Dreams

      Чад со вздохом лёг, придавив головой подушку. Резинка неприятно врезалась в затылок. Он забыл про неё. Наклонив голову, подцепил пальцами резинку. Стянул, поморщившись от того, что та зацепила вместе с собой пару волосков. Щелчком пальцев бросил на прикроватную тумбочку, другой рукой массируя уставшую от стянутости кожу головы. Он продолжал этот массаж, снова вжавшись в подушку, прикрыл глаза. Смена вышла утомительной, зато удачной. Ни одного провала, пусть паре гражданских и подпалило одежду.       — Устал.       Да, Фламбе устал. Так сильно, что не сразу осознал, что слово прозвучало не в голове. А ещё с вопросительной интонацией. Он раскрыл глаза и невольно замер. Роберт навис над ним, уперев руки в занятую подушку. На его лице непривычно мягкое выражение. Веки, украшенные пышными ресницами, прикрыты, уголки губ слегка приподняты, а карие глаза смотрели так нежно, так ласково.       — Ты устал? — Повторил Робертсон своим поставленным, немного апатичным голосом. От которого импульсы пробегали по нервам.       — Да, — точно пёс по команде ответил Чад, слегка приподнявшись, и суетливо поправил себя, — то есть нет, пф, сегодня она херня была, только слабаки бы ныли.       Его взгляд невольно метнулся ниже. На Роберте его дурацкая, слишком большая синяя рубашка, ещё и застёгнутая с пропуском пуговицы сверху. Фламбе она так раздражала. Так возбуждала. Хотелось дёрнуть за её лацканы, насильно расстегнуть и застегнуть заново, правильно. Нет, лучше рвануть в стороны, так, чтобы пуговицы по полу запрыгали. Или, быть может, поднырнуть под неё. Она больше, чем нужна Робертсону, и голова точно бы уместилась между рубашкой и голым животом. О, под этой рубашкой ему бы понравилось куда больше, чем просто смотреть на неё.       — Ты сегодня так хорошо проработал, — выдохнул Роберт, приблизившись, — ты молодец.       У Чада дёрнулись губы, но ответить он не смог. Чувствуя, как румянец, с которым он не смог совладать, расползся по лицу. Хотелось сказать нечто вроде: «Пф, да херня, я даже не вспотел». А язык совсем не слушался. Робертсон опустил колено на постель и, наклонив голову, вдруг припал к его губам. Фламбе опешил на миллисекунду, не больше. Ни за что он не позволит себе упустить эти губы.       Схватив короткие, мягкие волосы, он рьяно углубил поцелуй. Так, что Роберт невольно промычал, не убавив инициативы. Пышные ресницы затрепетали, а Чад никак не мог отвести от него глаз, даже целуя. От этих ресниц, от этих веснушек. Он сгрёб парня, комкая дурацкую, совершенно очаровательную на нём рубашку. Наконец заполучив его, хотел попросту задушить в поцелуях, в любви и страсти. Роберт пропустил руки поперёк плеч, так жадно обсасывая язык, что, видимо, хотел быть задушенным.       Чад уже было прикрыл глаза, как почувствовал губы на линии челюсти. Он всё ещё целовал Робертсона, но в этот же момент кто-то поцеловал его. Нехотя отпрянув, Фламбе снова застыл. Рядом с Робертом, которого он сцапал, у его собственного бедра сидел Мехамен. Роберт, точнее, в его дурацком сине-жёлтом костюме и маске. Чад забегал взглядом с одного небритого подбородка на другой. У него двоилось в глазах? Призма решила подшутить? Если так, то они бы как минимум выглядели одинаково, вплоть до одежды. Они одинаковы, но одеты по-разному.       — Ты такой сильный супергерой, — прошептал в правое ухо Роберт, тот, что в геройском костюме.       — Такой красивый, — выдохнул Роберт в левое ухо, тот, что в рабочей одежде.       — Невероятно горячий, — произнесли они хором, повалив Чада в постель.       Ему стало совершенно не до вопросов. Разум растаял под лаской этого голоса. Две пары губ причмокнули подбородок с левой и с правой стороны одновременно. Спустились к шее, в то время как руки уже пролезли под его костюм, отогнули, сняв с плеч. Мехамен поднялся, прихватил мочку с чмоканьем, игриво оттянул. А Роберт ласкал у ключицы, заходя языком в подчёркивающую мышцу впадинку. Чад забрался одной ладонью под треклятую рубашку, жадно огладил бок. А вторую держал на спине, стиснутой синим комбинезоном. У него разбегались глаза. Он ощущал себя мышью, упавшей в мешок отборного зерна. Или котом на лососёвом берегу перед сливочным морем.       Мехамен перевернулся на спину, устроился под боком, совершенно очаровательно поёрзав лопатками. Чад поджал губы, не выпустив рваный, низкий звук удовольствия, родившийся в ней. Он охотно предоставил свою ладонь. Блю обхватил её обеими руками и, запрокинув голову, поднёс ко рту. Губы обхватили пару культей, обсасывая с влажным звуком.       — Мне так жаль, — выдохнул он, сменив губы языком, скользнувшим между обрубков пальцев, — я так виноват, прости меня, прости, мне так жаль.       Он почти хныкал. И Чад готов был простить ему всё что угодно, даже если он сейчас отгрызёт ему всю руку по маленьким кусочкам. Просто за ощущения мягкого языка, двигающегося по стянутой коже. За влажные глаза, поднятые на него и неустанно наблюдающими, чтобы его внимание не сместилось. Фламбе почти не смещал внимания, хотя следить за облизыванием пальцев было также увлекательно, как за Робертом, что целовал его грудь, которую сам же оголил.       — Я знаю, что сделать, чтобы ты меня простил, — выдохнул Мехамен и потянул за широкую ладонь.       Чад послушно подался за ним. Сел на край кровати, спустив ноги на пол. И чуть не задохнулся, когда Блю опустился на колени перед ним. В четыре руки они стянули костюм до щиколоток. Робертсон остался на постели, его мягкие и нежные губы ласкали линию подбородка.       — У тебя такая красивая щетина, — выдохнул он, едва-едва отняв губы, — так приятно покалывает.       Мехамен, такой маленький на фоне бёдер, между которых устроился. Обеими руками обхватил член, подёргивающийся от приливающей крови. Распахнул рот и вобрал головку, глядя прямо в глаза. Фламбе вцепился одной рукой в край постели, а пальцами другой в ягодицу, охотно подставленную ему. Хотелось схватить синюю маску-капюшон и насадить по основание. Заставить плакать, захлёбываться, нервно хватаясь за бёдра. И в тоже время он опасался дышать, лишь бы не спугнуть момент.       Он не трогал Блю, тот сам принялся заглатывать глубже. Сосал совершенно самозабвенно, сладко хлюпая и причмокивая слюной, которой оказалось слишком много. Она стекала по подбородку, капала на пол. А Мехамен никак не мог оторваться от члена, точно наслаждался самым вкусным из возможных лакомств. Его любимый Twinkie, правда, чтобы добраться до сливочного крема требовалось поработать. Блю повернул голову, натянув головкой щеку, и промычал, лаская языком уздечку.       Чад оторвал от него взгляд, только потому что Роберт, почти ревниво, повернул его голову. Сладко поцеловал, глубоко проникнув языком в рот. Игриво прикусил губу, скользнув рукой вниз по торсу. Фламбе хотел поцеловать его ещё раз, потянулся было, но Робертсон отпрянул. Опустился рядом с самим собой, другим собой, прошёлся ладонью вдоль бедра. Без просьбы или слов Блю отодвинулся, дав ему место, притом не выпустив члена изо рта. Роберт припал губами к стволу, поцеловав, двинулся вдоль него к основанию.       — Блять, блять, блять, блять, — Чад схватился за край постели так, что, кажется, пальцы пробили матрац. Ему было не до того, чтобы проверять.       Мехамен отпрянул, так что теперь оба могли обхватить головку с двух сторон. Их губы практически соприкасались. Карие глаза смотрели чуть ли не умоляюще, от чего разум откровенно вело. Роберт нажал на грудь, скованную комбинезоном, заставив Блю полностью отпрянуть. И за раз заглотил член по основание, ткнувшись в густую шапку волос на лобке. Мехамен опустился, прошёлся языком по подтянутой мошонке. Хотя очевидно хотел вернуться к минету.       Они спорили между его ног, конкурировали за его внимание и член. Это так подкупало Чада, что он скорее был близок отключиться, нежели эякулировать. Возможно, он умер сегодня на миссии и попал в рай. Это было так восхитительно, что он даже не сожалел.       Фламбе дёрнул синий капюшон, обнажив обожаемое лицо. Оба Роберта отпрянули, тяжело дыша через приоткрытые губы. Чад обхватил каштановые волосы на паре макушек и прижал распахнутые губы к члену. Парни замычали, совершенно не протестующе. Тогда он принялся толкаться в воздух, так что губы затерли твёрдый ствол с обеих сторон. Роберт коснулся подушечками тонких пальцев головки, горячей от возбуждения. А Мехамен тем же манером помассировал мошонку.       — Кончу, я сейчас кончу, — предупредил Чад, содрогнувшись.       Он резко отдёрнул Робертов за волосы и кончил прямо на лицо. Капельки густой белой спермы легли на пышные ресницы росой, затесались между веснушками. А парни даже не дёрнулись. Сидели, тяжело дыша через приоткрытый рот, и смотрели влажными, полными похоти глазами.       Они хотели ещё. Фламбе хотел ещё больше.              Он посадил Роберта себе на лицо. Тот вздрогнул от соприкосновения колкой щетины с нежной кожей ягодиц. Такой чувствительный, нежный, он тихо постанывал от одного только дыхания. На нём больше не было ни брюк, ни белья, но всё ещё висела синяя рубашка. Её подобранные рукава скатились до запястий, спрятав их. Чад перекинул руку поперёк его бёдер, не дав приподняться от себя ни на дюйм. Вжавшись, принялся широко облизывать вход, которым намеревался воспользоваться совсем скоро.       Рядом лежал Мехамен, в котором уже свободно двигалась пара смазанных пальцев, соседствующих с культями. Он всё ещё был в костюме, молнию которого Фламбе лично приспустил почти до живота. А снизу продрал дыру, подцепив ткань зубами. Отличное и очень удобное дополнение к синему комбинезону. Можно потрахаться и сразу же вернуться к заданию. Чад так и видел, как тот мялся, сжимал ягодицами ткань, чтобы скрыть дыру. А потом похабно подмахивал бёдрами под ним, руками цепляясь за своего робота. Почти как сейчас, когда он вздёргивал тазом навстречу пальцам, хлюпающим в нём. И вытягивал стон за стоном, цепляясь за накаченную икру, как за спасительный круг.       Стоны этим бархатным басом ласкали уши почти как похвала. По сути, это и была похвала. Хвала его пальцам, его языку и его навыкам их использования. Он зашёл языком внутрь, приласкав мягкие стенки. Его любимое лакомство. Чад не смел сравнивать его с какой-либо едой. Едой можно насытиться, а Роберт только разжигал в нём зверский аппетит.       — Чад, так хорошо, Чад, ты так хорош, — вытягивал стоны Робертсон, двигая ладонями вниз и вверх по торсу, — горячий, сексуальный.       — Я хочу тебя, — выдохнул Мехамен, вторя его стонам. Он обхватил эрекцию ладонью, плавно поглаживая, — хочу твой член, глубоко в меня.       Фламбе знал об этом. Видел его взгляды в спортзале, направленные далеко не на лицо. Видел, как дергался кадык от резкого, явно вынужденного глотка, стоило им только пересечься взглядом. Чад раздвинул пальцы на манер ножниц, прежде чем вынул их. А после приглашающе развёл бёдра. Блю сразу же забрался на них. Фламбе почувствовал, как член лёг в ложбинку между ягодиц. Мехамен потёрся о его член, громко, возбуждённо дыша.       — Садись на него, — Чад вскинул бёдрами, пройдясь головкой по расслабленному для него входу, — давай же.       — Чад, — требовательно, почти капризно протянул Роберт, которому пришлось приподняться.       Он хотел, чтобы Робертсон капризничал с ним, чтобы требовал или приказывал. И готов был баловать сколько угодно. Чад с короткого размаха хлестнул ладонью по заду. Впившись пальцами в ягодицы, развел для удобства. Причмокнул губами и снова принялся лизать. Роберт дёрнулся, рвано вскрикнув от удара. И застонал громко, протяжно, подобрав подрагивающие губы. Его голос пьянил точно алкоголь.       Мехамен опустился на член, но тот выскользнул, не войдя даже головкой. Он сдавленно, раздосадовано проскулил. Приподнялся, в этот раз прижав ладонью член к входу, и насадился, уже до середины. Вздох сладостного облегчения, с которым Блю опустился, прошёлся разрядом по нервам. Не давая себе привыкнуть, он закачал бёдрами. Садясь всё глубже и глубже, пока ягодицы не шлёпнули о бёдра.       Возбуждение горело под кожей как-то непривычно. Оно словно не приливало к паху, предвещая оргазм, а расходилось жаркой пульсацией по всему телу. Почти как в моменты, когда он полностью воспламенялся, только ощущение были внутри, а не снаружи. Чад не стал задумываться. Он был только рад возможности продержать стояк как можно дольше. Чтобы Мехамен мог насаживаться на него. Чтобы Фламбе мог насаживать на него. Обхватив ладонью сбоку, такой большой на фоне талии, что она накрыла половину живота, он помогал Блю двигаться.       Нехотя ссадив с себя Роберта на постель рядом, Чад припал к его груди. Вылизывал соски прямо через рубашку, до влажного, сделавшего её в этом месте прозрачной, пятна. Чтобы не обделить вниманием, вошёл пальцами в уже мягкий, после ласки языка проход. Робертсон подрагивал так сильно, что стучали зубы.       — Так хорошо, Чад, — он причесал ногтями щетину, движением вверх вынудив вздёрнуть подбородок, — я люблю тебя, люблю.       От этих слов в глазах потемнело, точно его оглушили. Фламбе хотел ответить, выпалить не короткое: «я тоже», а восторженное: «Я люблю тебя больше». Но его губы накрыл глубокий, откровенный поцелуй. И в нём более чем читалось, что Роберт и так всё знал. Он всегда всё знал. Потому что он занудный, жалкий нормиз. Умный, харизматичный, добрый и до невозможного милый. Чад трахал его пальцами, трахал Мехамена членом, так что тот проступал бугорком на животе. И при том его щёки горели, точно у влюбленного мальчишки.       Чад приоткрыл глаза в поцелуе, услышав вжик молнии. Блю расстегнулся полностью, но всё ещё оставался в костюме. На его паху проступало влажное пятно от смазки, ткань натягивал член, хорошо проглядываемый из-за возбуждения. Фламбе ущипнул костюм в этом месте и, оттянув насколько мог, резко отпустил. Мехамен дёрнулся от шлепка ткани и упал на грудь, зажав руку Чада между собой и его торсом.       — Чад, пожалуйста, — жалобно попросил он, подняв взгляд, — прошу тебя, пожалуйста.       Он не сказал, что именно просил — Фламбе и так знал. Ещё раз ущипнув и оттянув ткань, он пропалил её, выпустив сочащийся член. Сев на постели, обхватил Блю уже обеими руками талию и резко задвигал бёдрами, раз за разом ударяясь о простату. Мехамен обмяк на нём, обнял, цепляясь за спину до продольных царапин. И тихо, протяжно выл от неподвластного ему удовольствия, спрятавшись в сгибе шеи.       — Ты меня так сжимаешь, член оторвёшь, — прошептал Чад, горячо дыхнув в повреждённое ухо. И ухмыльнулся, буквально увидев, как слова дрожью пробежали по позвоночнику, — что за сучка.       — Твоя сучка, — выдохнули позади.       Роберт примкнул к его спине, вжался так, что чувствовались пуговицы на рубашке. Поцеловал загривок, бережным жестом отведя волосы в сторону. Его тонкие пальцы очертили каждую впадинку, каждую мышцу. И уже Фламбе готов был обмякнуть, хотя жесты были едва-едва ощутимыми. Выдохнув пар через нос, Чад перевернулся, повалив Блю на спину. Его голова легла на бедро Роберта.       А затем, не прерывая толчков, ставших в разы резче в более удобном положении, поднырнул под рубашку. Голубые полы накрыли его волосы, когда он обхватил губами член. Роберт подложил ладонь под крепкий подбородок, не дав взять глубже головки. Расстегнул пуговицы, совершенно неспешно. Чтобы, распахнув рубашку, иметь возможность видеть горящие жёлтые глаза.       — Хороший мальчик, — произнёс он, лаская каждое слово языком, — продолжай.       Чад не мог определить, что нравилось ему больше. Мехамен, что жалобно хныкал под ним, обеими руками хватаясь за его плечи. Или возвысившийся над ним Роберт, снисходительно позволяющий облизывать головку. Поняв, что глубже ему взять не дадут, он пошёл выше. Облизнул заметные кубики, прошёлся языком вдоль нескольких шрамов и всосал кожу. Робертсон подставился поначалу, но вдруг отстранился.       — Хватит, — строго произнёс он и хищно улыбнувшись прошептал в самое ухо, — трахни меня скорее.       Он оглушительно, особенно после интимного шёпота, причмокнул губами. А затем сел на подушку. Фламбе шумно выдохнул, обхватив затылок Блю, поцеловал его. Всё ещё чувствуя на себе взгляд, задвигался быстрее, расставив бёдра собственными коленями. Он напрягся под внимательным взглядом, точно сдавал экзамен. Если сдаст его — получит награду, а если провалит — его накажут. Чад не знал, чего хотел сильнее.       — Кончи в меня, пожалуйста, — лепетал под ним Мехамен, прижимаясь к крепкой груди, — мне нужна твоя горячая сперма, глубоко внутри.       Фламбе врезался в него, резко дёрнув за волосы, открыл для себя шею. Укусил, едва не пустив кровь. И, придерживая зубами сладкую кожу, принялся покачивать бёдрами. Ему не хотелось вынимать член, просто никогда. Остаться окружённым этими бархатными, жадно стиснувшими его влажными стенками. Чад навалился на него, вжавшись пахом в ягодицы так, что вдавил копчик в матрас. И кончил так обильно, что почувствовал сперму, стёкшую на простыни.       — Хорошая работа, — оценил Роберт с усмешкой. Его рука почти лениво двигалась по члену, стряхивая капли прозрачной смазки.       Чад быстро облизнулся и, вытащив, приблизился. Наклонился медленно, ожидая, что его остановят. Но его не остановили. Наоборот, рука подобрала волосы, придержав их с лёгким давлением, как от резинки. Фламбе с откровенным стоном удовольствия проглотил член, тяжело прижавший язык. Сомкнул губы и в тот же момент почувствовал тягучую струю, ударившую в горло. Он сглотнул, а затем отпрянул, демонстративно высунув чистый язык.       — Молодец, — оценил Робертсон, взяв его за подбородок, — ты заслужил награду.       Чад лёг обратно на подушки, охотно раздвинув ноги. Он знал, что за награду получит, знал, какую награду хотел получить. Роберт устроился между ними, прошёлся подушечками пальцев по мощным мышцам. Его лицо выглядело отстранённо, незаинтересованно. Как обычно. И при том член истекал смазкой, такой твёрдый, точно не кончал только что.       — Такой пушистый, — почти с насмешкой выдохнул Робертсон, взворошив волосы на торсе ладонями.       — Я побреюсь, я… — мгновенно отозвался Чад и согнул колени.       — Нет, мне нравится, — Роберт откровенно не спешил, ещё раз огладив волосы на теле, — мой милый, пушистый и послушный щеночек.       Чад откровенно задрожал, зажав зубами сорвавшийся вздох. Он хороший. Он послушный! Милый. И он готов был на всё, лишь бы остаться под взглядом этих сладких, как шоколад, глаз. Роберт просунул колени под его бёдра, устроившись. Фламбе готов был начать умолять, чтобы он поторопился. Но знал — как бы не просил, не ему тут решать. Да и речь, как родная, так и выученная, забылась, стоило головке коснуться прохода. Робертсон обхватил свой член, потеревшись о вход. Размазал по нему смазку и легко вошёл. Чад принял его совершенно без сопротивления, настолько жаждал. Настолько ему было это необходимо.       — Роберт, — выдохнул он без всяких издёвок, — Роберт, да!       Он начал не сразу, дав привыкнуть, так и не войдя до конца. От чего Фламбе готов был совершенно жалко захныкать. Едва сдержался.       — Я люблю тебя, — прошептал Мехамен, лежавший рядом.       Зарылся носом в местечко за ухом, пока его рука ласкала торс. Обхватывала и грубо сминала грудь. Как только Роберт наконец задвигался, едва ощутимо, он щипнул сосок. Чад вскрикнул и сам подался к члену, резко хлопнув ягодицами о бёдра. В ту же секунду получив резкий, назидательный шлепок по бедру. С Робертом нельзя спорить — он знал это.       — Веди себя хорошо, — протянул чуть ли не с издёвкой Блю. И отстранившись взял его за щеки, несколько раз поцеловал, лаская, утешая, — ты ведь такой молодец.       Чад зацепился за его плечи обеими руками. Притянул, уткнувшись в грудь, из-за чего почти повернулся на бок. Роберт разрешил, перекинув его бедро на нужную сторону. Огладил с внутренней стороны, вынудив слегка подогнуть сведённые ноги. Его мягкие, лёгкие толчки стали глубже, и он из раза в раз заставлял округлые ягодицы качнуться от соприкосновения. Фламбе тяжело, громко дышал, частично спрятав лицо в комбинезоне. Он продел под него руки, обняв поперёк спины.       — Такой милый, — выдохнул Робертсон, пустив дрожь вдоль позвоночника, — стесняется.       — Я люблю тебя, — повторил Мехамен, игриво намотав на палец прядку чёрных волос, — ты самый милый, самый сильный, самый крутой, я люблю тебя любым. Только тебя.       И только после этих слов Чад поднял лицо, красное, словно раскаленная сталь. Блю убрал его волосы за ухо и, нежно улыбнувшись, поцеловал. Чувственно, любовно, как полагалось целовать человека, которого по-настоящему любишь. Роберт целовал его плечо, такое же красное, как лицо. Он был строг и в то же время нежен.       Мехамен легко сместил его руки, опустившись ниже. Притёрся собственным возбуждением к его, всё ещё целуя. Не всегда в губы, но всегда нежно. Фламбе горячо выдыхал, зацепившись за его спину, почти подвывал от удовольствия. Разум плавился, и, словно чувствуя это, желая откровенно усугубить. Или, если учитывать ситуацию, улучшить состояние до предела, Блю приподнялся и опустился прямо на его член.       Чад низко простонал, запрокинув голову от переизбытка ощущений. Он чувствовал Роберта в себе, каждый его твёрдый дюйм. И в то же время чувствовал, как плотно сцепили мягкие стенки его член, а Мехамен подрагивал, вжимаясь в него. Плотнее, глубже. Он скулил и хныкал, подаваясь бедрами. Но не от боли, а от невозможности двигаться быстрее из-за неудобного положения и собственной слабости.       — Милый, — выдохнул Фламбе, лизнув поврежденное ухо, — я…       Трезвон будильника оборвал его на полуслове. Чад медленно открыл глаза и понял, что в объятьях у него не дрожащий, наслаждающийся его членом Мехамен, а подушка. И Роберта позади никакого не было, только комок одеяла, которое он скинул от беспокойного сна. Фламбе медленно моргнул, заведя руку за спину, провёл пальцем по экрану телефона, выключив будильник. И с полным досады стоном уткнулся в стиснутую подушку. В трусах было мокро, нужно было подниматься и собираться на работу. А он не хотел вставать, не хотел упускать сон. Хотел провалиться в пожизненную кому к Робертам, аж двум, которые его так любят. Но никак не продолжать бодрствовать в реальности, где единственному на свете Роберту он совершенно безразличен.