Эдемов плод

Чонгук отступает ещё на шаг, он хочет захлопунть дверь, но рука Тэёна останавливает. Дыхание сбивается, а в груди — знакомый холод, тот самый, что ползёт от горла к сердцу, сковывая каждую мышцу. — Я… — он сглатывает, пытаясь выровнять голос, — я не хочу. Уходите. Тэён криво усмехается, чуть склонив голову набок, как будто это признание только забавляет его. — О, неужели тебе не нужны деньги? Мы заплатим. — Он медленно подходит ближе, шаг за шагом, с нарочито ленивой грацией хищника. — Но ведь лёд, каким бы твёрдым он ни был, всё равно трескается под нажимом. Поэтому хочешь или нет тебя не спрашивают. Сэхун бросает быстрый взгляд на него и хмыкает: — Или тает, если достаточно долго держать в руках. — Уходите, — Чонгук повторяет чуть громче, но голос всё ещё дрожит. — Я не ваша игрушка! Хватит… Смех. Низкий, тихий. С эхом воспоминаний, которые он так старательно пытался похоронить. — Ты ты стал нашим после той ночи, — выдыхает Тэён, теперь стоя почти вплотную, — просто забыл, кто ты на самом деле. Мы пришли напомнить. Рука тянется к его лицу, но Чонгук отшатывается и в следующее мгновение ударяет Тэёна по лицу. Тишина резкая, будто комната замирает вместе с ними. Шлепок удара — звонкий, неожиданный — всё меняет. Тэён отшатывается, не сильно, но с удивлением. Его рука касается щеки, на которую пришёл удар. Несколько секунд он просто смотрит, и в глазах мелькает что-то первобытное — не ярость, нет. Скорее… восторг. — Ну надо же, — шепчет он. — Наш снежок оброс когтями. Сэхун напрягается, отрываясь от стены. Его ленца уходит, сменяясь холодной, опасной сосредоточенностью. Он делает шаг, но Тэён выставляет руку, останавливая. — Нет. — Его голос всё ещё мягкий, но в нём стальные нотки. — Я начну первым. Чонгук стоит, прижавшись к стене, грудь ходит ходуном. Тэён внезапно сокращает дистанцию — быстрым, почти звериным движением. Его пальцы обхватывают запястье Чонгука с силой, от которой по коже тут же расходится тупая боль. — Ты сам выбрал, — выдыхает он, глядя прямо в глаза. — Значит, без жалости. Чонгук пытается вырваться, но хватка мертва. Он вздрагивает, когда Тэён резко дёргает его на себя, разворачивает и начинает тащить вглубь дома будто игрушку, у которой отобрали волю. — Отпусти! — голос Чонгука срывается, он цепляется за дверной косяк, ногтями — за любую опору. — Я сказал нет! Сэхун снова лениво усмехгулся, почти с равнодушием отталкивает его руку и захлопывает дверь. Глухой щелчок замка звучит как приговор. — Поиграли в «я не такой», хватит, — бормочет он, щёлкая языком и проходя следом. — тебе же в прошлый раз понравилось так стонал… ум… Тэён тащит Чонгука в комнату. Омега не хочет так просто сдаваться. Он ногами сбивает с пути ковер, натыкается на стул, но Тэён будто не замечает. Его лицо спокойно, почти безэмоционально, только губы дрожат от еле сдерживаемого возбуждения. Альфа одним резким движением повалил Чона на кровать и садится на его бедра, разрывая на нем рубашку. — Помнишь, как это бывает? — шепчет он, нависая, сжимая запястье сильнее. — Я напомню тебе каждый звук. Каждое движение. И ты снова станешь послушным, как раньше. — Ненавижу тебя… Выдыхает Чонгук сквозь зубы, глаза полные отчаяния. Он не знает что делать. — Ну бывает. Тэён наклоняется к шее омеги и кусает, оставляя метку. По телу разливается боль. Чонгук снова пытается оттолкнуть от себя альфу, и у него это получается, но его руки перехватывает Сэху и поднимает над головой. — Не нужно. Просто расслабься. Чонгук завизжал. Может быть, это привлечёт внимание кого — нибудь. Хотя он понимал, что это навряд ли кто-то услышит. — Ох, как это возбуждает! Тэён начинает тереться о пах Омеги, показывая то, насколько он возбужден. И от этого противно. — Не нужно! Прощу! Я не хочу! Омега начинает брыкаться, но это не помогает. против человека, который сильнее и превышает массу тела. — Мы хотим Снежок. Сэху одной рукой начинает мыть грудь омеги. По телу снова пробежала волна боли и отвращения. — Мне больно. Хватит! Чонгук завыл. Он знает, что ему ничего не поможет. Он снова один. Один, когда так нужна защита и поддержка. Тэён стягивает штаны и нижнее бельё с Чона. И приспускает свои брюки, начиная, тереться членом меж ягодиц. довольно промычав. — Ум. Какой ты. Боль внизу живота вспыхивает резкой, острой волной. Чонгук зажмуривается и почти выкрикивает, на грани отчаяния. — Я беременный! Тишина. Будто весь воздух вышибает из комнаты. Руки Тэёна застывают. Он медленно отстраняется, глядя на Чонгука так, будто впервые видит перед собой. Его грудь тяжело вздымается. Молчание становится оглушающим. — Что?.. Шепчет он, почти беззвучно, будто не верит в услышанное. Чонгук дрожит. Его дыхание сбивается, пальцы судорожно вцеплены в покрывало. Он отворачивает лицо, не в силах смотреть в глаза тому, кто только что собирался… Тэён медленно отступает. Его глаза бегают, как будто он вдруг увидел не жертву — а последствия. Что-то, чего он не предусмотрел. Что-то, что рушит всё удовольствие, весь сценарий. — Ты… врёшь? Глухо спрашивает он, но уже звучит неуверенно. Чонгук не отвечает. Тэён стоит ещё мгновение, затем тяжело выдыхает, словно давит что-то в себе. Поднимает с пола рубашку, накидывает на плечи. Смотрит на Чонгука, и в этом взгляде что-то дрожит — страх? Смущение? — Сэхун, пошли, — хрипло бросает он. — Сейчас не время. — Чего? — Сэхун в замешательстве. — Ты же… — Сейчас. Не. Время. Повторяет Тэён, уже жёстко, и Сэхун, явно раздражённый, всё же подчиняется. Они уходят, хлопает входная дверь. А Чонгук остаётся в тишине. Окутанный страхом, одиночеством — и дрожащей рукой, прижатой к животу. Он жив. Сегодня. Но что будет завтра — он не знает. Комната медленно погружается в гробовую тишину. Чонгук остаётся лежать, не двигаясь, как будто любое движение может снова спровоцировать ужас, только что едва отступивший. Пальцы всё ещё дрожат, застыв на животе. Горло пересохло, в висках стучит глухо и гулко, как от удара молотом. Он даже не замечает, как по щеке скатывается первая слеза. А потом — вторая. Судорожный вдох прорывает грудь. Следующий уже срывается всхлипом. Он закрывает глаза, кутается в покрывало, как может, будто это хоть как-то защитит. Плечи сотрясает дрожь. Он плачет тихо, упрямо, словно стыдится даже собственной боли. Но остановиться не может. Слёзы текут без остановки — как будто вместе с ними выходит всё напряжение, вся невозможная, удушающая безысходность. Он не знает, что делать. Куда идти. Кому сказать. Кто поверит? Он берет телефон и сжимает в руке. Пальцы медленно скользят по сенсеру к контактам. Он не думает — просто делает. Находит имя. Пак Чимин. Большой палец зависает над кнопкой вызова. Секунду. Две. А потом он всё же нажимает. Гудки. Один. Второй. — Алло? — сонный, чуть охрипший голос. — Чонгук? Чонгук не может выговорить ни слова. Только всхлип. — Чонгук? Эй… эй, ты что, плачешь? Что случилось? Чимин тут же бодреет, в голосе — тревога, почти паника. — Мне… — голос Чонгука надрывается, дрожит. — Мне страшно. Они пришли… и я… я один… — Чонгук. Что случилось? Ты в порядке? — Да… — Расскажи мне всё. Ты же знаешь я всегда поддержу тебя. И Чонгук рассказал. Рассказал о том как ему нехваткой денег. Рассказал о том как продал своё тело. Рассказал о беременности. А так же и о Тэхёне. Который почему то ему помогает Чимин слушает молча и его сердце обливается кровью из-за того что переживает его друг. Это всё больно слушать. Что уже говорить о том какого это всё чувствовать. Чимин поджимает губы, ему обидно что сейчас он не может быть рядом и помогать. И всё потому что он продолжает проходить реабилитацию. Пак молчит несколько долгих секунд. Он смотрит в потолок своей палаты, стиснув телефон в пальцах, как будто только так может удержать связь с реальностью. — Чонгук, — наконец выдыхает он. — Я… Прости, что меня не было рядом, когда ты в этом нуждался. Прости, я обещаю как смогу так приеду к тебе. На том конце — только тяжёлое дыхание. Но потом — еле слышное: — Не твоя вина… Просто… Я не знал, к кому ещё… — И правильно, что позвонил мне, — твёрдо говорит Чимин. — Даже если ты в аду — я приду туда за тобой. Я не брошу тебя, слышишь? Твой отец спас меня что бы я теперь спасал тебя. Чонгук затаивает дыхание, и на миг Чимину кажется, что связь прервалась. — Ты ведь всё ещё там? — он шепчет. — Да… — голос Чонгука тихий, едва живой. — Просто… Я так устал, Чимин. Я чувствую себя грязным. Сломанным. Как будто ничего хорошего больше не будет. — Не смей так думать, — резко, с болью отзывается Чимин. — То, что с тобой сделали… всё, через что ты прошёл — это не ты. Это не определяет тебя. Ты всё тот же Чонгук. Добрый, упрямый, с этим глупым желанием спасать всех, даже когда сам тонешь. Он срывается, голос начинает дрожать. Чимин сам начинает плакать. — Я пройду всю эту чёртову реабилитацию, я встану на ноги, и, клянусь, я приеду к тебе. И если этот Тэхён… если он хотя бы попытается тебя ранить — я лично поставлю его на место. Чонгук тихо усмехается сквозь слёзы. Это слабый, уставший звук, но в нём — искра жизни. — Он не плохой, Чимин. Он… Я не знаю, почему он помогает. Просто… иногда мне кажется, что он единственный, кто видит во мне что-то ещё. — Я тоже вижу. Всегда видел. Даже когда ты сам этого не замечал, — твёрдо говорит Чимин. — Ты сильный. Ты выживешь. А потом мы вместе всё исправим. Обещаю. Молчание. Потом — тихое, почти детское: — Можно я останусь на линии? Просто послушать тебя… Чонгук боится снова оказаться в тишине. Боится снова думать о произошедшем. Он продолжает дрожащими руками гладить живот. — Конечно. Хочешь, я что-нибудь расскажу? — Просто говори. Всё, что угодно. И Чимин начинает говорить. О глупостях. О медсестре, которая поёт в коридоре, будто на сцене. О кошке, которая каждое утро приходит к больнице и садится на подоконник. О том, как однажды они с Чонгуком поедут на море, и будут лежать на песке, ни о чём не думая. А Чонгук лежит, свернувшись на кровати, прижимая телефон к уху, и впервые за долгое время чувствует: покой.

***

Ночь пахнет табачным дымом, спиртным и чужими историями. Мягкий неон разливается по полу, отражается в лакированных туфлях, в бокалах, в усталых глазах. Клуб живёт своей жизнью — громкой, пульсирующей, немного фальшивой. Чонгук сидит за стойкой администратора, в чёрной рубашке с закатанными рукавами и бейджем, который никто не читает. Он отвечает на звонки, делает вид, что следит за камерами, проверяет брони. На деле — просто держится. Держится изо всех сил. Наушник в ухе. Чимин говорил с ним всю дорогу на работу. И теперь — просто тишина и редкое дыхание. Он сказал, что останется на линии, пока не уснёт. А Чонгук и не против. Это будто якорь, который держит его в реальности. — Чон у тебя трое на VIP. Говорит охранник, проходя мимо. — Уже проверяю. Устало откликается Чонгук и переключается на систему. Сегодня слава богу не нужно идти в зал. Каждый вечер — словно испытание. Бывает, клиенты смотрят слишком долго. Бывает, кто-то узнаёт. Бывает, он ловит на себе взгляды, от которых хочется просто исчезнуть. Но платят хорошо. И главное — ночные смены. Можно не сталкиваться с остальным миром. Да и начальник хороший, им омега не перестаёт восхищаться. Он вбивает данные брони. Нажимает «подтвердить». — Ты спишь? Шепчет он в микрофон Будто боясь разбудить. — Нет… просто слушаю, — раздаётся тихий голос Чимина. — Ты как? — Как всегда. Дышу, значит жив. А ты как не устал? — Ненавижу стены этой больницы. Но думаю о тебе — и легче. Хочу скорее увидеться. Чонгук прикрывает глаза. Сердце сжимается — от боли, от нежности, от того, что в этом мраке есть лучший друг. — Знаешь… иногда я представляю, как ты заходишь в этот клуб. Просто так. Без предупреждения. Ты в капюшоне, как дурак. С мороженым или чаем из автомата. Ты подходишь ко мне и говоришь: «Пошли гулять». Чимин усмехается сквозь сон: — Глупо. Я бы так и сделал. — Я знаю. Поэтому и держусь, Чимин. Потому что где-то там есть ты мой лучший друг. Становится тише. Музыка приглушается. Кто-то кричит в зале — администратор обязан отреагировать. Но Чонгук медлит ещё секунду. — Спасибо, что остался, но мне пора отдыхай. Звонок завершился и омега пошёл быстро в сторону зала. Вот не успел он нарадоваться тому что он сегодня ни разу не ходил в зал, как вот нужно туда идти. Толчок двери, и Чонгук будто выходит из другого мира — где тихий голос Чимина согревал, как плед, — обратно в гул, шум, запахи и тяжесть. Крики доносятся с правого крыла зала. Он идёт быстро, но не бежит. Уже научился: спешка здесь — признак слабости, а слабости нюхают, как кровь. Мимо проходят посетители: кто-то смеётся пьяно, кто-то спорит у стойки бара, кто-то устало проваливается в кресло с кальяном. Всё пульсирует, всё живёт, и всё — мимо него. Он подходит к столику, где разгорается спор. Два альфы. Один уже с полупустым бокалом, второй нависает над официантом, ругается из-за какого-то счёта. — Добрый вечер. В чём проблема? Спокойно, чётко говорит Чонгук, подойдя ближе. — Этот мелкий урод пытается меня обсчитать! Рычит один из альф, кивая на молодого официанта, который выглядит испуганным до побелевших губ. Чонгук кивает тому едва заметно — мол, иди. Я разберусь. Парень спешно исчезает. — Проверим, — ровно говорит омега и берёт планшет, пробежавшись по сумме. — Всё правильно. Вы заказывали два бокала «Гленливета» и фруктовую тарелку. а так же кальян. Альфа фыркает. Его спутник, который до этого молчал, хмурится: — Да он прав, Чжин. Не бесись. Пошли. Но тот уже сдвигается ближе к Чонгуку, ухмылька искривляет губы: — Странное дело, да? Такие, как ты, не часто сидят за стойкой администратора. И вот он, этот момент. Слова, будто плевок в лицо. Прямо в ту самую трещину, что Чонгук прячет под чередой дежурных улыбок и ровным голосом. Но он не моргает. Не сгибается. Просто смотрит прямо: — Вы нарушаете правила клуба. Один шаг дальше — и вас выведут. И в этот момент появляются двое охранников. Высокие, широкие, тихие. Чонгук не просил, но начальник когда-то сказал: «Если кто-то посмотрит на тебя криво — они уже будут в пути». Вот и пришли. Увидев их омега облегчённо выдыхает. Ведь он под защитой не как в прошлый раз. Альфа бросает недовольный взгляд, но не спорит. Только вскидывает руку, будто хочет ударить — и замирает. — Тебе повезло. Бурчит он и уходит, спотыкаясь о собственное эго. Когда всё стихает, Чонгук выдыхает. Слишком резко. Сердце колотится. Руки немного дрожат. Он возвращается за стойку. Садится. Положив руки на живот. Именно сейчас он почувствовал тепло от малыша которого носит. Чонгук сидит, опустив взгляд, его ладони бережно обнимают живот. Он гладит его круговыми движениями, едва касаясь, будто боится потревожить. Всё в нём дрожит — не от страха, а от усталости, от сдержанных эмоций, от боли, которую он давно научился прятать глубоко. Он чувствует лёгкое движение внутри — едва уловимое, почти нереальное. На таком сроке это сто процентов самовнушение. Но а почему бы и нет. Это же никому не вредит. — Ты тоже испугался, да?.. — шепчет он. — Прости… Я не позволю больше никому причинить тебе боль. Никому. — Чон, — раздаётся хриплый голос охранника, подходящего сбоку. — Господин Мин просит зайти к нему. Прямо сейчас. Чонгук вскидывает брови, выпрямляется, будто стряхивая с себя всё, что висело на плечах. — Что-то случилось? Охранник качает головой: — Не знаю. Но он выглядел серьёзно. Омега кивает, ставит табличку на рисепшен о том что отошёл на 10 минут, и после быстро идёт в Юнги. Кабинет директора кажется тише обычного. Часы на стене тикали громче, чем музыка в клубе. За столом — Мин Юнги, в тёмной рубашке, с ровным взглядом, с чашкой кофе, который он не пьёт. — Заходи, Чонгук. Закрой дверь. Омега подчиняется. Садится напротив, не поднимая глаз. Сердце громко бьётся в груди. — Слышал, как ты справился с тем альфой. — Голос Юнги ровный, почти ленивый, но в нём слышна настоящая похвала. — Это было… правильно. Уверенно. Не каждый бы так смог. Чонгук поднимает взгляд. Смущённо: — Просто делал свою работу. Юнги хмыкает, отставочет от себя чашку. — Ты не просто сделал свою работу. Я восхищаюсь этим. Чонгук не знает, что сказать. Он сжимает руки на коленях. — Но… — продолжает Юнги, глядя прямо, — ты больше не можешь здесь работать. Сердце Чонгука пропускает удар. Он замирает. — Что?.. Я… Я сделал что-то не так? Я не нарушал… — Нет. Ты сделал всё правильно. — Голос Юнги становится мягче, но в нём теперь звучит нечто другое. — Просто так нужно. — Господин Мин… Омега подскакивает на ноги. Хочет возразить. Сказать как ему нужна эта работа. Но Юнги перебивает. — Ты уволен, Чонгук. — Юнги встаёт из-за стола, обходит его и кладёт руку на плечо Чонгука. — Не потому что ты плохой работник. А потому что так надо. Чонгук молчит, не зная — плакать ему или крисать. Слёзы подступают к глазам. — Вы серьёзно… но… Дыхание перехватывает. Омега зажмуривается что бы не показать слезы. не показать боль. не показать слабость. — Да Чонгук, ты тут больше не работаешь.