До предела

      Сколько бессонных ночей уже прошло? Две? Три? Фушигуро не считал. И каждую ночь до изнеможения тренировался, оттачивая, точнее желая отточить, свои навыки, чтобы не дать друзьям умереть. Тот инцидент, когда Сукуна вырвал сердце из груди Итадори Юджи до сих пор мельтешит у него перед глазами, ведь тогда он был настолько ничтожно слаб, что ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Не смог ни проявить себя как маг, ни защитить друзей, подвергнув их огромному риску, и даже допустил смерть – на тот момент ставшего – близкого друга. Омерзительное ощущение, которое разливалось по всему телу, затуманивало рассудок, заставляя губы в кровь кусать от переполнявших его эмоций.        «Ничтожество, не способное уберечь дорогих себе людей» — всё твердил себе маг, из раза в раз, делая очередной круг возле леса. Ему нужно было больше выносливости, больше силы, больше контроля проклятой энергии. «Больше, больше, больше» — мысли, занимавшие голову Мегуми, разъедая изнутри. Костяшки в кровь, дыхалка на пределе, мышцы ныли от сильнейшего перенапряжения, а тело отказывало от недостатка отдыха, сна, нормального питания – если оно вообще, конечно, было – и даже отсутствие питья. А вечные тренировки с контролем проклятой энергии, ужасные физические нагрузки… То-то он рассеян на заданиях был в последнее время, пребывая в подвешенном состояние с того дня, и от переутомления, чем ставил под угрозу Кугисаки Нобару, и даже мешал планам учителя Годжо, ведь тому приходилось вмешиваться – ненавидел себя за это.        Мегуми устало завалился на землю, смотря на небо усыпанное звёздами, пытаясь выровнять дыхание. Время уже было позднее, за полночь, если быть точнее. Последний раз, по ощущениям, он ел вчера утром, так что сил, разумеется, у него не было. Ещё и от задания отстранили, веля привести себя в порядок, а на любые возгласы с его стороны, Годжо лишь тихо хмыкал, не одобряя такой подход, отказывая в любом случае, полностью игнорируя возмущения ученика. Стыдно из-за этого было, что даже в такой простой мелочи ничего сделать не мог. И сам не понимал, что действиями своими, сейчас всё рушит. Казалось ему, будто ограничить пытаются, связать руки, слышалось ему только, что должен сидеть молча и ничего не делать – злило ужасно, до скрипа зубов. Он устал терять близких ему людей и не мог допустить, чтобы ещё хоть один человек по его вине пострадал, а того хуже умер. Но сил ему не хватало.        Он сгрёб пальцами землю, лёжа на спине, от нахлынувшего его приступа агрессии как на себя, так и на Рёмена Сукуну, ставшего его ночным кошмаром по сей день. Ненависть переполняла его, что даже не заметил, как уже с минут пять пальцы в кровь разодрал, а губы уже болят от укусов. С усталостью и раздражением он поднялся с земли, не отряхиваясь, пнул стоявший рядом пень, чтобы выпустить пыл, и побрёл в Магический Техникум. Всё же, было действительно поздно, а он ещё и прошмыгнул через окно своей комнаты на улицу, чтобы сбежать на очередную тренировку. Несовершеннолетним магам не разрешалось покидать Техникум после комендантского часа, что он сейчас и делал, чем очень рисковал. В лучшем случае получит – выговор, в худшем – домашний арест или отстранение от заданий, но ни то, ни это ему жуть как не хотелось, ведь это было лишняя головная боль.       На территорию учебного заведения он попал также аккуратно, как и вышел. То ли ему свезло, то ли всем учителям стало всё равно, но никто не сетовал на барьер, через который он проходил. Надеялся, конечно, на второе. И тихо, с особой осторожностью, чтобы не спалиться, взобрался по карнизам общежития на нужный этаж, залезая к себе в комнату через окно, которое специально оставил чуть открытым. И свалился, стоило почти полностью оказаться в комнате, на пол. Больно ударившись, он зашипел, поднимаясь.        В комнате было темно, что играло на руку, хотя бы мельтешить перед окнами не будет, и вопросов не будет, где был. Сейчас он точно не переживёт ещё и объяснять что, и где он был. Всё, что он хотел – это завалиться в кровать и проспать ближайший месяц, ни разу не вставая с кровати. И как раз из-за темноты в комнате, и своего усталого состояния, он не сразу заметил, что в комнате его был ещё кто-то. Нет, он точно знал, кто был в комнате, что заставило его тяжело сглотнуть ком в горле. Вон там, в углу, сидя в кресле возле стола, расположился мужчина. Тот, кого видеть сейчас больше всего не хотелось, более того, палиться именно перед ним.        — Годжо-сенсей? — спрашивает, но подтверждение ему было не нужно. Ведь да, это был он, тот, кто поздней ночью находился в его комнате.       Мегуми не волновало то, как учитель оказался в его комнате, потому что он знал: как у его опекуна, Годжо имел ключ от его комнаты, что нисколько не смущало парня. Если хочет – пускай будет. Да и он не был проблемным, в его комнате всё равно искать было нечего. Хотя вот такой ночной визит слегка напрягал, заставляя ёжиться на месте. «Ну почему именно сейчас?» — учитывая, что тот в его комнате без спроса появлялся крайне редко, нужен был весомый повод, чтобы заявиться сюда таким образом.       — Время позднее, если ты не знал, Мегуми, — буднично спокойным голосом произносит, не выдавая своего настроения, да и вообще говорил так, будто просто проведать пришёл, — Где был?       И что отвечать? Гулял? Бред, для этого был целый день. А беря во внимания его состояние все дни, то слабо верится, что ему захотелось выбраться на прогулку. Неуютно себя чувствовал от внимания учителя, взгляд которого точно был прикован к нему, прожигая в нём дыру, что хорошо можно было понять, и ощутить, даже из под маски на глазах. Выдавало его и то, как занервничал, избегая зрительного контакта, закипая от самой ситуации. Да пусть уже отчитает, но не выпытывает у него! И так паршиво, ещё и он.       — Гулял, — если и хоронить себя, то по-крупному, — Вы мне, помнится, сказали, что могу расслабиться, привести себя в порядок. — сам не знал он, откуда взялась в нём такая уверенность, даже наглость, просто сам факт того, что в его пространство ворвались, когда он не настроен вести диалог, ужасно раздражал. Учитель раздражал.       У него с Годжо-сенсеем были вполне себе хорошие отношения, можно даже сказать, что отношения родителя и ребёнка. И обоим это не доставляло проблем. Сатору души не чаял в этом парнишке, также как и в его сестре, дав им возможность жить в безопасности, получать хорошее образование, иметь крышу над головой, хорошо питаться, и вообще всё то, что нужно детям. По правде, Годжо себя обязанным чувствовал перед этими ребятишками, и не мог их оставить. Ни разу он не претендовал на звание «Лучший опекун» или «Папа» – это ему было не нужно. Хватало и того, что детишки его в полном порядке, ни в чём не нуждаются, и могут жить свою обычную юношескую жизнь, не отказывая себе во всех прелестях жизни.       Мегуми же, пусть и был привязан к Сатору, всё же старался держать дистанцию с ним. Он его уважал, без споров, ценил также очень, всегда только "за", чтобы помочь, отплатить за заботу, но не хотел, чтобы о нём беспокоились. И вообще не хотел, чтобы был ещё человек, кроме сестры, кому он небезразличен. Ведь терять близких очень тяжело. Так что, в каком-то смысле, ему даже в тягость было, что о нём заботились, было не по себе с этого. Его дела – только его дела, не нужно в них было лезть. Но жаль, что подобный расклад нисколько не устраивал учителя, потому что тот из раза в раз нарушал его идиллию, вот как сейчас.       — Ты сам прекрасно знаешь, что я имел в виду. И имел я в виду точно не это. И отстранил я тебя от всех заданий только потому, что на тебя смотреть больно. Вижу же, что не высыпаешься, если конечно вообще в комнате появляешься, — Годжо прибавил нотки строгости в голосе, давая понять, что нисколько не доволен сложившийся ситуации, — И питаться не питаешься. Ходишь, подобно живому трупу, не замечаешь даже, как товарищей опасности подвергаешь.       Сатору прекрасно знал на что давить. Только дураку не будет ясно по какой причине Фушигуро в таком состоянии. И раз состояние такое из-за смерти товарища, то и повторения тому явно не захочется. Слишком легко он читался, не мог скрыть даже сейчас свою реакцию, а сжатые в кулак руки были тому лишь подтверждением.       — Почему ты решил, что измываться над собой – это лучший способ уберечь товарищей? На прошлом задании ты проморгал слабейшее проклятье, витая в своих мыслях, начиная тупить на самом простом. Думаешь, этим поможешь товарищам в дальнейшем? — Сатору его не ругал, всё же Фушигуро был взрослый парень, ответственный, ему это было не нужно. Он больше давил на его слабость, то, что засело в его голове и не даёт двигаться дальше. Играл на чувстве вины. Кто-то скажет, что это жестокий подход, но ещё более жестоким было отношение самого Мегуми к себе. Сам ведь должен был понимать, не глупый, что своими действиями сделает только хуже.       Ему не нашлось что ответить. Стоял возле окна, до белых костяшек сжимая руки в кулаки, чуть не начиная скрипеть зубами от злости. И так настроение паршивое, ещё и Годжо-сенсей как некстати сыплет ему соль на рану, и сверху ножом проводит, раздражая его. Всё, что его волновало сейчас – это как бы не сорваться и не высказать в лицо мужчины всё то, что думает о нём, об этой ситуации, о своём состоянии, об Сукуне ублюдке – чёрт бы его побрал – и как он не знает, что ему делать дальше. Вместо этого молчит, чутьё подсказывало, что не стоит злить учителя, да и раз уж он сюда заявился, спалив парня на всех косяках, то закапывать себя сильнее не хотелось.       Конечно, Сатору не раз хотел сказать своему подопечному, что его друг, Итадори Юджи, жив-здоров, и находится в безопасности. Но не мог. Пока точно не мог. Но наблюдать за депрессией этого ребёнка тоже было выше его сил, как тот над собой измывается, как от всех отдаляется, даже с ним общаться перестал, кроме как о заданиях. А раньше позволял себе, да и мужчина против не был, заглядывать в спальню учителя, общаться с ним на бытовые темы, делиться переживаниями, хвалиться успехами. Валялись, как ни в чём не бывало, на его большой кровати, прям как во времена, когда Мегуми был младше, и не хотел спать один. Нравилось ему это, что ему доверяли, посвящали во всё, даже если парень уверен не был. Потому и наблюдать за ним таким было до ужаса неприятно.       — Ну чего молчишь? Не убивать же тебя буду, хотя не поверишь как хочу. За твоё халатное отношение к себе, и дурные мысли в голове, будто прок от них будет, если дашь им волю сжирать тебя изнутри. — Годжо медленно поднялся с кресла, прошёлся по комнате, добираясь до прикроватной тумбы, включая ночник. Наконец в комнате стало светлее, и была возможность полностью разглядеть мальчишку, до сих пор стоявшего у окна. Не осмеливался подходить, что было даже забавно, ведь будь они в другой ситуации, он бы так не стоял. Усевшись на кровать, он поманил к себе парня, — Шуруй сюда, и чем раньше, тем лучше. Помогать будем выплёскивать эмоции.       И оба знали как. Проходили этот процесс не один, и даже не два раза. Когда он был маленький, и даже в осознанном возрасте Мегуми бывал на коленях Годжо-сенсея, как за плохое поведение, так и за то, что заставлял беспокоиться. И просто за вредность – вот за это лишним никогда не бывало. И парень знал прекрасно, что чем больше будет тянуть, не хотеть, отнекиваться, и даже уговаривать, тем больнее будет процесс. Второе он как раз хотел делать, ведь взрослый парень как никак, а его как в детстве уложить на свои колени хотят, он аж вспыхнул от стыда, не решаясь.       — Да не стой ты у этого окна, подойди уже наконец, — пришлось мужчине строгости придать своему голосу, дабы оказать влияние на своего подопечного, который уже только после этого всё же направился к учителю, — Как раз снимешь с себя эту грязную одежду.       Он похлопал рукой по своим коленям, давая юноше время подготовиться. Тот молча стянул с себя куртку от школьной формы, швырнув ту на кровать, следом штаны до щиколоток, и нижнее бельё – в таком виде приходилось ему находиться не раз, но всё равно стыдно. И неохотно лёг на чужие колени, в момент зарываясь лицом в свои руки, чтобы скрыться от этого стыда.        — Успокойся. Всё же хорошо, — Годжо нежно потрепал парнишку по голове, вызывая недовольное мычание, и улыбнулся сие представлению, ведь парень вёл себя как ребёнок. Хотя, почему как? Он и был ребёнок для него, — Проходили ведь уже, я не сделаю тебе плохо, и уж точно не наврежу тебе. Для тебя стараюсь. Просто подумай о том, что ты всё это время делал не так.       Мужская рука аккуратно огладила выпяченные ягодицы, успокаивая лежащего на его коленях парня, хотя он был уверен, что раздражал его сейчас. Пока что. И, не желая больше медлить, нанёс первый шлепок – первый никогда не был болючим, скорее подготовительным. Вот со второго силы чуть больше. Вообще, Сатору никогда не пытался сделать Мегуми больно, и любая воспитательная порка было не с целью сделать мальчишке как можно больнее, чтобы в слезах захлёбывался, добивался как раз того, чтобы он излил душу. Прямо говорил, что думает, что на душе, почему ведёт себя так, почему совершает те или иные ошибки.       Шлепки опускались на кожу не спеша, размеренно один за другим. Мужчина никогда не говорил сколько будет, ведь горделивый паренёк мог пытаться терпеть до нужного количества, что ему было не нужно. Незнание пугало, а представление, что ударов будет больше двадцати заставляло его сдаваться быстрее. Уже на пятом он морщился, пока рука учителя умело проходилась по всей области ягодиц, разукрашивая ту в розовый, а потом и в красный цвет. Больно.       — Годжо-сенсей, ну не нужно, — тянется он рукой к ягодицам на ударе пятнадцатом, на что ту просто прижимают к пояснице, заставляя его заныть, — Да чёрт возьми!       — Чёрт возьмёт позже. Я же хочу услышать, почему ты целенаправленно губишь себя? — не сбавляя темпа, и не прекращая в процессе шлёпать ягодицы подростка, с интересом спрашивает, проходясь уже и по бёдрам – чувствительной зоне из-за более нежной кожи – отчего в ответ снова получает мычание, — Тебе нравится самому доводить себя до такого состояния? Когда ты вообще в последний раз спал? А ел? У тебя сил даже сопротивляться нет, раньше ты бы хоть побрыкался, не то что сейчас.       Мегуми шипит, кусая свою руку, чтобы случайно не подать голос от боли, за что и получает слабый, но подзатыльник. Пришлось прекратить. Ведь цель этого процесса не навредить ему, хотя юноша готов с этим поспорить, а помочь. Остаётся ему только ногами чуть затрясти, ненавидя себя в таких ситуациях сильнее. Ещё и чёртов Годжо-сенсей, по мере его взросления, стал прибавлять количество ударов. Уж лучше как в детстве, десять шлепков и свободен, а ведь тогда даже они мальчишку ужасно пугали.       — Несколько дней… — неохотно признаётся, чем заслуживает более сильные несколько шлепков прям по бёдрам, заставляя его желать подняться. Зад предательски горел, да не только зад, ещё и снизу хорошо проходились, что с уверенностью мог сказать, что не сядет несколько дней, — Да давайте мы с Вами поговорим, ну пожалуйста!       — Так мы и сейчас говорим. И вроде я тебе в разговоре не отказываю. Говори, я только этого и жду, — в подтверждение он даже чуть замедлил поток поступающих ударов на ягодицы, но не лишил полностью, просто делал это не так интенсивно, желая дать Мегуми возможность отвечать, — Можешь не сдерживать себя, ты же знаешь. Плачь, злись, ненавидь меня, если так будет проще. Просто перестань держать всё в себе и вредить себе же.       Влага подступила к глазам парня, как от шлепков по заднице, так и от всего навалившегося на него за всё это время, да и слова учителя только провоцировали его. Не любил он, когда приходилось срывать с себя маску горделивого парня, особенно перед наставником, эмоции показывать, душу изливать. Слишком уязвимый был. Вот и первый всхлип, когда он всё же предпринял попытку выдернуть руку, но не получилось. Значит, сдаться всё же надо было. Пришлось, ведь не отпустят иначе. Потому от шлепков, вместе с шипением, прибавились ещё и всхлипы, да шмыгание носом.        — Можешь ведь, — улыбка тронула его губы и, поменяв руку на момент, которой держал запястье парня, он потрепал того по голове. Уже не отворачивался как недовольный кот, что уже был хороший результат. И, вернув руки на место, нанёс очередной шлепок, подталкивая к разговору, — Для тебя же это всё.       — Я не могу себя простить за смерть Итадори, — искренне, наконец, признаётся, вытирая влагу с глаз об одеяло на кровати, сжимая ягодицы, стоило новому шлепку опуститься на них, — Что оказался настолько слаб, что этот чёртов ублюдок… Ай! — шипит и айкает Мегуми, когда за речь ему прям по бёдрам ударили. Он явно издевался над ним, — Что Сукуна оказался сильнее меня! Что я не смог ничего сделать!       И зачем слёзы вытирал? Если те снова скапливались в уголках глаз, и сколько бы не пытался себя сдерживать, не получилось. К чёрту гордость, ведь не прошло и минуты, как те стали более активно идти, заставляя парня одновременно и ныть, и дёргаться, и всхлипывать, ведь больно и тошно было, ещё и все переживания разом навалились.       — Вы не понимаете, какого это, когда ты мог спасти, но не спас! Когда на твоих глазах убивают твоего друга, когда ты видишь, как он позволяет этому случиться, и как ты не смог ничего с этим сделать, — Мегуми себя уже вовсе не сдерживал, позволяя утонуть и в истерике, и в ненависти, и в том что больно, и что устал, да во всём одновременно. И полыхающий зад уже был не столь огромной проблемой, как то, что он уже не вывозит, — Да отпустите Вы меня уже!       Сатору не спешит перебивать, но и не отпускает, позволяя парню выплакаться. Шлепки уже были больше для вида, иногда лишь с большей силой, всё же он был недоволен халатным отношением Мегуми к себе, вот и не мог скрыть этого, раздражал этот факт его. Одно хорошо, что долго не упрямился, видно усталость взяла своё, что довольно быстро сдался.        — Почему ты решил, что сможешь справиться с Двуликим, если будешь убивать себя? Не находишь, что логической цепочки между "Я хочу отомстить и убить Сукуну" и "Я буду гробить себя ради этого и мне на всё плевать" нет? — это он подкрепил очередным ударом, больше для себя конечно, чтобы выразить недовольство, — Ответь на милость: что ты можешь сделать в таком состоянии и чем ты вообще думаешь? Как ты вообще пришёл к подобному умозаключению, что для победы над Магом такого уровня, нужно добиться полностью своего истощения?       Это его действительно злило. А чтобы разозлить самого Годжо Сатору нужно приложить много усилий, а Фушигуро умудрялся делать это с самого детства, ставя себя ниже остальных, и делая себе во вред всё. Такое, увы, наставник простить не мог. И с самого детства пытался дать понять этому ребёнку, что ценнее его жизни, его желаний, его комфорта – ничего нет. И всё равно до него не доходило, хоть и слёзно обещал, что будет ценить свою жизнь больше, что не будет разбрасываться своим здоровьем и комфортом, и что точно ничего во вред себе. Но, Сатору по-прежнему не терял надежды донести до парня это.        — Годжо-сенсей, ну простите! — уже можно  было не скрывать своё состояние, не скрывать слёзы, что больно и он больше не хочет. Как подняться пытался, сползти, даже руку выдернуть, но ничего не получалось, отчего и приходилось ему просто смириться, сдаться, отдаваясь полностью моменту. Его же не отпустят, сколько бы он не просил, ведь пока все слёзы не выплачет, пока всё не выскажет, о скорейшем освобождении можно было не надеяться, — Мне не до этого сейчас, я больше не хочу, ну пожалуйста!       Годжо оставался стоять на своём: ну не может он сейчас его отпустить, как бы слёзно тот не просил. Если вначале у него была мысль в качестве ещё большего внешнего стимулятора взять деревянную расчёску, или даже ремень, то сейчас казалось хватало и одной ладони. Парень и так устал, настрадался за это время, так что пусть просто выплеснет эмоции, да даст себе возможность отдохнуть. Для этого его нельзя было отпускать, моментами нашлёпывая его ягодицы, игнорируя скулёж и плач.        — Мегуми, солнце, ответь на один вопрос, пожалуйста: почему ты сейчас лежишь здесь? Как ты думаешь? За то, что не спас Итадори Юджи? Или что слаб был? Может, что недостаточно тренировался? — он даже приостановил шлепки, давая возможность юноше подуспокоиться, сам в это время просто поглаживая горячие ягодицы, — Или всё же за то, что ты халатно к себе относишься?       Долго мужчине ждать ответа не пришлось, хватило просто того, как Фушигуро залился в плаче, как подрагивали его плечи, как он ногами немного тряс, пытаясь успокоиться. Но чем больше пытался успокоиться, тем сильнее текли слёзы, накрывало новой волной. Он ненавидел сейчас себя за эту слабость, хотел уйти, спрятаться, остаться одному, но вместо этого лежит на коленях учителя, и просто заходится в слезах от всего, что навалилось на него за всё это время. Терпеть у него больше не было сил.       Шлепки прекратились. Но Мегуми не мог этого заметить, потому что все эти десять минут находился явно не здесь, полностью отдаваясь истерике – этого и пытался добиться наставник, и искренне был рад, что у него вышло. Всё это время он спокойно гладил мальчика по голове, успокаивая, нежно проходясь по его волосам, давая чувство безопасности. Он даже отпустил его запястье, только парень свою руку так и оставил лежать на пояснице, явно не заметив, что его не держат.        — Мегуми, мне нужно встать, — тихо говорит он спустя ещё минут десять, замечая, как его даже не слушают, но явно уже успокоились, — Перелезь на кровать, давай.       Мужчина его не торопил, давая парню даже не вставая, просто перелезть с колен учителя на кровать, тут же обнимая подушку. Подобная сцена вызвала у него улыбку, ведь его мальчишка с детства так делал, стоило наказать его, или тот был расстроен.        — Хочешь, конфет принесу? — не без смеха спрашивает, ловя на себе недовольный взгляд. А ведь в детстве только ими подкупить и можно было, потом же, стоило парню исполниться девять, как это гордое создание не позволяло себя так легко купить. «Вредина» — каждый раз думал про себя, смотря на эту мелочь, — Дуешься?       — Нет, — ещё бы он дулся, тут не за что было, сам накосячил, да и сил с желанием у него не было. Тратить нервы ещё на то, чтобы обижаться за наказание, в котором сам был полностью виноват, — Хотя могли бы не так сильно.       — Тебе бы иначе не помогло, сам знаешь, — развёл он руками, трепля парня по макушке, где уже его руку отпихнули, заставляя уже надуться самого Годжо, — В кого ты такой вредный, скажи мне?        — Сами же перед мной стоите.       Не сдерживая улыбки, что явно говорило о скорейшей поправке, говорит, утыкаясь в подушку, чтобы не заметили. Рано ему "добреть", нужно повыделываться.       Мужчину явно устраивала такая перемена, что не могло не радовать. От хмурого, ненавидящего всех и вся парня, который только и хотел что искалечить себя, сейчас практически ничего не осталось. Главное, что сейчас с ним всё в порядке, хотя бы на время. Повторять такой опыт не хотелось, но придётся, это же сам Фушигуро Мегуми, и несмотря на возраст, приходилось частенько.        — Ну всё, уйдите. Я хочу побыть один, и так сил нет на вас смотреть, нервируете, — режим "вредный кот" успешно активирует, осталось только шипеть, да когти выпускать. Жаль, с Годжо это не работало, тот только умилялся с него, как сейчас, снова потянувшись потрепать его по голове, где пришлось парню уже за подушкой прятаться, — Уйдите.       — А вот не уйду, — весело произносит мужчина, заваливаясь рядом на кровать, чуть двигая парня в сторону, — Буду спать здесь, как когда ты был той ещё вредной мелочью, которая только и делала, что лезла спать ко мне.       Мегуми аж краской залился, стоило только вспомнить эти моменты из детства. И ведь учитель не врёт: придёт посреди ночи к нему, притащит игрушку, и рядом ложится, потому что одному страшно. Лет до девяти, может, так делал. Потом он стал слишком "взрослым", отчего прекратил, хотя Годжо-сенсей не раз предлагал, если тот захочет. Даже признаться ему себе было стыдно, что хотел, но раз выстроил стену, то нельзя. Потому и не спихивал мужчину на пол, а мог бы, хотя скорее спихнули бы его. А мог, потому что только с Мегуми Годжо позволял себе выключать свою Бесконечность, полностью ему доверяя. Даже, если это стоило ему пары синяков от вредного пацана.       — Делайте что хотите.       "Обижается" он, зарываясь полностью под одеяло, чтобы не видеть и не слышать его, ну ещё и потому что, чтобы он не видел его красные от смущения щёки с ушами. И так его бесит, не даст насладиться зрелищем, что его может что-то смутить.       — Кстати, Итадори Юджи жив.        Мельком невзначай произносит, стоило со стороны парня услышать, что тот полностью успокоился и вроде даже стал засыпать, что не могло не радовать. И улыбнулся, заметив шевеление.       — Что?!       Ему казалось он ослышался, недоверчиво смотря на учителя, пытаясь выцепить хоть толику шутки на его лице. Он аж побледнел, или даже воодушевился, желая узнать теперь всё в мельчайших деталей.       — Добрых снов.       Не без улыбки произносит, показательно отворачиваясь от парня, давая понять, что больше ничего не скажет и вопрос закрыт. Точнее скажет, но с утра, что значило, чем раньше спать ляжет, тем раньше узнает всё в мельчайших подробностях. И ни капли не реагировал на возгласы и попытки его разговорить. Минут двадцать тот его терроризировал, но поняв, что ответа не добьётся, обиженно улёгся спать.       Наконец-то он выспится.