Кино во все времена

В утро перед очередной репетицией Аллен Карузе проснулся привычно рано, около пяти часов. За окном было еще совсем темно, и он потянулся, привыкая к мысли, что вот он, новый день, от которого теперь никуда не денешься. С трудом Аллен отлепил голову от подушки и приподнялся, посмотрев на спящего рядом с ним Морица Алькофорадо. Мориц был техническим офицером в одной из самых влиятельных компаний столетия — МакГи Сайбер. Неудивительно, что окна их спальни выходили прямо на берлинскую телебашню и простирались от пола до потолка. Аллен спустил ноги с кровати и задержал взгляд на ночных огоньках города. Автомобили ездили по центральным улицам редко, с такой высоты казалось совершенно бесшумно. Аллен поболтал ногами, затем вытянул их и бросил короткий взгляд — бледные, тонкие, с фактурными мышцами. Снова закинул на кровать, после чего придвинулся к Морицу. Тот лежал, едва накрывшись тонким одеялом, на прикроватном столике — стакан неправильной формы, часы, стоимостью с три театра музыкальной драмы, очки Морица — в толстой роговой оправе, аккуратно сложенные. Еще пару минут Краузе смотрел на то, как мирно посапывал Мориц, и ему даже захотелось на секунду, чтобы тот открыл глаза, проснулся, спросил, почему Аллен проснулся так рано, не хочет ли он позавтракать. Но Мориц, конечно, спал после долгого дня. Аллен снова потянулся, на этот раз дольше, и под конец снова вытянул ноги на всю длину. Пора было вставать. Он быстро принял душ, помыл голову, после чего прошёл в свою комнату — отдельное рабочее помещение, с огромной гардеробной, широким столом, на котором всегда удачно стояли лампы нужного оттенка, чтобы под ними кожа Аллена не выглядела слишком бледной или слишком пятнистой. Приземлившись перед столом в тонком шёлковом халатике, Аллен поставил отработанным движением телефон на всегда стоящий в одном положении штатив. — Всем привет, сегодня я расскажу, как я готовлюсь к очередному репетиционному дню. Для моих подписчиков не секрет, что я участвую в постановке "Елизаветы" Музыкального Театра Драмы в Берлине. К сожалению, я еще не видел своего костюма, но сегодня мне обещали первые съёмки, поэтому мне стоит хорошенько подготовиться. Раз мне будут наносить грим, то я воздержусь от полноценного макияжа... — голос Аллена, мягкий, хриплый, с чуть растянутыми гласными, звучал в утренней комнате, растворяясь в ее самых отдаленных углах. Где-то в середине видео, когда он уже побрился, нанес три разных средства для кожи и легкий тон, чтобы закрыть проблемы с пигментацией, он почувствовал лёгкую головную боль — в итоге пришлось убрать несколько секунд из ролика. После того, как он сохранил его, чтобы вечером как следует отредактировать и подготовить к публикации, пришлось выпить таблетку парацетамола. Обычно Аллену удавалось сделать все правильно — отлично отработать хореографию, хорошо выглядеть, получить пару сотен лайков всего за час. В этот раз все пошло как-то неправильно. Стоило ему снять телефон со штатива, как пришло оповещение от инстаграма. Новый комментарий. Обычно с утра он получал только маленькие сердечки, смайлики, иногда что-то про то, что Морицу повезло иметь рядом с собой такую красоту или вопросы про средства для волос — длинных, мягких, осветленных в платиновый. Аллен открыл оповещение привычным свайпом. Пустая аватарка, никнейм — ларс11228 — уже не предвещал ничего хорошего. И все-таки Аллен, медленно моргнув, как он делал по привычке даже если на нем не было ни макияжа, ни накладных ресниц, прочел сообщение. Идеально выверенная улыбка резко дернулась. Он почувствовал, как все внутри холодеет. «Из кордебалета выперли, теперь через постель роль императрицы. Когда МакГи успели купить музыкальный театр?» Аллен принялся сверлить злобные чёрные буковки взглядом. Попытался вернуть улыбку на место. Конечно, никто его не «выпер» из балета. Все было гораздо сложнее. Он мог бы даже сказать, что сам ушел, но это было бы полуправдой. Аллен с двенадцати лет жил исключительно станком, балетом, растяжками и репетициями. Небольшой шорох — кажется, со стороны спальни. Аллен погасил экран телефона и отложил его в сторону. Кажется, день начинался своим обычным ритмом. Мориц проснётся. Пока Аллен будет разминаться, начнет делать себе яичницу, а Аллену разогревать овощи. Потом Аллен сделает себе матча латте и поедет на репетицию. Никакие гадкие комментарии не должны были им навредить. Мориц появился в дверях через несколько мгновений — в одном исподнем, если можно так выразиться и, конечно же, в очках — куда уж ТЕО и без очков. Проведя ладонью по лицу, он попытался сфокусироваться на Аллене, который сидел на маленьком крутящемся креслице и смотрел на пустой штатив так, словно тот готовился к укусу. Краузе крутанулся и оказался лицом к лицу с Морицем. — Ты уже встал? — спросил он, хотя, очевидно, вопрос был несколько лишним. — Утра, — протянул Мориц, сладко позевывая, — Давно тут сидишь? — Нет, всего один маленький рилс записываю, — промурлыкал Аллен, заодно скрестив ноги едва ли не дважды в ряд. — Я поставлю что-нибудь на завтрак? И, эм, овсяное молоко стоит разогреть? Аллен слегка наклонил голову вбок, отчего волосы с тихим шуршанием проскользнули по ткани халатика. — Да, можешь разогреть. И, наверное, я буду малиновый щербет, должен стоять в морозилке. — И всего-то? — удивлённо переспросил Мориц. — У тебя же сегодня длинная репетиция, разве нет? — Да, есть такое. Поэтому я и не хочу чувствовать, знаешь, тяжесть. — Понял тебя, — отозвался Мориц. —Тогда пойду поставлю. И... Он посмотрел на пустой штатив, затем на положенный экраном вниз телефон, после — на напряженные уголки губ Юлиана. — ...Все в порядке? — Да, конечно. Аллен мягко улыбнулся — отработанным, точным жестом, который он так часто использовал в видео. — Áле, — чуть более твёрдым голосом протянул, нараспев, совсем не в немецкой манере Мориц. — Тебе не нужно ничего скрывать от меня, ты же знаешь. Он подошёл чуть ближе, но, заметив, что Аллен тут же взял телефон со стола и убрал к себе на колено, остановился. — Ладно. Просто если это какая-нибудь гадость в интернете — ты же знаешь, это ничего не значит. Там полно мудаков и дебилов, верно же? Аллен задержал взгляд светлых, почти прозрачных глаз, так хорошо подходивших под обесцвеченные ресницы, на Морице. Он хотел было сказать, что если кто-то здесь и дебил, то это он, а не анонимусы, что они вполне имеют право смеяться и его образ жизни действительно вызывает ряд вопросов. Но... но говорить всё это в утро перед репетицией и с головной болью ему совершенно не хотелось. — Ты пил таблетки? Аллен бросил взгляд на пустую облатку от парацетамола и пустой стакан на расстоянии вытянутой руки от себя. Затем — снова посмотрел на Морица. — Да. Немного давит в виски. Скоро пройдёт. От волнения, наверное. Мориц подошел совсем вплотную к Аллену и опустил одну руку ему на тонкое, но крепкое плечо, которое наполовину выглядывало из-под тонкой ткани, открывая миру свой неровный тон, как если бы солнце запуталось, пробегая по его телу. — Постарайся сегодня не напрягаться, хорошо? Аллен кивнул, впрочем, не будучи уверенным, что действительно сдержит обещание. Он отвел взгляд в сторону, бросил его на их отражение в большом настольном зеркале, равномерно подсвеченном, чтобы было удобнее наносить макияж – он, Аллен Краузе, с привычной улыбкой, ровным тоном на лице и чуть оттененными скулами, а рядом, положив ладонь ему на плечо – Мориц, смуглый, в очках, со спутанными темными волосами. От того, как это выглядело, Аллену стало почти умиротворенно приятно и он, взяв кисть Морица своими тонкими пальцами, оторвал ее от своего плеча и поднес к лицу, после чего мягко коснулся губами тыльной стороны. — Я тоже тебя люблю, — низким, ровным голосом, произнес Алькофорадо. – Пойду, поставлю тебе молоко. Однако, перед тем как отойти в сторону открытой кухни, объединенной с гостиной, Мориц коротко поцеловал Аллена в висок – совсем быстро, но так, чтобы тот понял, что, если захочет что-то сказать или поделиться неприятностью, Мориц всегда здесь, рядом – конечно, кроме моментов, когда он в офисе. Мориц высвободил руку из пальцев Аллена, после чего отправился все-таки заниматься завтраком. Когда он отошел, Аллен посмотрел на телефон снова – тот спокойно лежал, не сдвинувшись ни на миллиметр. Аллен взял его, после чего снова посмотрел на комментарий. Тот не исчез, слова не стали мягче. Пришлось удалить и заблокировать пользователя. Когда они вышли из подъезда здания, Мориц махнул рукой охраннику, который привычно поздоровался с ними – в этот раз смена была у молодого, совсем тоненького парня с огненно-рыжими волосами – тот постоянно забывал фамилию Аллена, но при этом очень старался быть дружелюбным, мог спросить, как дела, или предложить вынести мусор. После широкого мраморного холла они оказались на улице, недалеко от самого сердца Берлина, но в чуточку более зеленой его части – окна выходили на подобие парка, за которым можно было разглядеть высокие бизнес-центры. Машина Морица обитала обычно в гигантском подземном паркинге, но вчера он предпочел оставить ее перед домом – хотя уже и не помнил почему. Мориц всегда старался подвозить Аллена на репетиции – благо, они начинались сравнительно рано утром. А вот обратно Аллен часто возвращался один, порой даже на метро, что вызывало у Морица порой приподнимание волос на голове – все-таки у Аллена внешность была достаточно вызывающей и для часу ночи в берлинском метро не самой подходящей. Аллен репетировал в этот день сначала с Иштваном, потом под запись с Иштваном, затем один и после – один под запись. Молодая Елизавета в фантазиях Кресса получалась довольно любопытной. Для записи были подготовлены три костюма в ателье «Черный Бархат». Первый — почти невинный, светлый, с высокой талией, из абсолютно прозрачной ткани и с крошечными перламутровыми пуговицами на груди, которые при любом неловком движении грозили разлететься по полу. Тонкие ленточки вместо нормальной вышивки украшали подол и периодически свисали к полу. Второй — более придворный, тяжелее, с узким корсажем, жесткими вставками по бокам и длинной юбкой чуть ли не из упаковочной бумаги – покрытой репродукцией «Завтрака на Траве» за авторством Мане. Юбка рисковала порваться от любого резкого движения, а лиф был настолько нелепого фасона, что однозначно подчеркивал слишком широкие плечи у мужчины-артиста. Третий был попыткой сделать аллюзию на образ, который Кресс попутно потерял в курилке – много кружева, мало крепления, в итоге превращался в занавеску, намотанную на торс танцора, а ноги должны были быть облачены в тонкие ситцевые чулки на очень уж вызывающих подтяжках. На Аллене первый костюм смотрелся любопытно. Тонкая шелковая органза была полностью прозрачной, и только тонкие линии швов и пуговиц составляли некое подобие цензуры. Его руки, тонкие, сотканные из одних мышц, облачены в рукава-фонарики. Воротник был высоким, стоящим, словно украшенный. Платиновые волосы были забраны в высокий узел, простенький, символизирующий только проснувшуюся персону – пара прядей выбилась и спадала на широкие плечи. Хореография для первых номеров была явно не без мягкого плагиата балета «Майерлинг» или чего еще в таком духе. Впрочем, Краузе это даже нравилось – вряд ли он бы дополз до классического балета в ближайшие годы – как бы злы ни были слова в комментариях, а доля шутки в шутке имелась. Из кордебалета Аллен никак не мог пробиться в основные партии – как бы ни работал, ни старался. Он стирал ноги в кровь, занимался часами, почти не приходил домой – даже на стажировке – но результат оставался стабильным. Он был одним из лучших, но никак не мог получить даже ансамбль. Теперь здесь, для телевидения, он должен был сделать то, что никак не мог в балете – станцевать главную роль, желательно без единого изъяна. Парные номера с Иштваном шли хорошо. Аллен вставал на кончики пуантов, привычно перемещался на них, затем охватывал ногой Иштвана и, получая достаточную поддержку, позволял себе закинуть вторую ногу на плечо Иштвану и после описывать полукруг. Им не пришлось долго делать пробы – со второго дубля Ада и Кресс оказались достаточно довольными, чтобы попросить оператора включить камеру. Снимали на три одновременно – две цифровые, одну пленочную, 32-милимметровую. Одна из камер снимала лица героев, вторая – по традиции – была зафиксирована в одном положении. Оператор пленочной получал относительную свободу. Больше того, под камеры было сделано не меньше пяти прогонов – чтобы отснять достаточно материала. После пятого, завершающего, под последние ноты фортепиано (было решено делать съемки именно с таким аккомпанементом – а потом уже записать оркестр и наложить, из экономии) Аллен, сильно выгнувшись, согласно размеченной хореографии, приземлился, после чего сложился, как книжка. Иштван, напротив, стал отходить в другой конец зала. К слову, о зале… Запись велась не в большом тренировочном, а в другом, этажом ниже, где на стены были натянуты холсты с задниками, а повсюду были расставлены необходимые декорации – дешевые стулья, выкрашенные золотым акрилом, гобеленовые подушки из комиссионного магазина, тяжелые занавески, с которых не до конца счистили пыль. — Отлично сработано, спасибо ребята, — похлопал Кресс, — Немного не хватило пластики на двенадцатом такте, но ее достаточно на других дублях. Перерыв двадцать минут и переходим к сольной Елизавете. Аллен, готов? Краузе, выпрямившийся и водящий мысками по полу в попытке не дать мышцам слишком легко отойти от нагрузки, поднял взгляд на режиссера. — Да, готов после перерыва, — сказал он, хотя не был уверен, что действительно готов – на завтрак он съел только щербет и матча-латте – и теперь в ушах раздавался тихий звон, совсем слабый, но несколько раздражающий. Громко выдохнув, он принялся снимать с себя сложный костюм так, чтобы не оторвать ни одной пуговицы. В перерыв он не пошел есть – перед репетицией это казалось полным безумством, не с его партией, не с его хореографией. Он отошел в сторону, оставшись без футболки, но в коротких шортах и высоких черных носках, и сел у стены. В студии, в отличие от репетиционного зала, не было никого, кроме непосредственно артистов и персонала. Аллен почувствовал устойчивое желание выпить чего-нибудь сладкого, молочного и с травяным привкусом, но, понимая всю нелепость своих мыслей, привычно распаковал бутылку с термальной водой. На вкус она была чуть солоноватой, немного кислой, и это ему даже нравилось. Головная боль, пронзившая его голову утром, снова кольнула – теперь уже назойливее. Чуть поморщив нос, он полез за упаковкой обезболивающих – предстояло продержаться всего половину дня. — Все в порядке? — спросил подошедший Иштван – в серой футболке, с большим махровым полотенцем на шее. Он выглядел уставшим, но уставшим неким профессиональным, довольным образом – с нотой удовлетворения в выражении, с чуть приподнятыми бровями. — Да. Голова чуть шалит, — ответил Аллен. Затем, заметив, что Иштван не очень похож на того, кто собирается обратно в отель, снова заговорил. — У тебя сегодня снова репетиции с Юлианом? Все еще без камер? Балог усмехнулся в ответ – своей открытой, светлой улыбкой. — Да. С Юлианом… Немного сложно работать. — Тогда почему не попросишь замену? В помещении возник момент тишины – Аллен, с прозрачными ресницами и светлыми глазами, проводящий тонкими пальцами по обнаженным плечам, смотрел прямо на Иштвана – в его темные глаза, где радужки почти сливались со зрачками. — Замену? Эмиля? — Или с ним тоже не получается? — Да нет. С ним все в порядке. Но я слышал, что у него голос хуже. — Для съемки же голос не главное, — Аллен принялся массировать запястья. — У Юлиана не только голос, — возразил Иштван, — Он уже играл в мюзиклах. — Да, и в каких же? Не помню его на афише «Чикаго» в прошлом сезоне. Иштван на секунду задержал дыхание и взялся пальцами за переносицу. Он делал вид, что ему что-то в нос попало, но на самом деле искренне пытался не улыбнуться. — В «Волосах», кажется. Театр-кабаре «Мон Блан». Лицо Аллена, казалось, сейчас было где-то между вежливым любопытством, рекламой нового тонального крема и холодным желанием раздавить маленькое насекомое – возможно, пушистую гусеницу, заползшую ему за шиворот. — Безусловно. Это все объясняет. — М, Аллен… — Театр-кабаре «Мон Блан». Что-то знакомое. Дай вспомню, прошлый год, кажется, постановка «Мулен Руж», у них тогда занавес застрял на середине и им пришлось возвращать все билеты. Это было во всех газетах. Вот это действительно медийный уровень. Иштван облизал губы и невольно улыбнулся в ответ, но быстро погасил улыбку. — Перестань. Он не так уж и плох. Немножко деревянный, но бедра у него, что надо. — Совершенно не для танцев, — хмыкнул Аллен, отворачиваясь в сторону. — Да и ты же слышал про его отца. Он, вроде, постоянно какую-то полную хрень задвигает в бундестаге. Как будто все его проблемы от мигрантов и недостаточных налогов. Хотя… Стой, ты же не местный. Вряд ли ты слышал про Фон Райхена. — Про его отца успел услышать даже я, — сказал Иштван после короткой паузы. — У нас в отеле, если включить телевизор, он оттуда просто не вылезает. С утра, кажется, рассказывал про компанию, в которой у него какие-то акции. Не знал, что Фон Райхены связаны с МакГи. Половина компьютеров в Австрии только на их обеспечении и работает. — Да. Главный конкурент OpenAI, только от Евросоюза. Почему мы вообще обсуждаем компьютерные компании? — спросил Аллен, поднимаясь на ноги. — Может, потому что ты начал про Юлиана? — О, нет. Я не начал. Я никогда не осуждаю выбор артистов Вальтером Крессом. Ты же знаешь, что он еще ни разу не ошибся ни в одной своей постановке. Не ошибается и сейчас. Иштван посмотрел на Аллена, как если бы тот шутил – но лицо Краузе было абсолютно спокойным, даже холодным. Балог выдохнул. — Я рад, что ты ценишь мнение режиссера. И… У тебя сейчас соло? Прогоны, потом запись? — Очень внимательное наблюдение, — пробормотал Аллен. — Да, у меня сейчас прогоны. Как видишь, готовлюсь. Удачи с Юлианом. Аллен улыбнулся – но это была неискренняя улыбка, а сделанная, как для камеры, как для рекламы – мягкая, красивая, но без единой настоящей эмоции Краузе. — Удачи, Аллен. Ты отлично танцуешь. Лучше всех в этом составе, — отметил Иштван, кажется, даже хотел похлопать Краузе по плечу – но оно было слишком вызывающе обнаженным, и он просто махнул рукой. Следующая серия репетиций шла долго, утомительно, но качественно. — Аллен! Ты должен сейчас сесть на воображаемый стул, — крикнула Ада, — И перекинуть ногу на ногу. Потом как будто бы откинуться на спинку... — Разве он удержит баланс? — перебил Хоппе. — Куда же он денется. Невидимый стул, потом встать, облокотиться на невидимый стол, почти всем весом… — Да? На невидимый стол – всем весом? —Ты же из балета, вы и не такое умеете. — Без поддержки? — Я же сказал, без, — кашлянул Кресс. Аллен кивнул. Первые несколько раз у него не получалось – то недостаточно переноса веса, то воображаемый стол оказывался под углом. Каждую попытку Кресс останавливал, иногда – Ада своим громким голосом. Дыхание Аллену приводилось снова и снова приводить в порядок, лишь бы вернуться в движение. После восьмого раза ему удалось забраться на невидимую опору идеально, оставшись стоять на одном кончике пуанта. Когда номер закончился, Кресс выглядел в кое-то веке довольным. — Отлично, Краузе! Теперь будем записывать. Аллен еле слышно зашипел, словно бы выпуская воздух из легких. Еще несколько дублей ждало его. Теперь, уже зная, что он должен делать, Аллен выполнял движения четко, методично, безошибочно ровно и в ритм. Запись делали во втором костюме – бумажная юбка красиво заминалась от каждого движения, и на следующих дублях образовывались новые складки. Движение ногой, плавное, очень высоко, так, что зритель мог увидеть все не слишком продуманное нижнее белье под платьем, затем еще одно – и Аллен опустил руку так низко, что почти коснулся пола – но остановился в миллиметре от него. Медленные и плавные движения сменялись резкими и точными, порой приходилось сильно менять темп и динамику, но и Кресс и Яндт оставались довольными, как никогда. Между вторым и третьим дублем ему полностью поменяли грим, от почти нюдового до театрального. Перед четвертым в ушах снова раздался этот надоедливый писк – но теперь у Аллена не было возможности переждать его. — Краузе, не тормози. Еще два дубля и свободен, — гаркнула Ада, притопнув каблуком. Решив не дожидаться, пока звон пройдет, Аллен снова вышел под камеры. Оператор пленочной отошел в сторону, чтобы снять общий план – сзади бледно мерцали звезды из фольги. Пианист начал играть, и все стало повторяться снова и снова. Но в этот раз, когда Краузе должен был замереть в миллиметре от пола, почти касаясь его пальцами, утренняя, навязчивая головная боль вернулась – он зажмурился, попытался выпрямиться в ритм, но головная боль не хотела проходить. Резко распахнул глаза. Поворот, поднять одну ногу, наклон. В памяти снова всплыл утренний комментарий – кто же это был? Создать отдельный фейк только, чтобы написать ему гадость? Неужели он настолько известная личность в сети? В момент, когда Аллен попытался припомнить подобные сообщения прежде, левая нога ушла чуть сильнее, чем следует, вперед. Он попытался выровняться, но в глазах на мгновение потемнело до проявления белого шума, мерцающего и активно мешающего. Он не успел перехватить дыхание, как почувствовал, что нога уходит вперед слишком далеко, слишком… Больно. Больно. Больно. Аллен Краузе не закричал, когда упал – нет. Он слишком привык к нагрузке и различного рода мелким травмам, чтобы закричать от такого. Но что-то под коленом явно вошло не в правильное положение - и боль стала буквально разрывать ногу на две части. Дыхание сбилось. Аллен не мог толком пошевелиться. Пианист сыграл еще пару тактов, прежде чем съехать рукой по клавишам и резко оборвать любые звуки. — Стоп, всем прекратить съемку! — скомандовал Кресс, поднимаясь с места и отрывая взгляд от монитора. Ада и Хоппе устремились к Аллену – оба быстро, но Хоппе оказался ловчее, и в миг опустился на корточки рядом с Краузе. — Аллен? Ты слышишь меня? — Слышу, куда же я денусь, — произнес Краузе, но тут же снова зажмурился – боль под коленом пронизывала всю ногу и отдавала в виски. — Где больно? — спросила Яндт, хотя по ее пристальному взгляду, устремленному вниз, туда, где колено Аллена уродливо выпихнулось из-под Юбки, было ясно, что она уже примерно понимает направление. — К-колено. Снизу, — Аллен попытался подтянуть ногу, но вышло неловко, она как будто только сильнее вывернулась не в том направлении. Он попытался отвернуться. Острые плечи лифа мешались, не давая как следует выпрямить верхнюю половину тела. Юбка жалко шуршала оберточной бумагой, подчиняясь медленному сползанию ноги на пол. Часть ранее замявшихся складок злобно хрустнули. — Вызовите скорую, — скомандовал Кресс ассистентам, — Не стойте, как вкопанные. Аллен попытался расслабиться, выровнять дыхание, но тревога не хотела его покидать. Часть ассистентов высыпала наружу – видно, поискать врача до приезда скорой или узнать, кто может помочь пока что. Разумеется, не прошло и десяти минут, как к комнате стали стекаться толпы зевак. Для пятого дня записей, когда была отснята примерно половина материала с молодой Елизаветой, взрослой, Францом-Иосифом и часть сцен со Смертью, народу было сравнительно немного – части актеров разрешили после утренних репетиций уехать на обед, кому-то – особенно степенным Францу-Иосифу и Елизавете-старшей – позволили поехать домой. И все же от взгляда Аллена не ускользнуло, что в дверях, среди прочего, стоял и Фон Райхен – в своем нелепо-розовом костюме Рудольфа, с этим вечно растерянным выражением лица, чуть выше половины состава и заодно шире, чем Аллен считал, что можно позволить себе для артиста музыкального театра. От него быстро откололся Балог, протиснувшись между людей, и подошел ближе. — Скорую уже вызвали, — сказал он спокойным, ровным тоном, — Оператор сказал, что тебе лучше не двигаться до их приезда. — Да, как-то догадываюсь, — голос Аллена был не такой бархатисто-мягкий, как обычно – скорее, напротив, он стал шероховатым, под стать бумажному «Завтраку на Траве». — Давай, я подложу что-нибудь. Аллен приоткрыл рот, но не решился придумывать колкого ответа, пока Иштван отошел, быстро обыскал помещение взглядом, обнаружил гобеленовую подушку с несимпатичного вида котятами, после чего попытался чуть приподнять больную, стремительно опухающую ногу Аллена, чтобы не дать ей ни проваливаться еще ниже, ни дёргаться вверх. Краузе пытался задавить шипение, но оно само невольно срывалось с его губ. Театральный грим, ярко выделявший его глаза, обычно куда менее заметные, губы и добавлявший резкий румянец юной императрице, казался совершенно ни к месту, но никто не решался подходить, чтобы его убрать. — Может, костюм снять? — аккуратно спросила одна из работниц театра, кажется, как раз отдела костюмеров – скорее всего, именно ее руками пришивались отпадающие бантики и ленточки на всевозможные одежды артистов. По собравшимся пошел шепот. Кто-то пытался понять, работает ли еще камера. Аллен чуть стиснул зубы. — Позвонить кому-нибудь? — спросил Иштван, все еще стоя около Аллена. Хоппе к этому времени уже успел отойти, чтобы начать командовать – включить верхний свет, отключить дополнительную иллюминацию, все репетиции на сегодня окончены. — Все? — послышался голос фон Райхена – вот уж чего Краузе сейчас не готов был воспринимать. Он чуть закатил глаза. — Аллен? Ты меня слушаешь? Мне набрать кому-то? — спросил Балог снова. — Да… У Кресса должен быть номер. Мориц Алькофорадо, это мой партнер, — Аллен чуть неопределенно повел рукой в воздухе. — Или дайте мне мой телефон, я сам позвоню. — Тебе сейчас лучше не дергаться, — возразил Иштван. — Тогда пусть кто-нибудь наберет. И скажет, что все в порядке, небольшая травма. Ему не обязательно мчаться сюда, — Аллен попытался надеть свою дежурную рилс-улыбку, но получилось малоудачно. — Ему позвонят, — через некоторое время, заполненное переговорами с работниками сцены, отозвался Балог, — И он сам решит, мчаться ему или нет. Аллен поддержал собственную формальную улыбку еще одной и хотел было отвернуться от Иштвана, когда снова наткнулся визуально на фон Райхена, который буквально поедал его своим слишком нелепо-наглым, но в то же время стеснительным взглядом. Заметив, что его видят, он тут же принялся покрываться пятнами красноты по шее. — А он что тут забыл? — тихо пробормотал Краузе, скорее себе, чем Иштвану. — Мы репетировали наверху, — объяснился Балог, — Когда ты… Когда поднялся шум. Я решил спуститься и помочь, как наиболее опытный в таких делах. — А Рудольф-то зачем приперся? — уже не так тихо спросил Аллен, и от его голоса фон Райхен явно было дернулся обратно, но почему-то не решился уйти – тот факт, что из подошедших никто еще не разошелся, заставил его стоять на месте. — Не знаю, — честно развел руками Иштван. — На сегодня все закончили, — замахал руками Кресс, видно, услыхавший их разговор и решивший прогнать особо любопытных зевак. — Всем спасибо! Народ принялся нехотя расползаться. Ада, материализовавшаяся из воздуха прямо за спиной Аллена, заговорила. — Мориц сказал, что будет через пять минут. Думаю, раньше скорой. Боль сильная? — Да и она как будто… Словно тянется от колена и выше. Я не знаю, но похоже на растяжение, да? Ада Яндт недоверчиво посмотрела на неестественно выгнувшуюся ногу Краузе. — Ставлю на вывих, — мрачно сказала она. — Мы отсняли половину материала. Если надо, я могу… — принялся Аллен было пытаться объяснить, что даже с одной ногой он все еще может записываться. Ада хмыкнула. — Нет. Без ноги ты танцевать не будешь. — Но как же отснятый материал? — Аллен почувствовал, что ему уже не так интересен его лиф или юбка, которые тщательно мешали любому движению, сколько то, останется ли он в телеверсии. — Его весь будут делать заново? Даже пленочный? — Мы еще ничего не решали, — строгим тоном ответила Ада. — Но Вы же думали о тако возможности, — дыхание Аллена чуть ускорилось. — Думали ведь? — Краузе! — повысила она голос. — Если ты сейчас же не заткнешься, тебя вперед ногами выносить будут. Аллен не мог найти достаточно остроумного ответа – и в ту минуту это не было нужно. Кто-то, кажется, девушка из кордебалета, оказалась у него за спиной, со стаканом воды, с компрессом, но Яндт указала ей, что сейчас не стоит предпринимать никаких самостоятельных шагов. — Ну воды-то я могу выпить? — интонации Аллена были жесткими, совсем не мурлыкающими и гласные тянуть у него не было никаких моральных сил. — Это точно не повредит? — спросил Кресс. — Куда уж там, — махнула рукой Ада, — Пусть пьет. Когда стакан оказался в его руках, Аллен сделал пару глотков – и невольно поморщился. Он слишком привык к определенным маркам воды, чтобы вот так просто пить обычную, видно, кипяченую водопроводную. Однако, спорить или выяснять у него сейчас не было ни малейшего желания. За еще не до конца рассеявшейся стайкой у двери, где все еще ошивался фон Райхен, через девять минут возник другой силуэт – не такой тонкий, не такой театральный, как большинство. Среди девушек и юношей в разного сорта тренировочной одежде, среди пары человек в нелепых костюмах за авторством «черного Бархата» возник один-единственный силуэт в полном костюме – черный пиджак, белая рубашка, темный галстук с мелким узором из красно-золотых жуков-усачей (и где такие только водятся?), аккуратные брюки и туфли… При этом стандартная недельная небритость и толстые очки. Даже издалека, даже со звоном в ушах, Краузе безошибочно узнал его – Морица. — Пропустите, я его партнер, — сказал он кому-то у входа. — Разве его партнеры не Балог и Шааль? Кажется, Мориц пропустил эту реплику мимо ушей. Или просто понял, что незадачливый танцовщик перепутал профессиональные и личностные отношения. Втиснувшись все же в помещение, Мориц затем перешел на быстрый шаг, почти что рысь, в миг оказавшись рядом с Иштваном, но, конечно, ближе к Аллену. — Ты чего так быстро? — спросил Краузе, пытаясь говорить мягче, спокойнее. — Áле, крошка, ты как? — Все в порядке. Почему ты сорвался с работы? — Мне позвонили, сказали, что ты ждешь скорую и у тебя травму. Что сказали медики? — Эм… Не знаю, — Аллен посмотрел на Иштвана. — Сказали держать ногу в покое и не пытаться самостоятельно перемещать его, — отозвался Балог, смотря на Морица с ноткой удивления. Алькофорадо, теперь уже поставленный перед фактом его существования, повернулся к Иштвану, протянул руку. — Мориц Алькофорадо, я партнер Аллена. Я могу чем-то помочь сейчас? — Иштван Балог, у нас с Алленом парные номера. Он пожал протянутую руку – спокойно, без излишнего сжатия, но и не вяло – и получил такой же ответ. — Сейчас мы можем подождать скорую вместе. Потом парамедики подскажут, что лучше сделать. — Спасибо, — кивнул Мориц, после чего опустился на колени рядом с Алленом и осторожно убрал с лица Краузе одну из особо спутанных прядей, выпавших из высокой прически. — Все будет хорошо, Áле. Я рядом. — Вот же черт, — пробормотал Краузе, — Думаешь, мне не светит доиграть? — Это сейчас не важно, — Мориц продолжил убирать волосы с лица Аллена, хотя в этом уже не было строгой необходимости. — Мне важно, — холодно ответил Аллен. — Нам нужно убедиться, что ты в порядке. Остальное подождет. Как ты? — Чудесно. Ощущаю себя распластанной по стенке летучей мышью. — Как голова, не болела больше сегодня? Краузе чуть помедлил с ответом. Отвернулся на мгновение в сторону. Поджал губы так, что они стали еще тоньше обычного. — Сейчас немного болит. И перед… Перед неудачей тоже. Мориц взял руку Аллена в свою и чуть сжал пальцы. — Все будет хорошо, слышишь? Скорая будет с минуты на минуту. Уверен, все не так плохо, — сказал Мориц, коротко взглянув куда-то вниз – куда Краузе старался не смотреть. — Скорая подъехала, разойдитесь, — скомандовала Ада тем, кто толпился у входа – на секунду в поле зрения Аллена попала нелепая фигура фон Райхена, которая пыталась отойти, никого не сшибив, но получалось у нее плохенько. — Давай, держись. Ты у меня самый сильный, — совсем тихо произнес Алькофорадо, чуть крепче сжимая пальцы любимого. Парамедики были осторожны. Они оценили состояние колена, предположили вывих надколенника и растяжение. Возможно – хондральное повреждение, но без МРТ и рентгена они не могут сказать точно. Краузе все пытался понять, когда ему разрешат съемки, но ответ назревал сам собой – явно не в ближайшие две недели. Значит, съемки с Иштваном ему больше не светили, к тому же, производство в целом должно было быть завершено к концу месяца. Конечно, у Аллена было два дублера, но… Но они оба были не из балета. Они просто не вытянули бы всю задуманную Крессом и Хоппе хореографию. — Мне нужно восстановиться, чтобы не подвести ребят, — болезненно быстро произнес Аллен, когда его уже упаковывали в скорую – вместе с Морицем, которому позволили поехать вместе с ним, хотя официально он и не был родственником. — Прошу тебя, не думай об этом. И да, извините, — обратился Алькофорадо уже к персоналу скорой, — У него головные боли с самого утра. Вы это тоже проверите? Боюсь, он мог получить растяжение из-за помрачения. Аллену было чуть неловко. Несмотря на то, что он сейчас лежал, накрытый частично пальто Морица, в своей толстовке и в целом выглядел сносно, он все еще будто слышал, как парамедики разрезают несчастную бумажную юбку, чтобы осмотреть ногу, игнорируя всяческие протесты Кресса. В итоге костюм, жалко смятый, остался в зале – и Краузе почувствовал себя на мгновение насекомым, сбросившим тонкую оболочку прошлой формы и теперь оказавшееся имаго, но попутно переломавшим себе половину лапок. Сравнение было почти отвратительным. — Головокружение было? — спокойно спросил крепкий парень с короткими светлыми волосами, кажется, один из основных специалистов в бригаде. — Небольшое, — отозвался Аллен, поправляя пальто Морица так, чтобы оно делало картину несколько благовиднее. Он провел рукой по лицу и с неприязнью отметил, что сценический грим все еще на нем. — Тебе помочь? — спросил Мориц, подтянув к себе портфель, — У меня есть влажные салфетки и немного воды, если ты, конечно, хочешь. Взгляд Аллена чуть задержался на лице Морица – красивом, смуглом, чуть встревоженном. — Да, спасибо. Не хочу прибыть в больницу разрисованный, как цирковой артист. Аллен сначала попытался снять грим самостоятельно, но руки слегка дрожали и боль иногда отдавала в колено, отчего Морицу стало тяжело смотреть. — Давай помогу, — предложил он, взяв тремя пальцами одну салфетку. — Я еще в состоянии снять краску, — усмехнулся Краузе. — Не сомневаюсь. Но так будет чуточку быстрее, — заметил Мориц и, к его удивлению, Аллен не решился спорить. Видимо, он был всецело поглощен мыслями о судьбе его роли в постановке. Мориц аккуратно провел под глазом Аллена салфеткой, стараясь аккуратно снимать грим слой за слоем вместо того, чтобы просто размазывать. Уходило далеко не все, и салфетки приходилось сменять очень часто. — Они будут снимать дублера. Упростят хореографию. Выкинут меня. — Нет. — Кресс не будет ждать, пока я снова начну бегать ножками по дорожке. Съемки с Балогом сейчас, а дедлайн проекта через месяц. — Послушай, я могу поговорить с Балогом. Думаю, за дополнительный гонорар он сможет приехать и позже. — О чем ты? — Аллен насторожился, брови чуть съехались к переносице. — Ты не посмеешь платить за мои репетиции. Нет, Мориц, ни в коем случае! — Хорошо, хорошо, это была просто идея, — отступился Алькофорадо, — Я не настаиваю. Я сделаю так, как тебе хочется. — Мне хочется не ловить долбанный вывих колена во время съемок, — ответил Аллен, голос почти на грани надрыва. — Тише-тише. Все будет в порядке. — Ничего уже не будет в порядке. Получается, все они были правы на счет меня, — прошипел Краузе, прячась в капюшоне своей толстовки. — Они? О ком ты сейчас? — осторожно уточнил Мориц, аккуратно пытаясь стереть особо жирный слой под скулами. — Ну эти. Которые пишут, что с моими мозгами только ногами махать. Или раздвигать их. Мориц посерел от прозвучавших в потряхивающейся машинке скорой помощи слов. — Что ты сказал? — Ничего, забей, — хотел было отмахнуться Краузе. — Áле, — Мориц перестал стирать макияж на лице Аллена. Вид у него был крайне серьезный. — Что? Разве это не так? Разве не все думают, что мои успехи только из-за тебя и твоей работы? Да уж. А я еще смеюсь над фон Райхеном. — Перестань. Ты лучше всех знаешь, что я тебе не помогал ни в чем. — Но в инстаграме-то я об этом не пишу. — Потому что тебе не нужно оправдываться. Все, кто хоть раз видел тебя на съемках или на сцене знают, что ты действительно сам все сделал. Аллен прикрыл глаза. Он знал, что Мориц прав. Знал, как смотрел на него Кресс на прослушивании. Видел завистливо-напуганные взгляды Юлиана фон Райхена. Чувствовал, как им восхищается Иштван, когда поддерживает в движении. Знал, что его съемки для журналов всегда набирали безумное количество просмотров. Усмехнулся, вспомнив, как ему заплатили пятнадцать тысяч просто за появление на рекламном мероприятии немецко-корейского бренда. — Получается, я теперь буду просто моделью? — спросил он тихо, не открывая глаз. — Я… Я не могу сказать. Точно понятно будет врачам. Но, Áле, даже если ты не захочешь, мы найдем выход. Ты невероятный человек. Ты мог бы стать актером. Аллен рассмеялся – мягким, поставленным смехом, после чего приоткрыл глаза – наполовину, чтобы взгляд шел из-под тонких, полупрозрачных ресниц. — Я? Актером? Я и двадцати строчек не запомню от сценария. — Ты запоминаешь либретто целых балетов без каких-либо проблем, — возразил Мориц. — Это… Это немного легче, когда есть, на что наложить слова. Движения, музыка – они здорово упрощают. — Значит, вернешься в мюзиклы. Не все, как Кресс, требуют балетные па. Аллен медленно прикрыл глаза и снова открыл. — Иди сюда, я тебя поцелую, — промурлыкал он, делая вид, что не замечает парамедика, который все это время активно занимался тем, что притворялся, будто читает памятку по пожарной безопасности в машине скорой помощи. Мориц наклонился к Аллену и они поцеловались – не как любовники или партнеры, а коротко, совсем немного, чтобы просто почувствовать тепло друг друга. На мгновение Морицу показалось, что он видит влагу на глазах Краузе – но он тут же понял, что это скорее от грима, чем от нахлынувших чувств. — Если меня госпитализируют, привезешь мне новый выпуск «Друзей с Унтер ден Линден»? Там герои как раз должны начать встречаться уже. Пятый месяц авторша тянет резину. — Конечно. Для тебя – все, что захочешь.