FYA

Интернет не прощал тишины. Особенно когда тишина исходила от пары, за чьими отношениями следили миллионы. Чон Хосок, известный миру как Джей-Хоуп из BTS, и Юн Лилу — актриса, танцовщица, бывшая студентка факультета искусств, а ныне звезда дорам и рекламных кампаний — не появлялись вместе публично уже два месяца. Для вездесущих фанатов это было равноценно объявлению войны. Или расставанию. Всё началось с innocuous поста на форуме. «[Слух] Джей-Хоуп и Юн Лилу расстались?» — гласил заголовок, и за сутки тема разрослась до восемнадцати страниц обсуждений. Аргументы «за» сыпались один за другим: последнее совместное фото в Instagram Лилу датировалось зимой. Хосок на недавнем VLive не ответил на вопрос о девушке — лишь улыбнулся и перевёл тему. Сама Лилу на пресс-конференции, посвящённой её новой дораме «Королева теней», на вопрос об отношениях сухо ответила: «Я здесь, чтобы говорить о проекте». И ни слова больше. Ни одного опровержения. Ни одного «мы в порядке». Твиттер полыхал. Фанатские аккаунты делились на два лагеря: те, кто верил, что пара по-прежнему вместе, просто скрывается, и те, кто уже писал длинные прощальные эдиты со слезами и замедленной музыкой. «Я знала, что это не навсегда», — писала одна пользовательница, накладывая на видео с их танцем фильтр сепии. «Она стала слишком занята для него. Актриса, видите ли. А он всё ещё простой парень из Кванджу». «Вы чего? — врывались в тред защитники. — Хоби только что закончил мировой тур, у них и времени-то не было видеться. Это не значит, что они расстались». Но голос разума тонул в хоре драматических предположений. Статьи не заставили себя ждать. «Allkpop» выпустил материал с заголовком: «Джей-Хоуп и Юн Лилу: конец красивой истории?». «Soompi» ограничился более дипломатичным «Фанаты обеспокоены отсутствием совместных появлений пары». Но даже их осторожные формулировки не могли скрыть главного: информационный вакуум заполнялся слухами, как гнилой зуб — пломбой. В ход пошли «анонимные источники с места съёмок» и «инсайдеры из агентства». Один утверждал, что Лилу видели в ресторане с коллегой по съёмочной площадке — и тот вовсе не был похож на дружеский ужин. Другой клялся, что Хосок в студии звукозаписи напевал грустную мелодию, и слова там были явно о расставании. Всё это, разумеется, не имело ни малейшего отношения к реальности. Реальность же выглядела иначе. Реальность находилась в просторной гримёрке Сеульского концертного центра, где пахло лаком для волос, разогретым ужином из ближайшего итальянского ресторана и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом предвкушения, который всегда витал за кулисами перед большим шоу. Сегодня должен был состояться совместный номер — благотворительный гала-концерт, где Джей-Хоуп и Юн Лилу впервые за полгода выступали вместе на сцене. Именно тот факт, что репетиции держались в строжайшем секрете, и породил затишье, взорвавшее интернет. В гримёрке горел мягкий свет. Пространство, обычно заставленное вешалками с костюмами и столиками с косметикой, сейчас было подозрительно пустым — стилисты и менеджеры знали, что за полчаса до выхода на сцену этих двоих лучше не беспокоить. И тому была причина. Лилу сидела на туалетном столике, опираясь ладонями на его край. Её рыжие волосы — всё та же копна осенних кленовых листьев, только теперь уложенная волнами, спускающимися до талии — были чуть растрёпаны. Платье для выступления, тёмно-бордовое, с открытыми плечами и разрезом на бедре, ещё не было надето — она оставалась в шёлковом халате, который сполз с одного плеча. Но ей было не до того. Её губы были заняты. Хосок стоял между её коленей, одной рукой упираясь в столешницу позади неё, второй — обхватывая её талию, сминая тонкую ткань халата. Он целовал её с той же страстью, с какой когда-то впервые прикоснулся к ней за кулисами университетского актового зала, — только теперь в этом поцелуе было больше опыта, больше голода, накопленного за недели разлуки. Его губы были настойчивыми, тёплыми, и Лилу отвечала с той же силой, запуская пальцы в его волосы, всё ещё немного влажные после душа, и притягивая его ближе. Её ноги обвились вокруг его бёдер, и расстояние между ними сократилось до нуля. — Я скучал, — выдохнул он, на мгновение оторвавшись от её губ и прижимаясь лбом к её лбу. Жест, ставший их личным кодом. — Так сильно скучал, что мне казалось, я сойду с ума. — Я тоже, — прошептала она. Её голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал низко, с хрипотцой. — Эти съёмки... я думала, они никогда не закончатся. — Но ты справилась. Ты всегда справляешься. Моя невероятная, талантливая, самая красивая женщина в мире. — Он покрывал поцелуями её скулы, уголки губ, шею. — Знаешь, что говорят в интернете? Что мы расстались. Лилу тихо рассмеялась, откидывая голову назад и давая ему больше доступа. — Я читала. Кажется, я уже трижды тебе изменила. Как минимум. С коллегой по дораме, с каким-то айдолом, чьё имя я впервые услышала, и с официантом в кофейне, который просто принёс мне американо. — О, официант — это серьёзно. — Хосок улыбнулся, и от этой улыбки, яркой, солнечной, той самой, что покорила миллионы, у Лилу, как и в первый раз, дрогнуло сердце. — Мне стоит ревновать? — Стоило бы, если бы он не был шестидесятилетним мужчиной с тремя внуками. Очень милым, кстати. Он пожелал мне счастья в личной жизни. — Я тоже желаю тебе счастья в личной жизни. И собираюсь это счастье тебе обеспечить прямо сейчас, насколько позволит время до выхода. Он снова поцеловал её — глубже, требовательнее. Его рука скользнула вверх по её бедру, оставляя дорожку мурашек. Лилу выгнулась навстречу, отвечая с той же жадностью. Годы, прошедшие с их студенческого вальса, не ослабили накала — напротив, разлуки, плотные графики, чужие взгляды и бесконечные перелёты только распалили то, что началось когда-то с невинного «телом к телу, куколка». Они научились ценить каждую минуту вместе. И брали от этих минут всё. — Помнишь, как ты меня игнорировала? — пробормотал Хосок, покрывая поцелуями её ключицу. — Как отворачивалась, когда я здоровался? Как показала мне средний палец? — Ты заслужил. — Безусловно. — Он усмехнулся. — Но я же говорил, что добьюсь тебя. Я всегда получаю то, чего хочу. — А я всегда хотела, чтобы ты получил. Просто не сразу это поняла. Она притянула его к себе, и их губы снова встретились. Гримёрка наполнилась звуками поцелуев, сбивчивого дыхания, шороха одежды. Халат Лилу окончательно сполз с плеч, и Хосок накинул на неё свой пиджак — не столько скрывая, сколько утверждая свои права. Его руки обхватили её талию, прижимая ближе, и Лилу, потеряв равновесие, полностью подалась вперёд, оказываясь практически у него на руках. — Мы не можем, — выдохнула она, хотя её собственные пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы его рубашки. — Выход через двадцать минут. — Двадцать минут — это целая вечность, — возразил Хосок, прикусывая мочку её уха. — Твой костюм помнётся. Стилисты нас убьют. — Я готов умереть за это дело. Лилу рассмеялась — низко, гортанно, — и в этот момент в дверь грохнули. Не просто постучали — именно грохнули, так, что задребезжали баночки с тональным кремом на туалетном столике. — Эй, голубки! — раздался из-за двери звонкий, полный наигранного возмущения голос Чимина. — Я, конечно, всё понимаю, но у нас тут концерт через пятнадцать минут! Хосок, ты нужен на сцене для проверки звука! Лилу, у тебя микрофон не настроен! И вообще, тут дети ходят! Ну, в смысле, стафф! Разберитесь уже и выходите, пока я не вызвал службу спасения! За дверью послышался приглушённый смех — кажется, там был не только Чимин, но и кто-то из менеджеров. Лилу, чьи щёки моментально залились румянцем, уткнулась лицом в плечо Хосока. Тот, напротив, запрокинул голову и расхохотался — тем самым заразительным смехом, который когда-то впервые привлёк её внимание в университетском коридоре. — Иду, Чимин-а! — крикнул он, не делая ни малейшего движения, чтобы отпустить Лилу. — Дай нам минуту. — У вас была целая минута! — не унимался Чимин. — И ещё два месяца до этого! Я серьёзно, Хо! Тэхён уже спрашивает, почему ты не идёшь, а я не могу ему сказать правду, потому что он слишком невинен для этого! — Тэхён ментально старше тебя! — И что? Он всё равно как ребёнок! Короче, я считаю до десяти, и если вы не выходите, я начинаю петь оперу. И поверьте, это будет ужасно. ОДИН! ДВА! Хосок наконец мягко выпустил Лилу из объятий, помогая ей поправить халат. Она подняла на него глаза — тёмные, контрастные с рыжиной волос, всё ещё горящие тем самым огнём, что заставил его когда-то потерять голову. — ТРИ! — надрывался Чимин. — Мы выйдем, — тихо сказала Лилу, касаясь щеки Хосока. — Правда. Давай не будем травмировать его психику. — Его психику травмирует что угодно, — фыркнул Хосок, но послушно начал застёгивать рубашку. Лилу соскользнула со столика и направилась к вешалке, где ждало её платье для выступления. Она двигалась с грацией, которая всегда завораживала его, — грацией танцовщицы, умеющей быть плавной даже в самых обыденных жестах. — ЧЕТЫРЕ! ПЯТЬ! — Кстати, — Хосок остановился на полпути к двери и обернулся. — Знаешь, что я отвечу, если кто-то спросит про слухи? Лилу, уже снимавшая халат, приподняла бровь. — Что? — Что я безнадёжно, безоговорочно и навсегда влюблён в самую рыжую, самую талантливую и самую колючую женщину на свете. И что она по-прежнему показывает мне средний палец, когда я этого заслуживаю. — Это неправда, — усмехнулась Лилу. — Я показываю тебе его гораздо чаще, чем ты заслуживаешь. — Я знаю. И именно за это я тебя люблю. — ШЕСТЬ! СЕМЬ! ВОСЕМЬ! Лилу шагнула к нему, уже полуодетая, с платьем в руках, и быстро, но крепко поцеловала его в губы — последний раз перед выходом в мир, который ждал их, гадал о них и не имел ни малейшего понятия о том, что происходит за закрытой дверью. — Иди, — сказала она. — А то он правда начнёт петь. — ДЕВЯТЬ! ДЕСЯТЬ! Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ! LA DONNA È MOBILE, QUAL PIUMA AL VENTO... Хосок, смеясь, распахнул дверь. Чимин, уже набравший в лёгкие воздуха для следующей арии, осёкся. За его спиной маячили Юнги с выражением вселенской скуки на лице и Чонгук, который откровенно ржал, держась за живот. Чимин окинул друга оценивающим взглядом, отметил расстёгнутую рубашку, растрёпанные волосы и след от губной помады на воротнике. — Отлично выглядишь, Хо, — сухо прокомментировал он. — Особенно для человека, который «настраивает звук». Кстати, твой звук сейчас, кажется, настроен на что угодно, кроме сцены. — Завидуешь, — беззлобно парировал Хосок, хлопая его по плечу. — Пошли. У меня ещё есть время, чтобы стать профессиональным репером и танцором, а не просто влюблённым идиотом. — О, так ты признаёшь, что ты влюблённый идиот? — оживился Чонгук, всё ещё хихикая. — Я признаю, что я влюблён, а идиот — это уже ваши домыслы. И да, Чимин, если ты ещё раз запоёшь Верди, я лично попрошу звукорежиссёра включить это в запись концерта. Будешь звездой мемов. Чимин театрально ужаснулся и поспешил сменить тему, утягивая Хосока в сторону сцены. Юнги, проходя мимо двери гримёрки, бросил короткий взгляд внутрь, где Лилу заканчивала застёгивать платье. Она поймала его взгляд и едва заметно улыбнулась — той самой улыбкой, которую Мин помнил ещё с университетских времён. Он кивнул в ответ. Юнги никогда не был многословен, но в его кивке читалось одобрение. Может быть, даже восхищение тем, что эти двое пронесли своё чувство через годы, славу и бесконечные расписания. Концерт прошёл блестяще. Их совместный номер — микс кантемпа и хип-хопа под оркестровую аранжировку — сорвал овации. Хосок и Лилу двигались как единое целое, их танец был разговором тел, такой же страстный и нежный, как их поцелуи за кулисами. Зрители, среди которых сидели и те самые фанаты, что ещё вчера писали прощальные посты, замерли, а потом взорвались аплодисментами. Когда музыка стихла, и пара замерла в финальной позе — лоб ко лбу, дыхание к дыханию, — сомнений не осталось ни у кого. После концерта в сеть хлынули фотографии и видео. Фанаты ликовали. «Они вместе! Они всё ещё вместе!» — неслось по всем соцсетям. Статьи о расставании спешно удалялись или помечались как «опровергнуто». А те двое, что стали причиной всего этого переполоха, сидели в опустевшей после концерта гримёрке, обессиленные, но счастливые. Хосок всё так же обнимал Лилу, а она всё так же положила голову ему на плечо. Никакие слухи больше не имели значения. У них были только они — и тысячи моментов впереди, которые никто не сможет украсть. Студийный свет лился мягким золотом, отражаясь в глянцевом полу и создавая ту особую, слегка нереальную атмосферу, которая бывает только на телевизионных площадках. Диваны были белоснежными, журнальный столик между ними украшен минималистичной вазой с одинокой орхидеей, а за панорамным окном-экраном транслировался ночной Сеул — сияющий, живой, бесконечный. Передача «Откровенный разговор с Ли Суён» считалась одной из самых рейтинговых в стране, и попасть сюда было знаком статуса. Но для двух гостей, сидящих сейчас на диване перед камерами, статус был делом привычным. Чон Хосок, известный миру как Джей-Хоуп, расположился слева от ведущей. Сегодня он выбрал не сценический, а более расслабленный образ: свободный тёмно-синий костюм без галстука, белая футболка, волосы уложены мягкими волнами, открывающими лоб — стиль одновременно элегантный и по-домашнему тёплый. Рядом с ним, на том же диване, но с небольшим промежутком, сидела Юн Лилу. На ней было платье цвета шампанского — простое, струящееся, с длинным рукавом и открытыми плечами. Рыжие волосы, её визитная карточка, сегодня были распущены и мягкими волнами спускались ниже плеч, и в студийном свете они казались жидким пламенем, застывшим в движении. Пальцы Хосока едва заметно касались её ладони, лежащей на диване между ними, — жест, настолько привычный и естественный, что ни один из них уже не замечал, как это выглядит со стороны. Ведущая, Ли Суён, элегантная женщина лет сорока с острым умом и репутацией человека, умеющего разговорить даже самых закрытых гостей, поправила микрофон и обворожительно улыбнулась в камеру. — Дамы и господа, сегодня у нас в студии пара, которая заставила волноваться миллионы сердец по всему миру. Джей-Хоуп из BTS и актриса Юн Лилу! Спасибо, что пришли. — Спасибо за приглашение, — хором ответили они, и Хосок добавил, сверкнув своей коронной улыбкой: — Мы рады наконец-то выбраться из подполья. Суён рассмеялась. — «Из подполья» — это очень точное определение. Последние два месяца интернет просто кипел. Вы знали, что о вас говорят? Лилу позволила себе лёгкую усмешку. — Трудно не знать, когда твоё имя — тренд номер один в Твиттере. Мой менеджер скидывал мне ссылки с пометкой «это надо видеть». Я видела. — И что вы чувствовали, читая всё это? Слухи о расставании, о ваших «новых романах» — якобы у вас, Лилу, был роман с коллегой по съёмочной площадке, а у вас, Хосок, — с загадочной брюнеткой, которую видели входящей в здание компании? Хосок наигранно вздохнул и покачал головой. — Брюнетка, о которой писали, — это наш стилист, нуна, которая работает с BTS уже шесть лет. Она замужем, у неё двое детей, и она очень смеялась, когда увидела эти статьи. А что касается коллеги Лилу... — он бросил на неё искрящийся взгляд, — я, конечно, ревновал. Но потом она сказала, что это шестидесятилетний мужчина с тремя внуками, и я успокоился. — Это правда? — Суён удивлённо посмотрела на Лилу. — Чистая правда, — подтвердила та. — Прекрасный актёр, настоящий мастер. Мы вместе снимались в «Королеве теней». Он играл моего наставника, и за кадром постоянно показывал фотографии внуков. Думаю, он был бы польщён, узнав, что его приняли за моего любовника. В зале раздались смешки. Суён перевела взгляд на Хосока. — И всё же, как вы пережили эти два месяца разлуки и шквал слухов? Как вообще пара, в которой оба — суперзвёзды с плотнейшими графиками, сохраняет отношения? Хосок чуть помедлил, его взгляд на мгновение стал серьёзным. — Честно? Это непросто. Когда мы начинали встречаться, мы были студентами. Я ещё не дебютировал, она ещё не снималась. У нас было время — сидеть в университетской студии, репетировать вальс, пить дешёвый кофе. Сейчас наши расписания расписаны на месяцы вперёд. Но... — он посмотрел на Лилу, и в его глазах вспыхнул всё тот же тёплый огонёк, что и много лет назад, — мы оба знаем, ради чего всё это. Мы оба танцоры. Мы понимаем, что такое сцена, что такое работа над проектом, что такое отдавать всего себя искусству. И когда кто-то из нас устаёт, второй просто говорит: «Я рядом». Даже если «рядом» — это по видеозвонку в три часа ночи, когда ты сидишь в гримёрке на другом конце света. Лилу, слушая его, чуть наклонила голову. Её пальцы, лежащие на диване, переплелись с его пальцами — уже открыто, уже не скрываясь от камер. — Он не договаривает, — добавила она своим низким, спокойным голосом. — Когда эти слухи только появились, мы оба были настолько заняты, что даже не сразу узнали. Я была на съёмках, он — в студии. И когда менеджеры нам сообщили, мы просто... посмеялись. Потому что в тот самый момент, когда интернет решил, что мы расстались, мы переписывались о том, какую еду закажем, когда я вернусь в Сеул. Это такой контраст — то, что видят люди, и то, что есть на самом деле. — Значит, никакого кризиса? — уточнила Суён. — Кризис был, — неожиданно сказал Хосок. И, увидев удивлённые лица ведущей и зрителей, пояснил: — У нас закончился рамён в общежитии. Это был настоящий кризис. Мы спорили, кому идти в магазин. В итоге пошли вместе, и нас, кажется, сфотографировали. Но то фото, слава богу, не попало в интернет, потому что мы оба были в пижамах. Зал грохнул от смеха. Лилу закатила глаза, но уголки её губ предательски поползли вверх. — Ты обещал не рассказывать про пижамы. — Я не обещал. Я сказал: «Возможно, я не расскажу». «Возможно» — не гарантия. Суён, отсмеявшись, подалась вперёд. — Вы упомянули студию, репетиции, вальс. Это возвращает нас к вашей истории. Для тех зрителей, кто не знает: вы познакомились в университете на танцевальном проекте. Это правда, что Джей-Хоуп неделями пытался заговорить с вами, а вы его игнорировали? — Правда, — хором ответили они, и Лилу добавила: — Он был очень настойчивым. — Я был очарован, — поправил Хосок. — С первого взгляда. Она шла по коридору с рыжими волосами и книгой, и я подумал: «Кто это? Почему она не смотрит на меня?» А она действительно не смотрела. Вообще. Месяц. — Ты преувеличиваешь. Неделю. — Три недели! Чимин свидетель! — Чимин — твой друг, он подтвердит что угодно, если ты пообещаешь ему оплатить ужин. Хосок театрально прижал руку к сердцу. — Ты слышишь, Суён-сси? Она до сих пор меня не ценит! — Я ценю, — мягко сказала Лилу, и её голос вдруг стал серьёзным. — Правда ценю. Я тогда была... закрытой. Думала, что отношения — это не для меня, что я должна сосредоточиться на искусстве. А он своим упрямством, своими улыбками, своим «телом к телу, куколка» просто снёс все мои стены. — «Телом к телу, куколка»? — Суён приподняла бровь. — Это он вам сказал? — На репетиции, — подтвердила Лилу, и на её щеках проступил лёгкий румянец. — Хореограф велела нам танцевать «кожей к коже», а я не поняла, что она имеет в виду. И тогда он... — Я просто объяснил, — невинно вставил Хосок. — Ты объяснил, прижав меня к себе и назвав «куколкой». Это было очень профессионально. — Я был профессионален в своём желании быть ближе к тебе. Суён откровенно наслаждалась их перепалкой. — Судя по тому, что вы вместе, это сработало. А что насчёт ваших совместных проектов сейчас? Ходят слухи, что Джей-Хоуп готовит сольный сингл. Можете поделиться подробностями? Хосок и Лилу обменялись быстрыми взглядами. Это был тот самый момент, к которому они готовились, — анонс, ради которого менеджеры и пиарщики обеих компаний согласовали это интервью. Хосок выпрямился, и его профессиональная улыбка стала чуть шире. — Вы правы, Суён-сси. Я действительно готовлю сольный проект. Песня называется «Fever». И клип на неё будет особенным, потому что... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — потому что главную роль в нём исполнит Юн Лилу. Зал ахнул. Суён прижала ладони к щекам. — Вы шутите! Вы вместе снимаетесь в клипе? — Мы вместе танцуем в клипе, — уточнила Лилу. — Это будет танцевальный дуэт. — О боже. — Ведущая повернулась к камере. — Вы слышали это первыми, дорогие зрители! Джей-Хоуп и Юн Лилу воссоединятся на экране! Когда нам ждать премьеру? — Скоро, — улыбнулся Хосок. — Очень скоро. Мы уже начали подготовку. И я могу сказать честно: это будет кое-что... огненное. — В прямом смысле, — добавила Лилу. — Там будет настоящий огонь. Надеюсь, у нас хорошая страховка. Когда съёмки интервью закончились, и они наконец оказались в тишине автомобиля, уносящего их прочь от студийных огней, Лилу выдохнула и откинулась на спинку сиденья. — Ну вот. Теперь об этом знает вся Корея. Дороги назад нет. Хосок, сидящий рядом, рассеянно гладил её ладонь, но его взгляд был сосредоточенным, почти нервным. Лилу, знавшая его как никто другой, мгновенно это уловила. — Что такое? Ты выглядишь так, будто тебе сейчас идти на экзамен. — Потому что мне сейчас идти на экзамен, — пробормотал он, и прежде чем Лилу успела спросить, что он имеет в виду, Хосок повернулся к ней всем корпусом и выпалил: — Лилу, у меня к тебе просьба. Огромная. Гигантская. Просьба всей моей жизни. — Ты уже попросил меня сняться в клипе, и я сказала «да», — напомнила она, приподняв бровь. — Что ещё? — Это другое. Я сказал в интервью, что ты будешь главной героиней. Это правда. Но я не сказал самого главного. — Он набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался нырнуть в воду. — «Fever» — это песня о нас. О том, как мы встретились. О том, как я сходил по тебе с ума. О каждой секунде, когда ты меня игнорировала, а я всё равно шёл за тобой. О нашем вальсе, о первом поцелуе, обо всём. Эта песня — ты. И клип должен быть не просто клипом. Это должен быть наш танец. Не постановочный, не актёрский — настоящий. Так, как танцуем только мы. И для этого... — он запнулся, сглотнул, — для этого мне нужно, чтобы ты была не просто моделью, а партнёром. Моим единственным партнёром. Ты должна танцевать со мной, Лилу. Прямо в кадре. В каждой сцене. Никаких дублёров, никакой хореографии, написанной кем-то другим. Только мы. Лилу смотрела на него. На его горящие глаза, на чуть растрёпанные волосы, на пальцы, нервно сжимающие её ладонь. Он был похож на того студента, который когда-то стоял перед ней в коридоре университета и говорил: «Привет, меня Хосок зовут». Такой же уязвимый. Такой же искренний. Такой же её. — Хосок, — начала она, — я ведь уже согласилась сниматься в клипе. — Я знаю. Но это другое. Я хочу, чтобы ты участвовала в постановке. Чтобы ты придумывала движения вместе со мной. Чтобы это был не просто клип, а... наш общий проект. Как тогда, в университете. Но масштабнее. С огнём, с камерами, с бюджетом. — Он слабо усмехнулся. — И я понимаю, что у тебя график, у тебя дорама, у тебя интервью, и ты, наверное, устала, и я сейчас выгляжу как эгоист, но... — Хосок. — ...но я не могу представить никого другого в этом клипе. Это будешь ты или никто. Я серьёзно. Если ты откажешься, я лучше выпущу песню без видео. Или нарисую анимацию. Или... — Хосок! Он замолчал. Лилу наклонилась к нему, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть ей в глаза. — Ты закончил? — Кажется, да. — Тогда слушай. Я не просто согласна. Я хочу этого. Я хочу танцевать с тобой. Я хочу, чтобы этот клип стал нашим. Я скучала по нашим танцам — настоящим, а не тем, что мы показываем на гала-концертах. Ты прав: это должно быть по-нашему. И если для этого придётся подвинуть график, я подвину график. Если придётся репетировать ночами, я буду репетировать ночами. Потому что... — она сделала паузу и улыбнулась той самой улыбкой, которую он увидел когда-то в полумраке кулис, — потому что я тоже сходила по тебе с ума. И продолжаю сходить. Хосок моргнул. А затем его лицо озарилось такой радостью, что, казалось, салон автомобиля стал светлее. — Ты серьёзно? Ты правда согласна? — Я только что сказала «да». Что, нужно повторить на корейском, английском и языке жестов? — Я люблю тебя. — Он рванулся к ней через подлокотник, не обращая внимания на ремень безопасности, и заключил в объятия. — Я так сильно тебя люблю, что это даже не смешно. — Осторожно, ты помнёшь костюм, — пробормотала Лилу, но её руки уже обвивали его шею, а губы прижимались к его виску. — К чёрту костюм. У меня будет лучший клип в истории, и в нём будешь ты. Подготовка к съёмкам «Fever» напоминала военную операцию, только вместо генералов здесь были хореографы, операторы, художники по свету и пиротехники. Концепция, разработанная Хосоком совместно с креативной командой, была амбициозной: клип должен был передавать нарастание страсти — от тлеющего угля до всепоглощающего пламени. И танец был его сердцем. Репетиции проходили в той самой студии, где они когда-то готовились к университетскому выступлению. Это был осознанный выбор Хосока: он хотел, чтобы всё началось там, где началось. Лилу, войдя в знакомый зал с зеркальными стенами и деревянным полом, на мгновение замерла. Прошло несколько лет, но здесь почти ничего не изменилось — даже постер с расписанием занятий висел на том же месте. — Ностальгия? — спросил Хосок, появляясь из-за её спины. — Немного. — Она провела пальцами по станку у стены. — Я помню, как стояла здесь и думала, что совершаю самую большую ошибку в жизни, соглашаясь на этот проект. — А оказалось — самую лучшую. — Не обольщайся. Я всё ещё могу тебе показать средний палец. — Я на это рассчитываю. — Он улыбнулся и кивнул в центр зала. — Ну что, куколка, готова начать? Репетиции были изматывающими. Хореограф, молодой парень по имени Доён, которого Хосок лично выбрал за его нестандартный подход, предложил смешать стили: классический вальс — как отсылку к их истории, contemporary — для выражения эмоций, и хип-хоп — для энергии, которой требовал трек. Но самое сложное было не в технике. Самое сложное было — найти баланс между постановкой и импровизацией. — Я хочу, чтобы в финальной сцене вы не просто повторяли движения, — объяснял Доён на третий день репетиций, расхаживая перед ними с планшетом. — Я хочу, чтобы вы... потеряли контроль. Не полностью, но чтобы камера поймала момент, когда хореография уступает место реальным эмоциям. Это возможно? Лилу и Хосок переглянулись. Они понимали, о чём он говорит. Их лучшие дуэты всегда были теми, где они забывали о зрителях. — Возможно, — сказала Лилу. И они начали работать. Это было похоже на возвращение домой. Её тело вспоминало каждое прикосновение его рук, каждый поворот, каждую поддержку — и одновременно училось заново. Они экспериментировали: падали на колени, поднимались, кружились, замирали. Хосок, раскрасневшийся и запыхавшийся, ловил её в падениях, вёл в поворотах, а в моменты затишья просто держал за талию, прижимаясь лбом к её лбу. — Помнишь? — шептал он. — Помню. Одну из связок они придумали сами, уже поздно вечером, когда Доён ушёл, и они остались вдвоём. Медленное, почти гипнотическое движение: Лилу стоит к Хосоку спиной, он кладёт ладони на её плечи, ведёт вниз, к локтям, к запястьям, их пальцы переплетаются. Она прогибается назад, он ловит её, и они замирают — его губы в миллиметре от её шеи. Никакой хореографии. Только дыхание. — Вот это, — выдохнул Хосок. — Это останется. На следующий день, когда они показали связку Доёну, тот минуту молчал, а потом сказал: — Ладно. Забудьте всё, что я ставил до этого. Начинаем заново. Основой будет ваша импровизация. Так родился финальный вариант танца. Сырой, чувственный, технически сложный, но при этом живой — дышащий. Они репетировали до полуночи каждый день, стирая колени и сбивая дыхание. И каждый раз, когда музыка стихала, они оставались стоять в центре зала, не в силах разорвать объятия. Съёмочный день начался затемно. Площадка, арендованная в огромном павильоне на окраине Сеула, напоминала съёмки блокбастера: три зоны с разными декорациями, сложная система освещения, кран-камера, дрон. Но главное — огонь. Пиротехники колдовали над своей зоной с самого утра, устанавливая газовые горелки, проверяя системы безопасности и инструктируя танцоров. Хосок, одетый в чёрные брюки и расстёгнутую на груди рубашку из тонкого шёлка, слушал инструктаж с каменным лицом. Он, как и все, немного нервничал — огонь был настоящим, не компьютерной графикой, и риск, хоть и минимальный, существовал. Но когда он посмотрел на Лилу, стоящую в нескольких метрах, его тревога отступила. Она была готова. Её костюм — алое платье, струящееся и облегающее одновременно, с высоким разрезом на бедре и открытой спиной — делал её похожей на богиню пламени. Волосы были уложены в высокий хвост, открывая изящную шею, а в макияже преобладали оттенки меди и золота. Она встретила его взгляд и улыбнулась — спокойно, уверенно. Эта улыбка говорила: «Мы справимся». Первой снимали «тлеющую» сцену — начало клипа. Декорация представляла собой пустую комнату с серыми стенами и одинокой лампочкой, свисающей с потолка. По сценарию, герои стоят друг напротив друга в полумраке, не решаясь приблизиться. Напряжение между ними должно было быть почти осязаемым. — Мотор! — скомандовал режиссёр, пожилой мужчина с седой бородой, известный своими эстетскими работами в мире K-pop. Музыка — медленное, пульсирующее вступление «Fever» — наполнила павильон. Хосок и Лилу стояли в пятне тусклого света. Он смотрел на неё сверху вниз, она — снизу вверх, и между ними пробегали те самые искры, которые не сыграть по заказу. Камера скользила вокруг них, ловя каждое движение: вот его пальцы чуть сжимаются в кулак, вот её ресницы вздрагивают. Они не касались друг друга, но воздух между ними был наэлектризован. — Ближе, — шептал режиссёр. — Ещё ближе. Не касайтесь. Дышите. Хосок наклонился к её уху, не прикасаясь. Его дыхание колыхнуло прядь волос, выбившуюся из хвоста. Лилу прикрыла глаза, и камера взяла крупный план — её лицо, расслабленное и одновременно напряжённое, как струна. — Снято! — раздался крик. — Дубль первый — в копилку! Они выдохнули. Хосок тут же схватил Лилу за руку. — Ты в порядке? — Да. Это было... легко. Слишком легко. — Потому что мы не играем, — сказал он. — Мы просто есть. Следующая сцена была сложнее. Декорация изменилась: теперь это был подиум, окружённый зеркальными панелями, которые создавали бесконечные отражения. Свет стал ярче, ритм — быстрее. Здесь начинался основной танец, и от них требовалась полная отдача. Заиграл бит. Первое движение — и они синхронно шагнули друг к другу, как когда-то на студенческой репетиции. Но теперь в этом шаге не было неловкости, только уверенность. Он подхватил её за талию, она взлетела в поддержке, и её платье взметнулось алым языком пламени. Приземление, поворот, снова поддержка — на этот раз он удерживал её на одном плече, а она прогибалась назад, и отражения в зеркалах множили этот образ до бесконечности. Камера кружила, оператор на кране поднимался и опускался, ловя ракурсы. Режиссёр, прильнувший к монитору, бормотал: «Великолепно... великолепно...» А потом началась та самая связка — их личная, придуманная ночью в пустой студии. Музыка замедлилась, и они замедлились вместе с ней. Его ладони легли на её плечи, скользнули вниз. Её пальцы переплелись с его. Она прогнулась назад, он поймал её, и мир сузился до пространства между их лицами. Его губы у её шеи. Её дыхание на его коже. В павильоне было тихо — только музыка и их дыхание. Даже команда замерла, забыв о своих обязанностях. Это был уже не танец. Это была любовь, заснятая на плёнку. — Снято! — тихо, почти благоговейно произнёс режиссёр. — Это... это даже лучше, чем я представлял. Хосок не сразу отпустил Лилу. Когда он наконец выпрямился, его глаза горели. — Я хочу, чтобы ты знала: это было лучшее, что я когда-либо танцевал. С кем-либо. Вообще. — Я знаю, — она улыбнулась, но голос дрожал. — Потому что со мной то же самое. Кульминацией съёмок стала «огненная» сцена. Пиротехники включили газовые горелки, и по периметру площадки взметнулись языки пламени — управляемые, безопасные, но с расстояния в пару метров жар чувствовался отчётливо. В центре этого огненного круга должны были танцевать двое. Хосок и Лилу встали в исходную позицию. Он чувствовал, как жар волнами окатывает спину. Она смотрела прямо на него, и в её глазах плясали отражения огня. — Готовы? — крикнул режиссёр. — Всегда, — ответил Хосок. Грянула музыка. Финал «Fever» был взрывным — басы рвали динамики, синтезаторы взмывали вверх. Их танец стал яростным, почти агрессивным: резкие движения, быстрые смены уровней, столкновения и отступления. Огонь взметался в такт музыке, операторы снимали сквозь жаркое марево. Хосок кружил Лилу, бросал в поддержки, ловил, и каждый раз их тела встречались с глухим стуком, который заглушал только бьющийся в ушах пульс. В финале, когда музыка достигла пика, они замерли в центре огненного круга. Хосок стоял, запрокинув голову, а Лилу, обвивая его шею руками, висела на нём, оторвав ноги от пола. Их губы встретились — на этот раз по-настоящему. Это не было прописано в сценарии, но ни один мускул не дрогнул ни у режиссёра, ни у операторов. Пламя вокруг них взметнулось выше, заслоняя их от камер, и когда оно опало, они всё ещё целовались. — Идеально! — заорал режиссёр, забыв о профессиональной сдержанности. — Это шедевр! Снято! Всем спасибо! Команда взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то вытирал слёзы — напряжение съёмочного дня выливалось в общую эйфорию. Хосок и Лилу, всё ещё стоя в центре площадки, медленно отстранились друг от друга. Их лица были мокрыми от пота, волосы растрепались, глаза горели. — Мы это сделали, — выдохнула Лилу. — Мы это сделали, — эхом повторил он. — И это было... просто... — Огненно? — Именно. Он рассмеялся, запрокинув голову, и его смех эхом разнёсся по павильону, смешиваясь с затихающей музыкой и аплодисментами команды. Премьера клипа «Fever» состоялась через три недели, в полночь. Фанаты по всему миру отсчитывали минуты, заваливая соцсети хэштегами #FeverIsComing и #HopexLilu. Реакция превзошла все ожидания. За первые сутки клип набрал пятьдесят миллионов просмотров, побив личный рекорд Хосока для сольных работ. Комментарии на всех языках мира были заполнены огненными эмодзи, восторженными скриншотами и разборами танцевальных связок. «Они не танцуют, они занимаются любовью прямо в кадре, я не могу дышать», — написала одна фанатка, и её твит собрал двести тысяч лайков. «Химия, которую не сыграть. Это настоящее», — вторил ей кто-то из музыкальных критиков. «Джей-Хоуп и Юн Лилу — определение слова «Fever», — гласил заголовок на главной странице крупнейшего музыкального портала. Но главные зрители сидели в этот момент на диване в гостиной их общей квартиры. На журнальном столике стояли две кружки с чаем и вазочка с клубникой. Свет был приглушён, экран ноутбука мерцал, отображая счётчик просмотров, который продолжал бешено крутиться. Хосок обнимал Лилу одной рукой, её голова лежала на его плече, и они вместе смотрели на монитор. Клип подошёл к концу, и на экране застыл финальный кадр: их силуэты в кольце огня, соединённые в поцелуе. — Знаешь, — заговорила Лилу, нарушая тишину, — когда мы снимали это, я думала только о том, чтобы всё получилось технически. Не упасть, не сбиться, не задеть горелку. А сейчас смотрю и вижу... нас. Настоящих. Это странное чувство. — Для меня это всегда было о нас, — отозвался Хосок. — С первой ноты. С первой репетиции. Каждое движение — это то, что я чувствую к тебе. Каждое прикосновение — то, что я хочу сказать. Я рад, что теперь это видит весь мир. Пусть знают: вот она, моя муза. Моя единственная. Лилу подняла голову и посмотрела на него. В свете экрана его глаза блестели — не то от влаги, не то от счастья. — Ты стал слишком сентиментальным, Чон Хосок, — сказала она, но её голос был полон нежности. — Это ты на меня так влияешь, Юн Лилу, — парировал он. — Рядом с тобой я превращаюсь в сплошной сгусток эмоций. Чимин сказал бы, что это жалкое зрелище. — Чимин просто завидует. У него нет рыжей музы. — Это точно. — Хосок снова притянул её к себе. — Лилу, спасибо. За то, что согласилась. За то, что танцевала. За то, что ты есть. Этот клип — лучшее, что я создал. И это только потому, что в нём ты. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, отвечая на слова, которые он не произнёс вслух, но которые читались в каждом его жесте. — И этот клип — он наш. Как и всё остальное. С улицы донёсся приглушённый шум ночного города. Где-то там, за стенами их квартиры, мир обсуждал их танец, их химию, их любовь. Но здесь, в тишине, освещённой лишь светом ноутбука, были только они двое. И этого было достаточно. — Кстати, — вдруг сказала Лилу, отстраняясь и глядя на него с хитринкой, — я видела комментарий, который меня очень повеселил. Кто-то написал: «Если они расстанутся, я перестану верить в любовь». Кажется, нам нельзя расставаться. Слишком большая ответственность. — Нам и не нужно, — просто ответил Хосок. — Мы не расстанемся. Никогда. Я слишком долго шёл за твоей рыжей копной, чтобы теперь отпустить. — Тогда договорились. — Она протянула ему мизинец. — Никаких расставаний. Только совместные клипы. Он обхватил её мизинец своим, а потом, не удержавшись, поцеловал её руку, поднялся к запястью, к локтю, к плечу, пока Лилу не рассмеялась и не оттолкнула его. — Всё, хватит, у нас завтра ранние съёмки. У тебя — шоу, у меня — новая дорама. Давай спать. — Ещё пять минут, — пробормотал он, утыкаясь носом в её волосы. — Просто пять минут. А потом я стану профессиональным репером, а ты — великой актрисой. — Ты невыносим. — Я знаю. Ты тоже. Поэтому мы вместе. Они просидели так ещё долго — гораздо дольше пяти минут. Но никто из них не считал. Время, проведённое вместе, не измерялось минутами. Оно измерялось теплом его рук, биением её сердца и тихой, уверенной мыслью: «Вот оно, счастье. И оно никуда не уйдёт».