорит что-то про аристократические замашки, но руку не отдёргивает. Грантеру это кажется хорошим знаком и скоро он берёт себе это в привычку.       Анжольрас начинает чаще держать руки в карманах, и тогда Грантер не настаивает. Иногда он наоборот специально пожимает руку Грантеру так, чтобы собственная ладонь его была сверху, и этот жест тогда выглядит как разрешение, которым Грантер с готовностью пользуется. Эти приступы нежности и то, что Анжольрас почему-то их принимает и даже не кривится при этом, никто не удостаивает вниманием бóльшим, чем требует чуть-чуть более долгий, чем обычно, взгляд, а вскоре их и вовсе перестают замечать. Ещё через какое-то время Анжольрас снова начинает игнорировать карманы и спокойно кладёт руки на стол. Грантер этим бессовестно пользуется, но лишь потому, что каждый раз видит кратко брошенный в его сторону не возражающий взгляд.       Не ему объяснять, что это невозможно, но сам с собой Грантер шутит о том, что и мрамор начинает смягчаться со временем.       Однажды Анжольрас даже позволяет себя поцеловать по-настоящему. Он сидит, выпрямившись по струнке, вцепляется пальцами в сиденье стула под собой и едва слышно выдыхает: «Давай». Взгляд голубых глаз при этом ясный-ясный, без толики смущения или хоть какого-то чувства, кроме полной собранности и серьёзности. Так, наверное, Корде смотрела на гильотину, думается Грантеру, но он тут же отметает эту мысль. Он почему-то уверен, что Анжольрасу сравнение с убийцей Марата бы не понравилось.       Когда Грантер становится напротив, Анжольрас не двигается ни на миллиметр — только зачем-то закрывает глаза. Грантер старается не принимать это на свой счёт и медленно наклоняется, тихо радуясь, что сегодня ещё не успел выпить и дыхание его должно быть хотя бы не совсем противным.       Он пытается подступиться к Анжольрасу трижды. Оказывается близко-близко, в последний момент одумывается и отстраняется снова, чтобы, взглянув на бросающие на мраморные щёки длинные тени ресницы, снова заворожённо наклониться. На четвёртый раз он собирается с духом и наконец рывком подаётся вперёд. Анжольрас делает неровный вдох, а у Грантера в груди всё замирает.       Если бы его сердце прямо сейчас остановилось, он бы мог с уверенностью заявить Петру, что умер в самый счастливый миг своей жизни.       Грантер несколько мгновений стоит неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. Губы у Анжольраса мягкие, и пальцы покалывает от того, насколько это похоже на воплотившийся в жизнь сон. Когда Анжольрас на инстинкте первым размыкает губы, кажется, что ещё чуть-чуть — и он сойдёт с ума. Грантеру очень хочется запутаться пальцами в золотых кудрях, прижаться ближе, почувствовать реальность на всю, но он держится и отчаянно сцепляет руки за спиной в замок. Ему разрешили только целовать — и он целует.       Что у Анжольраса это первый раз, ясно почти сразу. Он правда пытается расслабить губы, но уже через несколько мгновений они вновь напрягаются и Грантер кожей чувствует каждую складочку. И всё равно подаётся вперёд с ещё большим пылом, надеясь взять от этого мига всё, что может. Он успевает почувствовать на языке капельку крови из вскрывшейся ранки — а потом Анжольрас плавно отстраняется. Грантер не смеет тянуться следом, но всё же чувствует, как чужое горячее дыхание холодом оседает на мокрых губах.       Только тут Грантер понимает, что всё это время стоял с закрытыми глазами. Он медленно поднимает веки. Анжольрас смотрит на него, растерянно хмурясь.       Это не похоже на ту хмурость, с которой он читает принесённые на собрания вырезки из газет. Не похоже и на ту, с которой смотрит, как Грантер берётся за вторую бутылку. Это вселяет почти иррациональную надежду.       — Не нравится? — спрашивает Грантер на свой страх и риск. Тихо, без давления, просто чтобы убедиться. Анжольрас молчит.       Он наблюдает, как под мраморной кожей дёргается кадык, как белые зубы прикусывают чуть припухшие губы. Анжольрас всё ещё не отвечает и опускает взгляд, как будто прося этим прощения.       — Хорошо, — отвечает Грантер и с удивлением для себя обнаруживает, что действительно хорошо. — Спасибо и за это. Этого воспоминания мне хватит до конца жизни.       Он выпрямляется и собирается уйти, но Анжольрас вдруг дёргается и хватает его за запястье. Грантер останавливается и оборачивается, чтобы увидеть, как тот раскрывает его ладонь и указательным пальцем свободной руки начинает что-то на ней выводить. Грантеру требуется несколько мгновений, чтобы понять — буквы.       «Мне жаль»       Грантер едва сдерживает порыв засмеяться, так наивно-искренне это выглядит. Он перехватывает руку Анжольраса, который, кажется, хочет ещё что-то начать объяснять этим странным способом, и заставляет посмотреть себе в глаза.       — Я же сказал — хорошо, — повторяет Грантер так убедительно, как может. — Не смей переживать из-за того, что я сам себе придумал. Если тебе не нравится — хорошо. Не думаешь же ты, что я буду тебя к чему-то принуждать?       Анжольрас кусает губы ещё сильнее, глаза его чуть расширяются, когда он начинает усиленно мотать головой из стороны в сторону. Грантер всё же улыбается и отпускает наконец его руки.       Он сам ловит для Анжольраса фиакр и называет кучеру адрес. На душе почему-то легко. В тот вечер рука впервые за долгое время не тянется к бутылке перед сном.