Обретая близость

                  От лица Дана       Мир за стальной обшивкой сузился до размеров грязного армированного стекла. Я слежу за тем, как серый асфальт пригородов Осло сменяется густой, тяжелой зеленью. Лес. Он начинается внезапно, обступая дорогу плотной стеной, словно старые союзники, которые вышли меня встречать.       Я догадываюсь, что это за маршрут. Скорее всего, мы едем в Илу. Они думают, что посадят меня меня в клетку, но на самом деле они просто возвращают меня в мою стихию. Город с его камерами на каждом углу и вежливыми идиотами в костюмах всегда был для меня слишком тесным. Здесь же, среди этих сосен, всё честнее. Здесь правит сила и тишина.       В фургоне душно. Кондиционер гоняет по кругу запах страха — нет, не моего. Я чувствую, как потеют ладони у молодого конвоира, сидящего напротив. Он старается не смотреть мне в глаза, изучает свои ботинки, но я вижу, как дрожит его кадык, когда он сглатывает. Смешно. Он думает, что эти ремни и наручники делают его хозяином положения.       Кондиционер работает на пределе, но я чувствую на клеточном уровне: там, снаружи, небо наливается свинцом. Марево приближающейся грозы давит на виски, и это электрическое напряжение отзывается во мне странным, почти забытым восторгом.       ​Я вспоминаю лица судей. Их накрахмаленные воротнички, их напускную важность и, прежде всего, их бесконечную, глупую гуманность.       "​Forvaring," — я мысленно произношу это слово, смакуя его на языке. Они вынесли мне приговор — превентивное заключение. Бессрочное продление. В их глазах это триумф правосудия, способ навсегда изолировать "опасный элемент", не запачкав руки кровью. Они думают, что можно запереть хищника в клетке, где его будут кормить по расписанию и возить на проверки к психиатрам. Идиоты. Они не понимают, что время — это ресурс, который я умею использовать лучше, чем кто-либо другой. ​      В памяти всплывают бесконечные часы в Дикемарке. Белые халаты, тесты, идиотские вопросы.       — Как Вы оцениваете поступки Вашего брата Ларса? — спрашивал доктор мягким, усыпляющим голосом. ​      Я вежливо кивал, изображая задумчивость. А внутри клокотал смех. Ларс — бедный, поломанный Ларс. Он — дефектный продукт, биологический сбой. Раб своих импульсов, бешеный пес, который кусает всё, что движется.       Ларс — это хаос. ​Я же — эволюция.Я не болен. Я просто лучше спроектирован. У меня нет "поломок" в психике — у меня есть функции, которые эти мягкотелые людишки принимают за отклонения. Я умею ждать. И, в отличие от брата, я всегда знаю, ради чего наносится удар.       Я помню лица этих "экспертов" в дешевых пиджаках, пахнущиих мятными леденцами и скукой. Они смотрели на меня через стол, как на редкое насекомое, и строчили свои отчеты, стараясь не встречаться со мной взглядом.       "Обладает высоким интеллектом", — написали они в итоговой бумаге. Как мило. С их стороны это звучало как комплимент, который они сами боятся произносить вслух. Они признали, что я умнее их системы, умнее их протоколов.       "Склонен к манипуляциям". О, это моё любимое. На их языке это значит, что я видел их насквозь. Я знал, какой ответ они хотят услышать, еще до того, как они открывали рот. Я играл ими, как послушными марионетками, пока они всерьез полагали, что ведут допрос.       "Не раскаивается... высокая степень психопатии... полное отсутствие эмпатии".       Эти идиоты думают, что нашли изъян. Они называют это болезнью, поломкой. А для меня это — свобода. Пока они барахтаются в вязком болоте своих чувств, вины и сострадания, я иду напролом. У меня нет этих лишних деталей, которые замедляют механизм. Моя эмпатия не сдохла — её никогда и не было, и это делает меня совершенным.       Для их суда этот отчет стал красным сигналом. Они прочитали его и поняли: как только я выйду, я продолжу. Я не буду "исправляться", потому что нельзя исправить то, что работает идеально. И раз они не могут меня вылечить, им осталось только одно — попытаться спрятать меня навсегда.       Forvaring. Превентивное заключение. Они боятся меня настолько, что решили запереть дверь и проверять замки каждое десятилетие. Но они забыли одну простую вещь: тюрьма не меняет природу зверя. Она только делает его терпеливее.       Я снова перевожу взгляд на окно. Небо над лесом стало почти черным, цвета сырого свинца. В воздухе разлито то самое густое напряжение, которое бывает перед большой кровью или большой бурей. Я чувствую его каждой порой. Моя кожа буквально зудит от статического электричества.       — Гроза будет, — хрипло произносит второй охранник, тот, что постарше.       Я молчу, улыбаясь внутри себя. Пусть будет гроза. Пусть небо расколется надвое.       Я чувствую, как фургон начинает заваливаться на поворотах — водитель слишком сильно жмёт на газ, спешит. Это он зря. ​Я прошёл тысячи километров на тяжелых машинах по скользким фьордам в рейсах "Норд Транс", и я кожей чувствую, как этот "Спринтер" постепенно теряет сцепление с дорогой. На таком ливне груженый фургон превращается в неуправляемый кусок железа, а глубокие кюветы вдоль леса только и ждут момента, когда ты совершишь ошибку. ​       Я закрываю глаза и представляю себе Линею. Сейчас она, наверное, чувствует себя в безопасности рядом с Андреасом и думает, что я — это страница, которую она перевернула, верит в бумажные приговоры и стальные засовы.       " Моя наивная девочка,"— усмехаюсь я, вдыхая тяжелый, озоновый воздух, просачивающийся через вентиляцию.       "Ты забыла, что в лесу нет судей. А только охотник и добыча"       Гром раскатывается прямо над нами, тяжелый и властный, как удар молота. Машину ощутимо ведет вправо на скользком участке. Я не хватаюсь за поручни. Я просто жду.       Первый удар стихии обрушился на крышу фургона так внезапно, словно кто-то вылил на нас ведро ледяной воды. Дворники заскрипели, пытаясь справиться с потоком, но я видел через узкое окно, как мир снаружи окончательно теряет четкие контуры.Лес превратился в сплошную дрожащую стену.       Я чувствую, как напряглись охранники. Старший что-то проворчал водителю по рации, голос его звучал нервно. Они боятся. Люди часто склонны боятся того, что не могут контролировать. А я… я наконец-то дышу полноценно, пусть даже этот воздух воняет старым пластиком. Вспышка молнии на мгновение превратила полумрак в кабине в слепяще-белый ад. Раз, два, три… Гром ударил так близко, что фургон вздрогнул.       Момент приближался. Я ощущал его каждой клеткой, как зверь чует запах крови за версту.       "Спринтер" повело. Водитель резко ударил по тормозам — я услышал этот противный визг резины по мокрому асфальту. Нас заносило.       — Эй, полегче! — выкрикнул молодой конвоир, хватаясь за поручень.       Глупец. Я, наоборот, расслабил мышцы, становясь мягким и текучим. Я знал: если сопротивляться удару, кости ломаются. Если принять его — ты выживешь.       Мир перевернулся. Глухой удар, звон разбитого стекла и скрежет разрываемого металла. Нас швырнуло в сторону, центробежная сила вжала меня в ремни транспортировочного пояса. Фургон завалился на правый бок, совершил тяжелый кувырок и, наконец, замер, уткнувшись в мягкий кювет.       Тишина наступила мгновенно, прерываемая лишь шипением дождя и тяжелым дыханием охранника где-то внизу. Я открыл глаза. Голова гудела, во рту появился металлический привкус крови, но я был в сознании. Плечо ныло, но слушалось.       — Хей… Кристиан… ты жив? — голос старшего конвоира был слабым и хриплым.       Я посмотрел вниз. Молодой лежал в неустественной позе, прижатый спинкой сиденья. Он не отвечал. Его фуражка валялась рядом с моей ногой. Старший пытался отстегнуть свой ремень, его руки дрожали, пальцы не слушались. Он был дезориентирован. И, что самое важное, он был ко мне спиной.       Я не стал ждать. Резким движением я подался вперед, насколько позволял пояс. Боль в плече была лишь фоном, не стоящим внимания. Мои скованные руки нашли то, что искали — тяжелую связку ключей, которая выскользнула из карабина охранника при ударе.Один поворот в замке пояса. Щелчок. Я свободен от кресла.Второй поворот — наручники упали на окровавленный пол фургона.       Я выпрямился, игнорируя звон в ушах. Перегородка, отделяющая кабину, была смята и выгнута внутрь. Сквозь треснувшее смотровое окно я увидел водителя. Он неподвижно висел на ремнях безопасности, уткнувшись лицом в сработавшую подушку безопасности, которая медленно сдувалась, покрытая пятнами густой крови. Его шея была вывернута под неестественным углом. Жив он или нет — меня не волновало. Главное, что он больше не нажимал на педали и не мог вызвать подмогу.       ​Я перевел взгляд на старшего конвоира, он как раз обернулся, его глаза расширились, когда он увидел меня стоящим в полный рост в перекошенном пространстве машины. Он потянулся к рации, но я был быстрее. Один точный, выверенный удар в висок — не из злости, а просто чтобы он не мешал. Конвоир обмяк, так и не издав ни звука.       Я без особого труда выбил заднюю дверь, которую заклинило лишь наполовину. Металл поддался с жалобным стоном, обнажая провал в серые сумерки. Дождь мгновенно смыл с моего лица пыль, касаясь лица долгожданной прохладой. ​Я бросил взгляд на часы, чудом уцелевшие на запястье. У меня есть фора. В Норвегии протоколы безопасности неповоротливы, как этот разбитый фургон. Пока автоматика отправит сигнал о потере связи, пока диспетчер поймет, что это не просто сбой GPS из-за грозы, пока ближайший патруль доберется по размытой трассе до этого участка дороги...       Я посмотрел на свои руки. Свободны. Я повернул голову в ту сторону, где за пеленой ливня скрывался Осло. Где-то там, в уютной квартире, Линея, должно быть, примеряет фату или обсуждает меню для гостей. Она верит, что небо над ней чистое.       Я коснулся шрама на щеке и позволил себе первую настоящую улыбку за эти полгода.       — Ничего еще не закончено, Линея. Мы только начинаем.       Я развернулся и исчез в тени сосен, прежде чем следующая вспышка молнии успела осветить пустую дорогу.