Morning. She. Love.

      Он проснулся от того, что где-то внизу, вероятно, на кухне, сорвался с крючка половик — это старый кот Васька начал свою охоту за утренним кормом. За окном ещё только-только светало, серое небо разбавляло тьму в спальне молочным отсветом.       Максим не пошевелился. Он лежал на боку и чувствовал спиной тепло — её тепло. Ангелина спала, прижавшись к нему затылком, свернувшись калачиком, и он был для неё большим, надёжным коконом. Её дыхание — ровное, тихое — щекотало его запястье, которое он положил под её голову вместо подушки. Рука затекла, но ему не хотелось шевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое счастье.       Он осторожно откинул прядь с её лица. Волосы пахли чем-то неуловимо сладким — может быть, тем шампунем с иланг-илангом, который она любила, а может, самой Ангелиной, её утренней, настоящей, без масок и косметики.       Светлая шёлковая сорочка сползла с плеча, открывая изящную ключицу и ложбинку, по которой медленно скользила вниз ткань, когда она дышала. Максим Николаевич позволил себе смотреть. Он любил её так всегда — в эти минуты тишины, когда она не знала, что он любуется ею. Он перевёл взгляд на линию её спины, на то, как мягко сорочка облегает талию, а ниже — резко расширялась там, где начинались бёдра. Даже после тридцати пяти, даже родив двоих детей, Ангелина оставалась для него совершенством. Её кожа во сне казалась полупрозрачной, с лёгким персиковым отливом, и он едва сдерживался, чтобы не прикоснуться.       Но сдерживаться не было смысла. Они были одни. Дети к бабушке уехали вчера вечером. Целая ночь и целое утро — только их.       Он начал с осторожности, почти боязливой. Наклонившись, Максим поцеловал её в макушку, потом — в висок, чувствуя, как под его губами пульсирует тонкая голубая жилка. Ангелина вздохнула во сне чуть глубже, но не проснулась. Тогда он осмелел. Его губы скользнули к мочке уха — маленькой, аккуратной, с незаметной родинкой. Он поцеловал её, потом едва ощутимо прикусил. — Ммм… — простонала она сквозь сон, и это была та нота, которую он ждал.       Николаевич приподнялся на локте, другой рукой осторожно спуская с её плеча бретельку сорочки. Сначала открылось плечо — круглое, гладкое, не загоревшее, потому что лето ещё не началось. Он поцеловал его, проводя языком от края плеча к шее. Ангелина пошевелилась, но глаза не открыла. Может, всё ещё спала, а может, притворялась, позволяя ему быть смелее.       Он спустился ниже. Поцеловал ложбинку между лопатками, с наслаждением вдыхая запах её кожи — тёплой, чуть солоноватой от сна. Потом провёл носом вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок губами. Сорочка мешала, и он стянул её ниже, до поясницы, открывая спину целиком.       Ангелина выдохнула длинно, с дрожью. Её рука, лежавшая до этого неподвижно, взяла его ладонь и прижала к своему животу — жест, который говорил больше слов: «Не останавливайся».       Теперь он действовал увереннее. Максим опустился губами к её пояснице, туда, где позвоночник уходил в мягкую ткань простыни. Он целовал эту ямочку, потом бока — сбоку от рёбер, где кожа особенно нежная. Ангелина начала дышать чаще, её ягодицы непроизвольно напряглись, а бёдра чуть раздвинулись — приглашение, которое нельзя было игнорировать.       Он наконец стянул сорочку совсем, и та упала на пол бесшумной шёлковой лужицей. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённой, только прикрытая простынёй ниже талии. Её тело в утреннем свете казалось скульптурой, которую он имел право касаться.       Максим провёл ладонями от её лопаток до ягодиц, сжимая мягкую плоть, разводя её в стороны. Затем он придвинулся вплотную, прижимаясь к ней бёдрами. Его возбуждение уже было полным, и когда он направил член к её входу, влажному и раскрытому от его ласк, Ангелина наконец проснулась окончательно.       Её глаза распахнулись — большие, зелёные, сначала мутные от сна, потом резко сфокусировавшиеся на нём. — Макс… — шепнула она хрипло, срывающимся голосом. — Блять, что ты… — Тш-ш-ш, — он поцеловал её в плечо, медленно, по сантиметру входя в неё. — Просто чувствуй.       Она впустила его со стоном — глубоким, грудным, который вырвался из неё помимо воли. Он чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него, обхватывают, притягивают глубже. Ангелина выгнулась, запрокидывая голову, и её рука взметнулась вверх, обхватывая его за шею, притягивая к себе для поцелуя.       Их губы встретились. Целовал он не нежно — жадно, кусая её нижнюю губу, всасывая её язык. Она отвечала тем же, и её бёдра начали двигаться в такт — сначала неуверенно, просыпаясь, потом ритмично, входя в единый с ним пульс.       Он вошёл глубже, до конца, чувствуя, как головка упирается в мягкое сопротивление. Ангелина застонала в его рот, и этот звук разлился по спальне вместе с серым утренним светом. — Ты такой твёрдый… Блять, — прошептала она, отрываясь от губ и глядя ему в глаза. — Как будто мы снова молодые. — Мы и есть молодые, — выдохнул он, начиная двигаться — медленно, глубоко, не вынимая почти, а вращая бёдрами внутри неё.       Она вцепилась ногтями ему в ягодицы, направляя, подталкивая. Он ускорился. Простыня сбилась в узел. Подушка упала на пол. Её стоны стали чаще, громче, и она прикусила его плечо, чтобы не кричать — хотя кричать было некому, но привычка осталась с тех времён, когда дети спали за стенкой. — Давай, — прошептала она ему в ухо. — Сильнее.       Он опёрся на руки, нависая над ней, и вошёл резко, глубоко, заставив её вскрикнуть. Каждый толчок был точным, наполненным. Она обхватила его ногами за талию, и тогда он провалился в неё окончательно — в жар, во влагу, в это утро, которое принадлежало только им.       Когда финал настиг его — волной, идущей от поясницы, разрывающейся в паху, — он замер, прижавшись к ней лбом к её лбу. Она кончила мгновением раньше, и он чувствовал, как её лоно сжимается вокруг него в спазмах, вытягивая из него всё до капли.       Долгое время они лежали неподвижно, тяжело дыша. Он всё ещё был внутри неё, когда она притянула его голову к своей груди, позволяя слушать биение её сердца. — Я надеюсь, — сказала она наконец тихо, поглаживая его волосы, — что ты не забудешь этот вторник. — Такой вторник невозможно забыть, — ответил он, целуя кожу между её грудей. — Как и ту, кто подарил мне его.       За окном уже вовсю чирикали воробьи, и где-то далеко завелась бензопила — сосед Игнатыч решил с утра пораньше навести порядок в саду. Но этот звук не разрушал магию. Наоборот, он возвращал их в реальность, где были ссоры, усталость, быт — и где всё равно оставалась вот эта утренняя близость, дающая силы жить дальше.