Тень авари

Чертоги Мандоса казались сотканы из застывшего серого полумрака, где само время ложилось на плечи тяжелым, неподвижным пластом. Но даже эта вековая тишина содрогалась, когда по галереям разносился голос Феанаро. Он не просил и не раскаивался — он требовал. Его дух, запертый в бесплотных стенах, пылал прежним, неукротимым гневом, и этот огонь заставлял дрожать тени на стенах. Величайший из нолдор метался в своем заточении, проклиная несправедливость Валар, которые держали его здесь, пока там, в Эндорре, его сыновья вели войну. Он кричал, что его лишили законной мести, что его вырвали из битвы в самом начале, в первом же бою, не дав завершить задуманное и доказать силу своего гнева. Тень, соткавшаяся из самого темного угла галереи, долго наблюдала за ним. В отличие от сияющих, даже в посмертии, нолдор, этот дух был блеклым, словно иссушенным долгими веками одиночества под чужими звездами. Он не принадлежал к тем, кто видел свет Древ, и в его очертаниях угадывалась дикая, первозданная скорбь Куивиэнен. Дух ступил ближе, ловя на себе яростный, обжигающий взгляд Феанаро. — Ты заполнил эти своды своим криком, мастер, — тихо произнес пришелец, и его голос прозвучал как шелест сухой листвы в осеннем лесу. — Ты скандалишь и бьешься о стены, требуя, чтобы тебя выпустили обратно. Ты проклинаешь судьбу за то, что твоя песнь оборвалась в первом же сражении под луной. Ты кричишь, что тебе недодали времени, недодали врагов, недодали битв. Но ты слеп в своем величии. Ты просто не понимаешь, как легко отделался. Феанаро замер, и пламя его духа взметнулось с новой силой, готовое испепелить дерзкого чужака. Он шагнул навстречу, высоко вскинув голову, и в его голосе зазвенела сталь, способная резать камень. — Легко отделался? — переспросил он, и в этом вопросе сквозило ледяное презрение. — Мое тело обратилось в пепел от натиска собственного огня, мои Камни остались у врага, мой народ идет сквозь кровь и лед, а я заперт здесь, словно провинившийся отрок! Кто ты такой, чтобы судить о легкой доле, жалкий упрямец, оставшийся гнить впотьмах, пока мы вершили историю? Что ты можешь знать о битвах и потерях? Авари ничуть не смутился этого гнева; он лишь скорбно наклонил голову, и его призрачные руки бессильно опустились вдоль тела. — Я знаю то, чего ты даже не успел разглядеть в своем коротком порыве, — ответил дух Средиземья. — Твой огонь погорел ярко и погас прежде, чем мир успел сломать тебя по-настоящему. Ты встретил быструю смерть от лап равных тебе по силе, окруженный сыновьями. Вот я тебе расскажу, как это было на самом деле. Как бывает там, откуда ты так спешно ушел. — Мы узнали, что черный всадник ворует наших, — тихо продолжил авари, и его голос сделался ровным, лишенным каких-либо признаков жизни. — Он моего сына украл. Мы на него засаду сделали, устроив ловушку на земляном валу. С дубинками пошли и с кольями, ведь ничего другого у нас тогда не было. Смешно звучит, да? Великий мастер, верно, посмеялся бы над таким воинством. А мы тогда не смеялись. Мы были уверены, что сможем победить, что защитим свое право жить под звездами. Авари поднял глаза, всматриваясь в гордое лицо нолдо, но видел перед собой лишь бесконечные ночи прошлого. — А он просто убил, — произнес он, и серый туман вокруг него словно сгустился. — Всех. Легко, будто ветки сухие переломал. Кого-то нанизал на наши же копья, посадив на кол прямо там, на валу. Кому-то сломал все кости нашими же тяжелыми дубинками. И отдал муравьям. Оставил лежать в траве, живого, но неспособного даже уползти или смахнуть насекомых, которые его едят. А меня он живым забрал. И показал мне сына. И то, во что превращались другие наши сородичи, становясь орками. Говорят, твой сын тоже был в плену. Говорят, Враг его на скалу повесил за руку. А теперь представь, что тебя бы не убили в том первом бою, а тоже поймали. И ломали бы твоего сына у тебя на глазах, пока ты смотрел из угла. Феанаро слушал, и пламя его духа, только что бушевавшее и грозившее разрушить серые стены Чертогов, вдруг замерло, сжавшись в тугую, ослепительно белую искру. Взгляд его темных глаз, привыкший повелевать, на мгновение дрогнул. Образ Маэдроса, его старшего, его гордости, закованного в железо и подвешенного над бездной Тангородрима, огненной вспышкой пронзил его мысли. Гордость нолдо отчаянно противилась мысли, что его, величайшего из живущих, можно было превратить в бессильного свидетеля чужих мук. Он сжал призрачные кулаки так крепко, что, казалось, из-под ногтей вот-вот брызнет кровь. — Ты ровняешь меня с собой, дикарь, — глухо, но отчетливо произнес Феанаро, и в его голосе больше не было прежнего громыхания, лишь звенящее натяжение тетивы. — Ты судишь по своей немощи и по своей слабости. Мой сын — не твой беззащитный отрок, он рожден от крови Финвэ, в нем течет сила Амана, и дух его крепче любого железа Врага. А я… я не остался бы послушным зрителем. Я бы вырвал свои оковы вместе с камнями стен, я бы разгрыз его темницу зубами, прежде чем позволил бы тварям коснуться моего первенца. Враг знает это. Потому он и бросил на меня всех своих балрогов сразу, потому он и спешил погасить мой огонь, пока я не дошел до его ворот. Он шагнул еще ближе, заставляя серый туман отступить перед сиянием своего гнева, хотя глубоко внутри, в самой темной глубине его разума, уже поселился ядовитый червь сомнения. — Мой уход был волей рока, жертвой, которая возжгла пламя войны, — упрямо повторил он, словно убеждая в этом самого себя перед лицом этой безжалостной тени. — Меня не поймали, потому что я непоймаем. Я погиб в бою, с мечом в руке, и это удел воина, а не раба. Твой черный всадник не смог бы сделать со мной то, что сделал с вами, прячущимися по лесам с палками. Наш огонь другой. Наша сила — другая. Авари горько и страшно усмехнулся, и этот звук, похожий на треск ломающихся ледяных игл, заставил серый туман вокруг них качнуться. Он сделал еще один шаг вперед, и теперь его призрачное лицо оказалось совсем близко к сияющему лику создателя Сильмариллов. В глазах тени Эндорре не было страха перед величием нолдо, в них жила лишь древняя, выжженная дотла правда. — Ты думаешь точно так же, как думал я тогда, — тихо, почти ласково произнес авари, но от этого шепота веяло могильным холодом. — Слово в слово. Ты веришь в свой непокорный дух, в силу своей крови и в то, что стены можно сгрызть зубами. Ты знаешь, что я сделал, когда меня наконец заковали в их подземельях? Я палец себе отгрыз. Сам, зубами, до самого сустава, чтобы только руку из железного кольца вырвать. Твой сын, вися на той скале, до этого не догадался, его гордость не подсказала ему такой низости. А я поотгрызал их, на обеих руках. И когда вырвался, эти обломки собственных костей, торчащие из окровавленного мяса, я втыкал в глазницы оркам. Я дрался как зверь, мастер. Я почти прорвался к выходу. Дух замолчал на мгновение, словно заново переживая ту глухую, подземную тьму, и его призрачные пальцы судорожно скрючились. — А потом пришел он, — продолжал авари, и его голос упал до едва различимого шелеста. — Он не стал драться со мной. Он не выставил против меня своих воинов. Он просто сделал землю под моими ногами сначала жидкой, похожей на болотную жижу. Я провалился в нее по колено, не в силах сделать и шага, а в следующий миг земля снова стала твердым камнем. Живой гранит намертво сжал мои голени. Я стоял, вмурованный в пол его цитадели, и мог только смотреть. И они привели моего сына. Сорвали с него одежду. Всю, до нитки. И всадник сказал, что сейчас каждый орк в этом подземелье возьмет его. Как самец берет самку. А их там было три сотни, Феанаро. Три сотни грязных, смердящих тварей. Либо так, сказал он, либо я должен сделать это с ним сам. Авари поднял взгляд на ошеломленного нолдо, и в этом взгляде отразился весь ужас предвечной ночи. — И мой сын сам попросил меня об этом, — выдохнул дух. — Он смотрел на меня и умолял: лучше ты, отец. Лучше ты, чем они. А потом его все равно доломали. Он стал орком, одним из тех чудовищ, что теперь выжигают твои земли. А я не стал. Я не сдался Врагу. Я просто умер там же, вмурованный в камень, умер от потери крови, когда пытался зубами отгрызть себе собственные застрявшие ноги. А теперь расскажи мне еще раз про свое великое пламя, герой одной-единственной битвы. Расскажи мне, как бы ты победил его волю. Гордое сияние, окружавшее Феанаро, на мгновение дрогнуло и подернулось мутной, серой патиной, словно чистейшее серебро коснулось яда. Впервые за все время пребывания в Мандосе величайший из нолдор молчал так долго. В его разуме, способном выстраивать сложнейшие узоры из мыслей и камней, сейчас с грохотом рушились незыблемые доселе стены. Он, привыкший видеть мир сквозь призму своей непреклонной воли, против воли пошел за чужим рассказом, и его воображение — яркое, живое, безумное — нарисовало картину во всех подробностях. Он увидел темный каменный мешок. Почувствовал тяжелый, удушливый запах сырости и чужой, звериной похоти. Увидел Маэдроса — не прекрасного воина в сияющих доспехах, а обнаженного, беззащитного, сломленного страхом мальчика, который смотрит на него из темноты и просит об одном, самом страшном милосердии. И Феанаро, чьи руки сотворили Сильмариллы, вдруг ощутил, как эти самые призрачные руки сводит судорога от осознания собственного бессилия перед жидким камнем, сковавшим ноги. Смог бы он? Он, чья гордость была превыше Арды, смог бы переступить через нее ради такого выбора? Или его дух просто выгорел бы изнутри, оставив лишь пустую, безумную оболочку, неспособную даже на смерть от потери крови? Феанаро медленно опустил голову, и пряди его темных волос закрыли лицо, спрятав глаза от безжалостного взора авари. Когда он заговорил, его голос больше не гремел над сводами Чертогов, он звучал тихо, сухо и страшно, будто два кремня терлись друг о друга в темноте. — Ты думаешь, что принес мне знание, дикарь, но ты лишь принес мне новое оружие для моей ненависти, — произнес он, и в этой тишине послышался хруст, точно он сжал зубы до предела. — Ты спрашиваешь, смог бы я? Я не знаю. Ни один из живущих не знает своей глубины, пока бездна не поглотит его целиком. Мой огонь… мой огонь сотворил Камни, которые вобрали в себя свет Древ, но, возможно, он действительно слишком чист для этой скользкой, подземной грязи. Ты вырвал свои руки ценой пальцев, ты грыз собственное тело, и ты вынес то, от чего рушатся звезды. Я презирал ваш род за то, что вы остались во тьме и испугались призыва Валар. Но сейчас я вижу, что Тьма научила тебя драться так, как не учат в светлом Амане. Он резко вскинул голову, и в его глазах, глубоко на дне, зажегся новый, холодный и трезвый блеск, в котором больше не было прежнего слепого бахвальства. — Ты называешь меня героем одной битвы, и ты прав — я не успел узнать Врага во всем его уродстве, — Феанаро сделал шаг назад, возвращаясь в тень галереи, но его силуэт оставался четким и жестким. — Меня убили быстро, оставив чистым. Но если бы меня поймали… если бы он заставил меня выбирать между безумием и тем, о чем ты сказал… я бы проклял саму Эа. Я бы проклял Илуватара за то, что он позволил этому миру существовать. Ты выпил чашу до дна и остался собой, пусть и разбитым. Я не знаю, выдержал бы я. И это первое «не знаю» в моей жизни, авари.