Aliens

Тишина в студии «Genius Lab» стояла такая, что Мин Юнги слышал, как гудит вентилятор в его компьютере, как потрескивают остывающие лампы и как собственное дыхание эхом отражается от стен, обшитых звукоизоляционными панелями. Раньше эта тишина была его убежищем. Он приходил сюда в любое время дня и ночи, закрывал дверь и отсекал внешний мир — шумный, требовательный, вечно чего-то хотящий от него. Здесь, среди синтезаторов, микшерных пультов и бесконечных проводов, он был в безопасности. Здесь рождалась его музыка — та самая, которую потом слушали миллионы, не догадываясь, что каждый бит был выстукан в полном одиночестве. Но в последние недели что-то изменилось. Тишина перестала быть другом. Она стала врагом — тяжёлым, вязким, засасывающим. Юнги ловил себя на том, что подолгу сидит, уставившись в монитор, не в силах написать ни одной ноты. Что откладывает наушники и просто слушает пустоту, и эта пустота начинает его пугать. Он никогда не был общительным человеком — вечеринки, толпы, светские беседы вызывали у него скорее аллергию, чем интерес. Но даже такому интроверту, как он, требовалось присутствие кого-то рядом. Не для разговоров. Просто чтобы знать: за стеной кто-то дышит, кто-то живёт, кто-то тоже не спит в три часа ночи. Он попытался приглашать к себе друзей. Намджун приходил пару раз, но его энергия — кипучая, бьющая через край — заполняла пространство так, что Юнги чувствовал себя вытесненным из собственной студии. Хосок предлагал устроить совместную сессию, но после двух часов его бесконечных «огонь!» и «давай ещё!» Юнги был морально истощён. Чимин просто садился в угол и смотрел так, словно ждал, что его будут развлекать. Тэхён однажды заснул на диване и проспал четыре часа, пока Юнги работал — это было ближе всего к идеалу, но всё равно не то. Ему нужен был кто-то постоянный, кто-то, кто стал бы частью пространства, не нарушая его. Решение пришло неожиданно, когда он просматривал счета за аренду. Студийный комплекс, в котором располагалась «Genius Lab», принадлежал звукозаписывающей компании, но места здесь хватало. У него была собственная комната, но рядом пустовали ещё две — маленькие, без окон, не слишком пригодные для серьёзной работы. И тем не менее, кто-то мог бы их занять. Кто-то, кому нужно пространство для творчества и кто готов делить коридор с не самым разговорчивым соседом. — Менеджер-ним, — сказал Юнги на следующий день, заглядывая в кабинет своего менеджера, немолодого уже мужчины по имени Пак Сокчин, который занимался организационными вопросами ещё с дебютных времён. — У меня есть просьба. Сокчин поднял голову от бумаг и снял очки. — Говори. Что-то с оборудованием? — Нет. Свободные комнаты рядом с моей студией. Я хочу, чтобы туда кого-нибудь заселили. Менеджер удивлённо моргнул. За три года, что Юнги арендовал это помещение, он ни разу не просил никого подселять. Напротив — всегда настаивал на максимальной изоляции. — Ты серьёзно? Тебе нужен сосед? — Сожитель по студийному пространству, — поправил Юнги, не желая использовать слово «сосед». Оно звучало слишком интимно. — Кто-нибудь тихий. Кто не будет мешать. Кто занимается чем-то… спокойным. Художник, писатель, другой продюсер — неважно. Лишь бы не рок-группа. — Хорошо, — Сокчин сделал пометку в ежедневнике. — Я посмотрю, кто подавал заявки на аренду в этом крыле. Есть несколько кандидатов. — Только без фанатов, — добавил Юнги. — Я не хочу, чтобы за стеной сидел кто-то, кто будет ловить меня в коридоре и просить автограф. — Само собой. На этом разговор закончился. Юнги вернулся в студию, сел за пульт и попытался работать. Получалось плохо — мысли разбегались. Он думал о том, кого подселит менеджер. Представлял себе какого-нибудь бородатого звукорежиссёра средних лет, который будет пить чай и молча кивать при встрече. Или молодого композитора, который станет засиживаться допоздна, и они будут перебрасываться парой слов у кофейного автомата. В любом случае, это будет лучше, чем пустота. Прошло три дня. Юнги почти забыл о своей просьбе — работа наконец сдвинулась с мёртвой точки, и он с головой ушёл в сведение нового трека. Он приходил в студию рано утром и уходил глубокой ночью, питаясь доставкой и растворимым кофе. Внешний мир снова перестал для него существовать. Но однажды вечером, когда он поднимался по лестнице на третий этаж, где располагались студии, его внимание привлекла маленькая деталь. На двери соседней комнаты — той, что пустовала уже полгода, — появилась табличка. Простая, белая, с чёрной надписью от руки: «Audrey Bennett. Studio». Юнги остановился. Английское имя. Иностранка. Он прочитал про себя: «Одри Беннет». Звучало как имя героини старого чёрно-белого фильма — элегантное, немного винтажное, с лёгким оттенком голливудской классики. Он пожал плечами и пошёл к себе. Иностранка так иностранка — какая разница? Лишь бы не шумела. Первая встреча произошла на следующий день. Юнги вышел из студии, чтобы набрать воды в кулере, и увидел её. Она стояла в коридоре, прижимая к груди большую картонную коробку, из которой торчали какие-то бумаги, кисти и тюбики с краской. Одета она была странно — широкие джинсы с потёртостями, растянутый свитер крупной вязки не по размеру, кроссовки на босу ногу. Волосы — светлые, почти платиновые, но с тёмными корнями, словно она красилась сама и давно забыла обновить цвет. На носу сидели очки в толстой чёрной оправе, за которыми прятались глаза — светло-карие, почти золотистые в тусклом свете коридорных ламп. Она посмотрела на него, и её губы растянулись в улыбке — широкой, открытой, совершенно не корейской. Юнги привык к сдержанным улыбкам, к вежливым полупоклонам, к осторожному этикету первых встреч. Но эта девушка улыбалась так, словно они уже были друзьями. — О, привет! — сказала она по-английски, и голос у неё оказался звонким, с лёгкой хрипотцой. — Ты, наверное, мой сосед? Мин Юнги, да? Мне говорили, что здесь работает известный продюсер. Я Одри. Одри Беннет. Можно просто Одри. Я художница. Ну, типа иллюстратор. Ну, в смысле, рисую всякое. — Она хихикнула и перехватила коробку поудобнее. — Извини за беспорядок, я только заезжаю. У меня ещё куча вещей внизу. Ты не против, если я буду иногда шуметь? Ну, не прям шуметь, но музыка? Я люблю работать под музыку. У тебя, кстати, крутой стиль. Такое всё… минималистичное. Чёрное. Мне нравится. Юнги стоял и молча смотрел на неё. Это было похоже на цунами. Слова сыпались из неё сплошным потоком, без пауз, без фильтров, без малейшего смущения. Она перескакивала с темы на тему, как белка по веткам, и при этом жестикулировала свободной рукой, из-за чего коробка опасно накренилась. Он автоматически протянул руку и придержал её. — О, спасибо! — Она снова улыбнулась. — Ты молчаливый, да? Мне говорили, корейские парни часто молчаливые. Это ничего. Я болтливая, так что мы сбалансируем друг друга. — Я… — начал Юнги, но не нашёлся, что сказать. — Добро пожаловать. — И всё? — Она рассмеялась. — Ладно, для начала сойдёт. Будем знакомы, Мин Юнги. Она подмигнула ему, подхватила коробку и скрылась за дверью своей студии, оставив после себя лёгкий запах скипидара и чего-то цветочного. Юнги постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом покачал головой и пошёл за водой. Странная. Очень странная. За следующую неделю он видел её ещё несколько раз — всегда мельком, всегда в движении. Она постоянно куда-то спешила, таскала коробки, мольберты, холсты. Иногда у неё за стеной играла музыка — что-то джазовое, с саксофоном и мягким фортепиано, и Юнги ловил себя на том, что прислушивается. Это не мешало работе, скорее наоборот — создавало приятный фон. Один раз она постучалась к нему, чтобы попросить скотч, и он дал ей целый рулон, не сказав ни слова. Она поблагодарила его и исчезла. В другой раз он встретил её у кофейного автомата внизу. Она стояла, засунув руки в карманы мешковатого кардигана, и сосредоточенно смотрела на кнопки, словно они были написаны на инопланетном языке. Увидев Юнги, она обрадовалась так, будто встретила старого друга. — Эй, сосед! Слушай, я тут пытаюсь понять, как получить просто чёрный кофе, но эта штука, кажется, хочет, чтобы я выучила корейский. А я знаю только «аннёнхасейо» и «камсахамнида». И ещё «чинча», но это вряд ли поможет с кофе. Юнги молча подошёл и нажал нужную комбинацию кнопок. Автомат зажужжал. — Ты мой герой, — сказала она, принимая стаканчик. — Я Одри, кстати. Мы вроде не представлялись нормально. Ну, то есть я представлялась, но ты был занят — стоял и загадочно молчал. Это у тебя фишка такая? Загадочный молчаливый кореец? — Юнги, — сказал он. — Мин Юнги. — Я знаю. Табличка у тебя на двери. Очень официальная: «Genius Lab». Звучит круто. Ты гений? — Иногда. Она расхохоталась — громко, искренне, не заботясь о том, что на них могут обернуться. Юнги заметил, что пара людей в холле действительно посмотрела на них с лёгким недоумением. В Корее так не смеялись — не в общественном месте, не с незнакомыми людьми. Но ей, похоже, было всё равно. — Мне нравится твоя честность, — сказала она, отсмеявшись. — Обычно парни либо прибедняются, либо выпендриваются. А ты просто: «иногда». Окей, иногда-гений. Я запомню. Она отсалютовала ему стаканчиком и ушла к себе, а Юнги остался стоять у автомата. Она была другой. Не просто потому, что иностранка, — в Сеуле хватало экспатов. Дело было в чём-то другом. В её манере говорить, смеяться, одеваться. В том, как она, казалось, совершенно не замечала невидимых социальных стен, которыми был обнесён каждый кореец. Она не кланялась, не использовала формальные обращения, не следила за тем, чтобы её голос звучал «прилично». Она просто была собой — громкой, странной, растрёпанной, — и ей было плевать, что о ней думают. Это притягивало. И одновременно пугало. Она была как пришелец. Инопланетянин, случайно залетевший в его тихий, упорядоченный мир. Дальше банальных вежливостей общение не заходило. Они встречались в коридоре, обменивались кивками и парой фраз — «как дела?», «работается?», «не холодно?». Юнги несколько раз порывался спросить, над чем она работает, но каждый раз одёргивал себя. Зачем? Они не друзья. Они просто люди, которые делят коридор. Но он ловил себя на том, что прислушивается к звукам за стеной. Что замечает, в какое время она приходит и уходит. Что ему становится чуть теплее, когда в её комнате горит свет — значит, она там, она рядом, он не один. Прошло ещё несколько дней. Как-то вечером Юнги задержался в студии особенно поздно. Был уже третий час ночи, когда он наконец выключил оборудование, надел куртку и вышел в коридор. В здании стояла глубокая тишина — все нормальные люди давно спали. Свет в студии Одри не горел, и табличка на двери тускло поблёскивала в полумраке. Он направился к лестнице, но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал странный звук. Кто-то был на этаже. Кто-то, кого здесь быть не должно. Юнги замер, прислушиваясь. Звук повторился — глухой стук, затем ещё один. Стучали в дверь. В дверь Одри. Юнги нахмурился и бесшумно двинулся обратно по коридору. За поворотом он увидел парня — высокого, в кожаной куртке, с волосами, собранными в небрежный хвост. Тот стоял у двери студии Одри и методично колотил в неё кулаком. — Одри! — голос у парня был хриплый, нетрезвый. — Открой! Я знаю, что ты здесь. Хватит игнорировать меня. Одри! Юнги подошёл ближе. Парень, услышав шаги, обернулся. Ему было лет двадцать пять, может, чуть больше. Лицо красное, глаза блестят — точно выпил. На щеке виднелась царапина, словно он недавно с кем-то подрался или просто упал. — Эй, — окликнул его Юнги. Голос прозвучал ровно, без агрессии, но с той стальной ноткой, которая появлялась у него, когда он был готов к конфликту. — Что тебе здесь нужно? — А ты ещё кто? — Парень шагнул к нему, чуть покачиваясь. — Парень Одри? Или просто любопытный сосед? Мне плевать. Где она? — Её здесь нет, — спокойно ответил Юнги. — Видишь? Свет не горит. — Я вижу. Но она может прятаться. Она умеет прятаться, эта сучка. — Парень снова ударил в дверь. — Одри, выходи! Нам нужно поговорить. Я знаю, что облажался, но ты не можешь просто так взять и… Он осёкся, потеряв равновесие, и упёрся рукой в стену. Юнги молча наблюдал за ним, просчитывая варианты. Парень был выше и тяжелее, но пьян — значит, координация нарушена. При необходимости его можно было бы вырубить одним точным ударом, но Юнги предпочитал решать вопросы без рукоприкладства. — Она ушла, — повторил он. — Несколько часов назад. Я слышал, как она закрывала дверь. Так что ты зря тратишь время. — А ты её хорошо знаешь? — Парень прищурился. — Ты знаешь, где она живёт? Дай мне её адрес. Или телефон. Я заплачу. — У меня нет её адреса. И телефона тоже нет. — Врёшь. Вы соседи. Должен быть номер. Давай сюда. Парень шагнул к Юнги и схватил его за отворот куртки. От него несло перегаром и застарелым потом. Юнги даже не шевельнулся. — Убери руку, — сказал он тихо. — Или что? Что ты мне сделаешь, мелкий? Юнги посмотрел на него. Долго, спокойно, не моргая. Так он смотрел на особенно неприятных журналистов во время интервью — тех, кто задавал слишком личные вопросы. Этот взгляд действовал безотказно: холод, доходящий до костей, абсолютное отсутствие страха, лёгкое презрение. — Я вызову охрану, — произнёс он раздельно. — Они вызовут полицию. Ты в нетрезвом состоянии находишься в частном здании, в котором тебя быть не должно. Ломишься в чужую студию. Пристаёшь к арендаторам. Хочешь провести ночь в участке? Парень заколебался. Его пальцы на отвороте куртки Юнги дрогнули. — Ты не понимаешь. Мне нужно с ней поговорить. Она… она моя девушка. Была. Я должен объяснить… — Мне всё равно, кем она тебе была, — перебил Юнги. — Она ушла. Ты её здесь не найдёшь. А теперь отпусти мою куртку и уходи. Сам. Пока я не помог тебе выйти. В его голосе не было угрозы, только констатация факта. Но парень, даже пьяный, видимо, почувствовал — связываться с этим спокойным, как удав, корейцем себе дороже. Он разжал пальцы, отступил на шаг. — Да пошёл ты, — буркнул он. — Ничего ты не понимаешь. — Возможно. Но дверь ты больше не тронешь. Парень сплюнул на пол — Юнги мысленно поморщился, — развернулся и пошёл к лестнице, шатаясь и что-то бормоча под нос. Его шаги затихли где-то на нижнем этаже. Хлопнула дверь. И снова наступила тишина. Юнги постоял ещё немного, прислушиваясь, затем подошёл к двери Одри и осмотрел её. Замок был цел, никаких следов взлома. Он провёл пальцем по табличке с именем, словно проверяя, не повредил ли её непрошеный гость. Потом развернулся и пошёл к выходу. На парковке он сел в машину и несколько минут сидел без движения, глядя на тёмные окна студийного комплекса. В голове крутилась одна мысль: нужно предупредить её. Завтра же. Он не знал, какие отношения связывали Одри с этим парнем, и не хотел знать. Но этот тип явно не собирался оставлять её в покое. И если он придёт снова — а он придёт, такие всегда возвращаются, — лучше, чтобы Одри была готова. На следующее утро он пришёл в студию раньше обычного. Постучал в дверь Одри — тишина. Подождал полчаса, час. Её не было. Тогда он написал записку на клочке бумаги: «Заходил какой-то парень. Пьяный. Искал тебя. Я его выпроводил, но на всякий случай будь осторожна. Если понадобится помощь — я за стеной. Юнги». Он сунул записку под её дверь и ушёл к себе работать. Но работа не шла. Он то и дело прислушивался — не раздадутся ли шаги в коридоре, не хлопнет ли соседняя дверь. Она появилась только после полудня. Юнги услышал, как поворачивается ключ в замке, как стучат по полу её кроссовки. Потом тишина. Потом быстрые шаги — и стук в его дверь. Он открыл. Она стояла на пороге, сжимая в руке его записку. Сегодня на ней была мужская рубашка, завязанная узлом на талии, и джинсы, измазанные краской. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались светлые пряди. И глаза — светло-карие, почти золотистые — смотрели на него с благодарностью, смешанной с тревогой. — Это правда? — спросила она, поднимая записку. — Приходил какой-то парень? — Да. Вчера ночью. — Высокий? В кожаной куртке? С хвостом? — Да. Одри прикрыла глаза и выдохнула — длинно, прерывисто. Когда она снова посмотрела на Юнги, в её взгляде читалась усталость — глубокая, застарелая, не связанная с одной бессонной ночью. — Мой бывший, — сказала она. — Мы расстались два месяца назад. Он не может смириться. Я переехала сюда в том числе из-за него. Думала, если сменю страну, он отстанет. Но он, видимо, прилетел следом. — Он знает твой адрес? — Нет. Только это здание. Раньше я снимала студию в Нью-Йорке, и он иногда меня там навещал. Он, наверное, решил, что я и здесь буду работать в таком же формате. Но домашний адрес я ему не давала. И номер сменила. Юнги кивнул. — Если придёт снова, зови меня. Или охрану. У них есть его описание — я предупредил на ресепшене. Одри посмотрела на него долгим взглядом. — Почему ты это делаешь? Мы ведь почти не знакомы. Юнги пожал плечами. — Ты моя соседка. Коллега по коридору. — И всё? — Этого достаточно. Она улыбнулась — на этот раз не широкой американской улыбкой, а мягкой, тёплой, почти застенчивой. — Ты странный, Мин Юнги. Но в хорошем смысле. — Ты тоже странная. — Он позволил себе лёгкую усмешку. — Но в хорошем смысле. Наверное. Одри рассмеялась. Её смех разнёсся по коридору, отразился от стен, и Юнги вдруг понял, что тишина, к которой он так привык, больше не кажется ему такой уж привлекательной. Может быть, немного шума — правильного шума — это не так уж плохо. — Ладно, иногда-гений, — сказала она, отступая к своей двери. — С меня кофе. Или что ты там пьёшь. За спасение от бывших полагается награда. — Я пью американо. — Замётано. Завтра угощаю. Она скрылась за дверью, а Юнги вернулся к своему пульту. Впервые за долгое время работа пошла легко — пальцы сами ложились на клавиши, выстраивая мелодию, которая давно крутилась в голове, но никак не давалась. Может, всё, что ему было нужно — это знать, что за стеной кто-то есть. Кто-то живой, тёплый, странный. Кто-то, кто смеётся слишком громко и носит растянутые свитера. Кто-то, кто в любую минуту может постучать в дверь — и тишина отступит. После той ночи, когда Юнги выпроводил пьяного парня из коридора, что-то неуловимо изменилось. Не в мире — мир оставался прежним, шумным и суетливым. Что-то изменилось в нём самом. Он садился за пульт, и пальцы сами находили нужные клавиши, выстраивали аккорды, которые раньше ускользали. Мелодии, застрявшие в голове на недели, вдруг освобождались и ложились на бит с такой лёгкостью, будто всегда там были. Он работал до рассвета и не чувствовал усталости. В наушниках звучал не просто звук — в нём появилась теплота, которой Юнги сам от себя не ожидал. Он знал причину. Знал, но не спешил формулировать её даже мысленно. Просто когда он поднимал голову от монитора и видел полоску света под дверью соседней студии, в груди разливалось что-то тихое и спокойное. Она была там. За стеной. Рисовала свои картины, слушала джаз, иногда что-то напевала себе под нос — он слышал приглушённый голос и улыбался краешком губ. Этого хватало. Прошло три дня. Юнги как раз сводил партию баса, когда дверь его студии распахнулась без стука. Он вздрогнул от неожиданности и обернулся. На пороге стояла Одри. В одной руке — два картонных стаканчика с кофе, в другой — бумажный пакет, из которого торчало что-то похожее на круассан. Одета она была, как всегда, эксцентрично: широкая юбка в мелкий цветочек, растянутый пуловер с надписью «I'm not weird, I'm limited edition» и всё те же кроссовки на босу ногу. Волосы сегодня были распущены — платиновые волны падали на плечи, и в тусклом свете студийных ламп она казалась призраком из другой эпохи. — Доброе утро, иногда-гений! — объявила она, переступая порог. — Я принесла кофе. Американо, как ты любишь. И круассан. Правда, я не знаю, ешь ли ты круассаны. Если нет, я съем оба. Но кофе ты выпьешь, это не обсуждается. Юнги снял наушники и медленно развернулся на стуле. — Ты всегда врываешься без стука? — А ты всегда ждёшь стука? — парировала она, оглядывая его студию. — Ого, у тебя тут как в космическом корабле. Столько кнопочек. Я бы нажала все. — Не советую. Одна из них включает пожарную сигнализацию. — Я запомню. — Она без малейшего колебания прошла к дивану, стоявшему у стены, и уселась на него, скрестив ноги по-турецки. Стаканчики поставила на низкий столик перед собой. — Садись, пей. Я обещала тебя угостить. Спаситель бывших заслуживает кофе и круассанов. Юнги поднялся с рабочего кресла, взял свой стаканчик и сел на край дивана, соблюдая безопасную дистанцию. Кофе был горячим, без сахара — именно так, как он любил. Она запомнила. — Вкусно? — спросила Одри, откусывая круассан. — Вкусно. — Вот и славно. — Она доела выпечку, стряхнула крошки с юбки и обвела взглядом комнату. Её глаза остановились на больших мониторах, на клавиатуре миди-контроллера, на акустических панелях. — Слушай, а включи мне что-нибудь. Что ты сейчас делаешь? Я хочу услышать. Юнги заколебался. Его музыка была для него личным пространством — он редко показывал незаконченные треки даже коллегам, не то что посторонним. Но Одри смотрела на него так открыто и искренне, что отказать было невозможно. Он кивнул, вернулся к пульту и загрузил проект, над которым работал прошлой ночью. Динамики ожили. Это был трек без слов — только мелодия, сотканная из мягкого фортепиано, глубокого баса и едва уловимого вокала на заднем плане, похожего на дыхание. Медленная, обволакивающая, немного меланхоличная, но в самой своей сердцевине тёплая. Такая музыка, под которую хочется ехать ночью по пустому шоссе или сидеть у окна, глядя на дождь. Одри замерла с круассаном в руке. Её глаза расширились, рот приоткрылся. Она слушала, не шевелясь, пока последние ноты не растаяли в воздухе. А потом резко выдохнула: — Юнги... Это... это невероятно. Он пожал плечами, пряча смущение. — Ещё не закончено. — Да мне плевать, закончено или нет! Это прекрасно. Серьёзно. У меня мурашки. — Она потёрла предплечья, подтверждая свои слова. — Ты сам это написал? С нуля? — Да. — Ты точно гений. Не иногда. Всегда. — Она поднялась с дивана и подошла ближе, вглядываясь в экран, где застыли звуковые дорожки. — А этот звук — вот этот, на заднем плане, похожий на вздох, — это что? Сэмпл? — Мой голос. Обработанный. — Ты поёшь? — Нет. Просто... дышу в микрофон. Одри посмотрела на него с таким восхищением, что Юнги почувствовал, как кончики ушей начинают гореть. Он не привык к комплиментам — во всяком случае, к таким бурным и непосредственным. Коллеги говорили «хорошая работа» и кивали. Критики писали разборы. Но никто не смотрел на него так, будто он только что достал луну с неба и положил к её ногам. — Знаешь, что бы я добавила? — вдруг сказала она, склоняя голову набок. — Там, где фортепиано затихает перед финалом — секундная пауза, а потом звук. Что-то неожиданное. Не музыкальное. Может, шум дождя. Или треск винила. Или... шорох кисти по холсту. Юнги задумался. Шорох кисти по холсту. Он представил этот звук — мягкий, текстурный, живой, — и понял, что это именно то, чего не хватало треку. То, что он искал и не мог найти. — Это хорошая идея, — медленно произнёс он. — Правда? — Она просияла. — Я просто подумала... ну, ты делаешь музыку, я делаю картины. Мы оба создаём что-то из ничего. Может, в этом есть связь. — Может быть. Она помолчала, а потом вдруг хлопнула в ладоши. — Слушай, а приходи ко мне! Прямо сейчас. Я покажу тебе, как я рисую. Ты смотрел на мои картины — я видела, как ты разглядывал их через открытую дверь. Но ты не видел процесса. А процесс — это самое интересное. Юнги колебался ровно две секунды. Затем сохранил проект и встал. — Идём. Её студия была полной противоположностью его. У Юнги царил минимализм: чёрные панели, серый диван, идеальный порядок, каждый провод аккуратно закреплён. У Одри был творческий хаос. Холсты всех размеров стояли вдоль стен, одни уже законченные, другие только начатые. Повсюду — банки с кистями, тюбики с краской, палитры, засохшие и свежие. На полу — газеты, заляпанные акварелью. В углу — мольберт с натянутым холстом, на котором уже проступали контуры будущей картины. Пахло скипидаром, маслом и чем-то цветочным — духами или, может быть, сушёными лепестками, которые лежали в маленькой стеклянной миске на подоконнике. — Добро пожаловать в моё логово! — объявила Одри, раскидывая руки. — Тут бардак, но я знаю, где что лежит. Садись куда хочешь. На диван, на стул, на пол. Я обычно сижу на полу. Юнги осторожно присел на краешек старого кожаного дивана, с которого предварительно убрал стопку эскизов. Одри тем временем подошла к мольберту, взяла кисть и принялась работать. — Не обращай на меня внимания, — сказала она. — Просто смотри. Или не смотри. Делай что хочешь. Я буду болтать — если тебя это отвлекает, скажи, я заткнусь. Но я редко затыкаюсь. — Я заметил. — Ага! — Она усмехнулась, не оборачиваясь. — Так ты всё-таки умеешь шутить. А то я думала, ты только загадочно молчишь и спасаешь девушек в коридорах. Юнги ничего не ответил. Он сидел и смотрел, как она рисует. Это было завораживающе. Её рука двигалась уверенно и плавно — никаких лишних движений, только точные мазки, один за другим. Она работала быстро, но не суетливо. Иногда отступала на шаг, щурилась, оценивая результат, потом снова бралась за кисть. На холсте проступали очертания города — ночного, с огнями, отражающимися в мокром асфальте. Дождь. Она рисовала дождь. — Знаешь, почему я переехала в Сеул? — заговорила она, не прекращая работать. — Не только из-за бывшего. Мне всегда нравилась Азия. Японская гравюра, китайская каллиграфия, корейская керамика. В этом всём есть что-то... медитативное. Спокойное. В Нью-Йорке всё кричит, всё борется за твоё внимание. А здесь — тишина. Даже в шуме — тишина. Понимаешь? — Понимаю, — отозвался Юнги. — Я так и думала, что ты поймёшь. — Она бросила на него быстрый взгляд через плечо. — Ты сам как тишина. Но не пустая. А наполненная. Как музыка, которую ты пишешь. Он промолчал. Одри продолжала рисовать и говорить — перескакивала с истории искусств на забавные случаи из жизни в Нью-Йорке, с воспоминаний о художественной школе на рассуждения о том, почему рамён в пластиковом стаканчике вкуснее, чем в тарелке. Юнги слушал, и её голос был как ещё один инструмент в сложной композиции этой студии — органичный, живой, совершенно не раздражающий. Напротив, он успокаивал. Он ловил себя на том, что ему интересно. Не только её слова, но и то, как она двигается, как заправляет за ухо выбившуюся прядь, как хмурится, когда мазок ложится не так, как она хотела. — Всё, — объявила она спустя час, кладя кисть. — На сегодня хватит. Оно ещё сырое, но основа готова. Как тебе? Юнги встал и подошёл ближе. Картина была тёмной, но в ней чувствовался свет. Огни ночного города дрожали на мокрой мостовой, словно отражения звёзд в лужах. В центре композиции — одинокая фигура под зонтом. Неясная, размытая, но почему-то знакомая. — Это... — начал он и осёкся. — Что? — Это похоже на мою музыку, — сказал он наконец. — То, что я пишу. Оно выглядит так. Одри повернулась к нему. Её лицо осветилось улыбкой — не той, громкой и широкой, которую она дарила всем, а другой, тихой и удивительно нежной. — Я рада, что ты это видишь, — сказала она. — Значит, мы на одной волне. Дни потекли один за другим, и каждый новый день приносил с собой маленькие ритуалы. Юнги приходил в студию и первым делом прислушивался — горит ли свет за дверью Одри? Если да, день обещал быть хорошим. Иногда она снова врывалась к нему с кофе. Иногда он заходил к ней, чтобы посмотреть на новую работу. Они болтали — то есть в основном болтала она, а он слушал, но теперь уже не просто слушал, а отвечал. Коротко, скупо, но отвечал. И она ценила каждое его слово. Он узнал, что она родилась в маленьком городке в Орегоне. Что её мать была учительницей рисования, а отец — джазовым пианистом, поэтому она с детства впитала и живопись, и музыку. Что в старшей школе она была той самой странной девочкой, которая носила винтажные платья и рисовала на полях тетрадей. Что в Нью-Йорк она поехала за мечтой — и мечта сбылась, у неё даже была выставка в небольшой галерее в Бруклине, но потом случилась история с бывшим, и мечта превратилась в кошмар. — Он не всегда был таким, — сказала она однажды вечером, сидя на диване в студии Юнги. Они только что прослушали обновлённую версию трека — с шорохом кисти по холсту, который он записал у неё днём. — Когда мы встретились, он был очаровательным. Весёлым. Мы ходили на джазовые концерты, пили дешёвое вино на крыше его дома, говорили об искусстве. А потом всё изменилось. Он начал контролировать. С кем я общаюсь, куда хожу, что рисую. Говорил, что любит меня, и поэтому не может позволить мне быть с кем-то ещё. Ревновал к каждому столбу. А потом начал пить. И однажды... — Она замолчала, глядя в одну точку. — Он тебя ударил? — тихо спросил Юнги. — Нет. Почти. Я ушла раньше, чем это случилось. Собрала вещи за одну ночь и уехала к подруге. Потом продала почти всё, что у меня было, и купила билет в Сеул. Мне казалось, что расстояние поможет. Что океан между нами — достаточная преграда. Но он нашёл меня даже здесь. Юнги смотрел на неё — на её тонкие пальцы, сжимающие пустой стаканчик, на тени под глазами, которые она не пыталась скрыть, на упрямо вздёрнутый подбородок. Она была сильной. Гораздо сильнее, чем казалось. — Больше он тебя не тронет, — сказал он. — Ты не можешь этого гарантировать. — Могу. Пока я здесь — не тронет. Она подняла на него глаза, и в них что-то дрогнуло. Но она ничего не сказала, только кивнула. Прошло ещё несколько дней. Юнги работал над новым треком — на этот раз более светлым, почти воздушным, с переливами синтезаторов и мягким битом. Он сам не заметил, как это произошло, но музыка, которую он писал теперь, была пропитана её присутствием. Её смехом, её красками, её бесконечными историями. Он думал о ней, когда выстраивал гармонию. Представлял, как она будет слушать, и это делало его работу осмысленной. Был поздний вечер. Он как раз накладывал финальные штрихи, когда за стеной раздался грохот. Не просто шум — а настоящий грохот, словно что-то тяжёлое упало или швырнули об стену. Музыка в наушниках заглушила первый звук, но второй — звон разбитого стекла — он услышал отчётливо. Юнги сорвал наушники и вскочил. Из-за стены доносились голоса. Один — высокий, испуганный, женский. Второй — мужской, грубый, переходящий в крик. Он вылетел в коридор. Дверь студии Одри была приоткрыта, и из щели пробивался свет. Крики стали громче. — Ты не имеешь права! — голос Одри срывался, но в нём звенела сталь. — Убирайся! Я вызову полицию! — Да вызывай! — рявкнул мужской голос. — Мне плевать! Ты моя, слышишь? Ты не можешь просто так взять и сбежать в другую страну. Я везде тебя найду. Ты думаешь, этот твой новый хахаль тебя защитит? Этот молчаливый кореец? Да я его в порошок сотру! Юнги толкнул дверь и вошёл. Картина, открывшаяся перед ним, заставила кровь закипеть. Тот самый парень — бывший Одри — стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. На полу валялся опрокинутый мольберт, рядом — осколки стеклянной миски, той самой, с сушёными лепестками. Холст, над которым Одри работала все эти дни, был сорван с подрамника и валялся у стены. А сама Одри стояла, вжавшись в угол между шкафом и стеной. В одной руке она сжимала кисть — длинную, с острым концом, словно собиралась защищаться. Глаза её были полны слёз, лицо бледное, но подбородок по-прежнему вздёрнут. Парень не заметил Юнги — он продолжал наступать на Одри. — Ты моя, — повторял он, как заведённый. — Я заботился о тебе, я оплачивал твою галерею, я всё для тебя делал, а ты сбежала. Сбежала, как последняя... — Закрой рот, — раздался голос от двери. Парень резко обернулся. Юнги стоял на пороге. Он не кричал, не размахивал руками. Он просто стоял — спокойный, бледный, с совершенно ледяным выражением лица. И именно это спокойствие было страшнее любого крика. — А, это ты, — парень оскалился. — Тот самый сосед. Пришёл спасать свою подружку? Зря. Это наши личные дела. Иди отсюда, пока цел. — Здесь нет никаких «ваших личных дел», — произнёс Юнги, делая шаг вперёд. — Ты находишься в частном помещении. Ты проник сюда незаконно. Ты угрожаешь арендатору. Ты повредил чужое имущество. Прямо сейчас охрана поднимается сюда, и через три минуты здесь будет полиция. У тебя есть выбор: уйти самому или уехать в наручниках. — Ты блефуешь. Юнги достал телефон и показал экран. На нём был набранный номер экстренной службы — оставалось только нажать кнопку вызова. — Проверь. Парень колебался. Он переводил взгляд с Юнги на Одри, с Одри на разбитое стекло под ногами. Его лицо исказилось смесью злости и неуверенности. Наконец он сплюнул на пол — в третий раз за всё время их знакомства — и шагнул к выходу. — Она того не стоит, — бросил он, проходя мимо Юнги. — Поверь моему опыту. Сумасшедшая художница. Ты ещё намучаешься. — Уходи, — ровно ответил Юнги. Парень вышел. Его шаги затихли в коридоре. Юнги подождал, пока хлопнет дверь на лестницу, и только потом повернулся к Одри. Она стояла всё в том же углу, зажав рот ладонью. Плечи её дрожали. Когда их глаза встретились, она попыталась что-то сказать, но губы не слушались. Из горла вырвался только сдавленный всхлип. Юнги не думал. Он просто подошёл — медленно, чтобы не напугать, — и обнял её. Одной рукой за плечи, другой — за талию, прижимая к себе. Она замерла на мгновение, напряжённая, как струна, а потом словно сломалась — уткнулась лицом ему в плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, а пальцы судорожно сжимали его толстовку. Он стоял неподвижно. Он не умел утешать словами — все фразы, которые приходили в голову, казались пустыми и банальными. Поэтому он просто держал её. Одной ладонью гладил по спине — осторожно, почти невесомо. Второй придерживал за затылок, позволяя ей спрятаться, исчезнуть от всего мира в этом неуклюжем, но искреннем объятии. — Всё, — произнёс он наконец, когда её плач начал стихать. — Он ушёл. Он больше не вернётся. — Откуда ты знаешь? — её голос звучал глухо, уткнувшись в его плечо. — Я сделаю так, чтобы не вернулся. Охрана получила его данные. Если он появится в здании ещё раз, его задержат. Я поговорю с менеджером, чтобы усилили контроль на входе. И ещё... — он помедлил. — Если хочешь, я могу провожать тебя домой после работы. Чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Одри подняла голову. Её глаза были красными от слёз, ресницы слиплись, но она всё равно улыбалась — слабой, дрожащей улыбкой. — Ты правда это сделаешь? — Да. — Почему? Мы ведь даже не друзья. Ну, то есть друзья, но... ты понимаешь. Ты мне ничем не обязан. Юнги помолчал. Он не знал, как облечь в слова то, что чувствовал. Это было слишком новым, слишком незнакомым. Он не был готов произнести это вслух — во всяком случае, не сейчас, не здесь, посреди разгромленной студии, пропитанной запахом её слёз и его ярости. — Просто позволь мне это делать, — сказал он наконец. — Ладно? Она посмотрела на него долгим взглядом и кивнула. — Ладно. Следующие несколько дней прошли под знаком восстановления. Юнги помог Одри убрать осколки и починить мольберт. Испорченный холст она выбросила и начала новый — на этот раз что-то светлое, с голубым небом и цветущими ветками. Он заказывал им ужин, и они ели вместе в его студии — на диване, с которого он предусмотрительно убрал все бумаги. Она всё ещё была тише обычного, но её смех возвращался — постепенно, маленькими шажками. Однажды вечером, спустя примерно неделю после инцидента, в дверь его студии снова постучали. На этот раз стук был робким, почти неслышным. Юнги открыл. Одри стояла на пороге. В руках у неё была маленькая деревянная коробочка и две ароматические палочки. Одета она была в мягкий свитер, который был ей явно велик, и тёплые носки. Волосы собраны в небрежный пучок. Выглядела она усталой, но в глазах горел тихий огонёк. — Я подумала... — начала она, переминаясь с ноги на ногу. — Можно я поработаю у тебя? Ну, не поработаю — посижу. Мне одной сегодня как-то... не по себе. Я не буду мешать. Просто посижу на диване. Можно? Юнги отступил в сторону, пропуская её. — Заходи. Она прошла в студию и направилась к дивану. Но вместо того, чтобы сесть, как обычно, скрестив ноги, она поставила коробочку на столик и зажгла ароматическую палочку. Воздух наполнился запахом сандалового дерева и чего-то сладкого, цветочного. — Это для атмосферы, — пояснила она. — Помогает расслабиться. Юнги вернулся к пульту. Он собирался продолжить работу, но что-то его остановило. Он смотрел на Одри, которая сидела на диване, обхватив колени руками, и задумчиво глядела на тлеющий огонёк палочки. В тусклом свете ламп, под сандаловый аромат и тихое гудение аппаратуры она казалась существом из его собственных песен — эфемерным, немного нереальным, но удивительно тёплым. Он не сел за пульт. Вместо этого он подошёл к дивану и опустился рядом с ней — не на край, как раньше, а совсем близко. Она повернула голову, и в её глазах мелькнуло удивление, но она ничего не сказала. Несколько минут они сидели в тишине. Потом Одри тихо вздохнула и, словно приняв какое-то решение, подалась в сторону. Её голова легла ему на плечо — легко, почти невесомо. Юнги замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. — Можно? — прошептала она. — Да, — ответил он так же тихо. Она прикрыла глаза. Её волосы пахли краской и теми самыми сушёными лепестками из разбитой миски. Юнги чувствовал тепло её тела, слышал её ровное дыхание. Мир за стенами студии перестал существовать. — Знаешь, — заговорил он, и голос прозвучал хрипло, — когда ты появилась, я думал, что ты странная. Слишком громкая. Слишком... другая. — Это звучит как начало оскорбления, — пробормотала она, не открывая глаз. — Это не оскорбление, — он сглотнул. — Просто я никогда не встречал таких, как ты. Ты не вписываешься ни в какие рамки. Ты нарушаешь все правила — мои правила, — и тебе всё равно. Ты как пришелец, который случайно залетел в мой мир и решил, что может здесь жить. — И тебя это бесит? — она чуть улыбнулась. — Сначала — да. А потом... — он запнулся. Слова, которые он так долго держал в себе, вдруг показались слишком тяжёлыми, чтобы произнести их вслух. Но она ждала. И он сказал: — А потом я понял, что ты — моя муза. Он произнёс это на корейском. «Нон нэ муза я». Сорвалось с языка прежде, чем он успел подумать. Одри подняла голову и посмотрела на него. Её брови сдвинулись в недоумении. — Что? Что ты сказал? Юнги посмотрел ей в глаза и повторил — на этот раз по-английски: — You're my muse. Она замерла. На её лице сменяли друг друга эмоции — удивление, недоверие, что-то тёплое и светлое, от чего её глаза вдруг заблестели. Она открыла рот, но не произнесла ни звука. А Юнги, повинуясь порыву, который был сильнее всех его сдержанных инстинктов, наклонился и поцеловал её в лоб. Просто прикоснулся губами к тёплой коже — нежно, бережно, словно она была самой хрупкой вещью в его студии. Когда он отстранился, Одри всё ещё смотрела на него. В её глазах стояли слёзы — но на этот раз не от страха, не от обиды. От счастья. Она улыбнулась. И вдруг, подавшись вперёд, поцеловала его в губы. Это был лёгкий, почти детский поцелуй — но в нём было всё, что она хотела сказать. Вся благодарность, всё восхищение, вся нежность, которую она копила все эти дни. Её губы были мягкими, тёплыми и чуть солоноватыми от слёз. — Я люблю тебя, — прошептала она, отстранившись. — Я, кажется, давно тебя люблю. С того самого дня, когда ты дал мне скотч. Или когда выгнал моего бывшего. Или когда впервые включил свою музыку. Я не знаю. Но люблю. Юнги не успел ответить. Она вдруг вскочила с дивана и, не сказав больше ни слова, выбежала из студии. Дверь за ней захлопнулась. Он остался один. В воздухе всё ещё витал сандаловый аромат. На плече ещё чувствовалось тепло её головы. На губах — вкус её поцелуя. Он сидел неподвижно, пытаясь осознать произошедшее, и в голове билась только одна мысль: она сказала «люблю». Она сказала это первая. Прошло две минуты. Может, три. Дверь снова распахнулась. На пороге стояла Одри — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с холстом в руках. Она перевернула его лицевой стороной к Юнги. Это был портрет. Его портрет. Маслом, в тёмных тонах, но с тёплыми золотистыми бликами — как свет в его студии. Он сидел за пультом в наушниках, сосредоточенный и чуть хмурый, и всё же — живой, настоящий. Она поймала его суть. Его музыку. Его тишину. — Кто ещё чья муза? — выдохнула она, всё ещё тяжело дыша после бега. Юнги посмотрел на портрет, потом на неё — растрёпанную, сияющую, невероятную, — и почувствовал, как внутри поднимается смех. Лёгкий, свободный, почти забытый. Он смеялся, и она смеялась вместе с ним, и этот смех заполнял студию, отражался от стен, пропитывал каждый угол. А потом он встал, подошёл к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал — на этот раз сам. Долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. — Моя муза, — прошептал он, когда они наконец оторвались друг от друга. — Твоя, — согласилась она. — А ты — моя. Иногда-гений. Всегда-любовь. И тишина в студии «Genius Lab» больше никогда не была пустой.