Дипломная работа по укрощению бедствий

Бумажное ухо смеялось отвратительно. Влажно, с каким-то хлюпающим придыханием, будто его не вырезали из бумаги, а достали из чужого горла и забыли просушить. Оно лежало под перевёрнутой чашкой, придавленное блюдцем, и всё равно умудрялось хихикать так, что у Гето начинали чесаться пальцы. На записке расплывалась чёрная строка: У северной скалы зубы растут снова. Годжо Сатору стоял рядом и больше не улыбался. Это было тревожнее, чем если бы он начал шутить. За день Гето успел составить о нём несколько первичных выводов. Первый: Годжо был невыносим. Второй: он прекрасно знал, что невыносим, и использовал это как оружие, щит, социальную стратегию и, возможно, способ развлечься по дороге к завтраку. Третий: когда он переставал улыбаться, все предыдущие выводы становились не то чтобы неверными, но вдруг казались поверхностными. Без улыбки Годжо выглядел не легкомысленным владыкой в белом, а человеком, которому слишком давно не дают снять доспехи. Даже если его доспехи были из наглости, шёлка и чужого раздражения. — Это написал кто? — спросил Гето. Годжо чуть наклонил голову. — Ухо. — Я не спрашивал, чем. — Тогда вопрос сложнее. Бумажное ухо снова хихикнуло. Гето подошёл к столу, снял Бюрократа с блюдца и поставил рядом. Кукла тут же оскалилась на чашку. — Если оно сбежит, — сказал Гето, — я скажу Яге-сэнсэю, что ты вошла в преступный сговор с местной канцелярией. Бюрократ выглядела оскорблённой до глубины набивки. Годжо заинтересованно посмотрел на куклу. — Она понимает? — К сожалению. — Яга сделал тебе помощника, который тебя осуждает? — Думаю, он надеялся, что я узнаю в ней родственную душу. — Узнал? — Пока только вашу. Годжо на секунду застыл. Потом хмыкнул. — Больно. — Поверхностно. — Я польщён. — Вы не должны быть. Гето взял со стола чистую печать и положил ладонь на блюдце. Под пальцами чашка чуть вибрировала — ухо внутри дрожало, скреблось, пыталось развернуться. Бумажные сущности такого типа были мелкими шпионами: их запускали в комнаты, коридоры, карманы гостей, иногда в чайные чашки. Обычно они только слушали. Иногда передавали услышанное. Иногда, если мастер был достаточно мерзким, могли залезть в настоящее ухо спящему человеку и нашептать ему чужую мысль. Последнее Гето особенно не любил. Он накрыл чашку печатью. — Говорить будешь? Смех оборвался. Из-под блюдца донеслось тихое шуршание. — Будешь, — уточнил Гето, — или я отдам тебя Бюрократу? Кукла радостно открыла рот. Внутри блеснули маленькие зубы. Ухо пискнуло. Годжо подался ближе, явно наслаждаясь зрелищем. — У тебя талант к переговорам. — Это допрос. — Ещё лучше. — Не мешайте. — Я принимающая сторона. Я создаю атмосферу. — Ваша атмосфера мешает следствию. — Она всем мешает, но зато запоминается. Гето поднял глаза. — Годжо-доно. — Молчу. Он не замолчал, но хотя бы перестал говорить. Гето активировал печать. Тонкая чёрная линия пробежала по бумаге, соскользнула на чашку, затем под блюдце. Ухо внутри задёргалось. На столе проступило влажное пятно, будто кто-то капнул водой, но запах сразу подсказал обратное: старая тушь, слюна и гнилая древесина. — Кто отправил записку? — спросил Гето. Ухо шуршало. — Кто отправил записку? Шуршание стало громче. Потом из-под блюдца вылез крошечный бумажный язык. Он дёрнулся, как червь, и вывел на столе чёрную кривую черту. Гето прижал печать сильнее. — Слова. Ухо затряслось. Из чашки раздался хриплый голос: — Та… кто… слушает… Гето нахмурился. — Кто слушает? — Та… кто… под… Голос оборвался. Блюдце подпрыгнуло. Бюрократ с энтузиазмом ударила по нему ладошками. — Под чем? — спросил Гето. Ухо издало звук, похожий на мокрый кашель. — Под… скалой… Годжо перестал быть расслабленным окончательно. Воздух вокруг него едва заметно сдвинулся словно почти невидимым сгущением, как если бы пространство вспомнило, что рядом с ним стоит не просто человек. Фонарь в комнате мигнул. Потом второй. Гето заметил, как Годжо чуть повернул голову к свету. Очень маленькое движение. Почти ничего. Но его рука поднялась к повязке и коснулась края ткани у виска. Не поправила. Просто прижала на миг, будто яркость за бумажными светильниками внезапно стала слишком резкой. — “Та, кто под скалой”, — повторил Гето. — Старые сказки, — сказал Годжо. — Ваша Долина слишком часто прячет серьёзные вещи в слове “сказки”. — А Токио слишком часто делает вид, что если написать “объект нестабильной проклятой природы” вместо “дрянь из-под скалы”, то дрянь станет приличнее. — Не станет, но отчёт будет красивее. — Вот именно. Разврата в формулировках у вас больше, чем в борделях у подножия. Гето медленно посмотрел на него. — Вы только что сравнили академический стиль с борделем? — Не оскорбляй бордели. Ухо снова хихикнуло. Гето ударил печатью по блюдцу. — Молчать. Ухо заткнулось. Годжо, к сожалению, нет. — Что? Ты сам хотел грубый инструктаж. — Я хотел полный инструктаж. — Полный будет длинным, нудным и с участием старейшин. Грубый я могу дать прямо сейчас. — Давайте. Годжо опёрся бедром о край стола, сложил руки на груди и на секунду стал похож не на правителя, а на человека, которому официальность надоела примерно в возрасте пяти лет. — Есть северная скала. Под ней старое святилище. Очень старое. Настолько старое, что половина семейных хроник делает вид, будто его не существует, а вторая половина врёт, что его заложили благородные предки с чистыми помыслами. Учитывая, что благородные предки в среднем были жадными мудаками с манией величия, я ставлю на третий вариант. — Который? — Они нашли что-то под скалой и решили, что если завязать на это достаточно печатей, жертв, песен, зубов и родовой гордости, то смогут этим управлять. Гето помолчал. — Зубов? Годжо улыбнулся. Плохо. Совсем не весело. — Ты же сам видел ящик. — Это часть ритуала? — Возможно. — Годжо-доно. — Я не уворачиваюсь, — сказал он. — На этот раз правда “возможно”. Долина старше большинства записей о ней. То, что здесь называют традициями, местами выглядит как инструкция по выживанию, которую кто-то переписал вежливым языком и забыл, что она изначально была написана кровью на стене. Гето медленно отвёл взгляд к свитку в токонома. Гость — это зеркало дома. Кровяной штрих в каллиграфии уже не казался художественной странностью. — И зубы? — Зубы в Долине — это не только останки. Это имя, кость, возраст, долг, обещание. Первый детский зуб оставляют в домашней нише, чтобы туман не “позвал” ребёнка раньше времени. Зуб умершего иногда кладут на порог, чтобы дом понял, что человек не вернётся. Зуб врага… — Годжо пожал плечом. — Ну, с врагами у людей фантазия всегда богаче, чем с друзьями. — Это отвратительно. — Это ещё до романтических обрядов. — Я не хочу знать. — А вдруг пригодится? — Годжо-доно. — Что? — Если в вашей Долине признания в чувствах включают обмен коренными зубами, я уеду сегодня. Годжо улыбнулся уже почти по-настоящему. — Нет, обычно всё проще. Сначала цветы, потом оскорбления, потом взаимные попытки не умереть. — Звучит как плохой учебный план. — Зато практико-ориентированный. Ухо под чашкой тонко заскулило. Гето снова посмотрел на него. — Северная скала. Зубы растут снова. Кто тебе это дал? — Под… скалой… рот… рот… рот… — Какой рот? — Большой… Голос сорвался на бульканье. Чёрная тушь потекла из-под блюдца на стол, собираясь в маленькую лужицу. В ней на секунду отразилось не потолочное дерево, а что-то красное, влажное и неровное — поверхность, похожая на внутреннюю сторону щеки. Годжо резко выпрямился. — Отойди. Гето уже отступал. Лужа вспухла. Из чёрной туши полез зуб. Маленький, молочный. Он прорезался из жидкости, как из десны: сначала белая верхушка, потом корень, тонкий, розоватый, с остатками мокрой ткани. Следом рядом показался второй. Третий. Пятый. Они росли быстро, толкая друг друга, с неприятным мягким хрустом, будто где-то под столешницей раскрывалась челюсть. Бюрократ среагировала первой. Кукла прыгнула на зубы с такой яростью, словно всю жизнь ждала возможности совершить насилие над стоматологией. — Бюрократ, назад! — рявкнул Гето. Кукла вцепилась одному зубу в корень. Зуб пискнул. Годжо рассмеялся. — У неё характер лучше, чем у половины моих родственников. — Заберите её! — Она тебя слушается! — Она никого не слушается! Зубы раскрылись. Это было неправильно, потому что зубы не должны были раскрываться. Но эти разошлись по линии эмали, как маленькие пасти, и из каждой полез тонкий красный язык. Гето выругался. Годжо, кажется, заинтересовался ещё сильнее. — О, мерзко. — Помогайте! — Я наслаждаюсь методами токийского колледжа. — Годжо-доно! Он щёлкнул пальцами. Стол вздрогнул. Не взорвался, не треснул — пространство над ним просто сместилось вниз тонким прозрачным прессом. Зубы с влажным чавканьем сплющило в чёрную пасту. Языки дёрнулись, оставляя по дереву алые полосы, потом растворились. Бюрократ стояла посреди этого кошмара, гордо держа в зубах один вырванный корень. Гето осторожно снял её со стола. — Выплюнь. Кукла отрицательно замотала головой. — Выплюнь, я сказал. Бюрократ прижала корень к груди. Годжо наклонился ближе. — Кажется, она хочет оставить трофей. — Это заразный ритуальный зуб. — Все дети в душе одинаковые. — Это не ребёнок, это проклятая канцелярская крыса. Бюрократ обиженно щёлкнула зубами. Гето забрал у неё корень силой, завернул в печать и запер в маленький сосуд для образцов. Сосуд тут же запотел изнутри. — Шоко будет счастлива, — пробормотал он. — Это та страшная женщина, которая просила образцы? — Вы всё-таки подслушивали. — Ты громко думаешь. — Это неправда. — Иногда у тебя лицо становится очень письменным. — Что это значит? — Что если бы на тебе были страницы, я бы уже прочитал половину. — Удивительно, как вам удаётся быть неприятным даже в метафорах. — Дар. Гето посмотрел на остатки чёрной пасты на столе. Запах был слабым, но гадким: кровь, детская слюна, сырая бумага, гниль из закрытого рта. Паста медленно высыхала, превращаясь в тонкую корочку. На поверхности корочки проступали крошечные знаки. Не иероглифы. Скорее следы корней, сплетённых в узор. — Это передача, — сказал Гето. Годжо перестал улыбаться. — Что? — Ухо не просто принесло сообщение. В нём было семя. Или метка. Оно начало прорастать после допроса. — Зубами. — Да. — Ненавижу, когда старые проклятия становятся тематическими. Гето взял чистый лист и быстро зарисовал узор на высохшей пасте. — Это похоже на карту? Годжо наклонился. Слишком близко. Гето почувствовал его присутствие кожей раньше, чем разумом: холодный запах снега, слабая сладость дорогого благовония, тепло живого тела под слоями белой ткани. Годжо не касался его, но расстояние стало настолько неприлично малым, что Гето пришлось напомнить себе: он здесь по работе, а не для того, чтобы изучать, как Владыка Долины дышит над его плечом. — Не совсем, — сказал Годжо. Голос прозвучал у самого уха. Гето медленно повернул голову. — Годжо-доно. — Да? — У вас есть понятие личного пространства? — Есть. Моё очень большое. — А чужое? — Я уважаю его теоретически. — Отойдите практически. Годжо улыбнулся, но отступил. — Узор похож на корни под северной скалой, — сказал он. — Там есть старое дерево. — Священное? — Мёртвое. — Но корни остались. — В Долине мёртвое редко знает своё место. Гето закончил зарисовку и подписал: прорастание зубов из бумажного шпиона, после допроса; вероятная связь с северной скалой и мёртвым деревом. Потом посмотрел на испачканный стол. — Мне нужно это сохранить. — Стол? — Следы. — Мацуда будет счастлив. Как по команде, за дверью раздался голос управляющего: — Мацуда не будет счастлив. Гето и Годжо одновременно повернулись. Сёдзи раздвинулись. На пороге стоял Мацуда Кэйдзо. Он посмотрел на стол, на чёрную пасту, на Бюрократа с перепачканным лицом, на Годжо, на Гето, снова на стол. Его лицо не изменилось. Это было мастерство. — Я оставил вас на двенадцать минут, — сказал он. Годжо поднял палец. — Формально на пятнадцать. — Я обращался не к вам, Годжо-сама, потому что от вас ожидал худшего. — Несправедливо. — Многолетний опыт. Мацуда вошёл в комнату, достал из рукава маленький колокольчик и позвонил. Почти сразу появились две служанки с ведром, тканями, солью и таким видом, будто проклятые зубы на гостевом столе были неприятностью уровня пролитого чая. Одна служанка увидела Бюрократа, перепачканную чёрной слизью. Бюрократ оскалилась. Служанка поклонилась ей. — Госпожа кукла. Гето решил, что не будет спрашивать. Не сейчас. Мацуда тем временем осматривал следы. — Это появилось из бумажного уха? — Да, — сказал Гето. — После сообщения о северной скале. — Ухо было из внутренней службы? — Вы спрашиваете, потому что не знаете? — Я спрашиваю, потому что очень надеюсь, что ошибаюсь. Годжо скрестил руки. — Мацуда. Управляющий помолчал. — Внутренние слухачи такого типа используют только три человека в резиденции. Я. Храмовый совет. И прежний управляющий. — Прежний? — спросил Гето. — Умер семь лет назад. — В Долине это не всегда препятствие. — К сожалению. Годжо тихо сказал: — Кацуми. Мацуда кивнул. Имя повисло в комнате. Обычное имя, но в нём сразу почувствовалась старость дома. Старые служащие, старые ошибки, старые двери, которые всё ещё помнили, кто держал ключи. — Кацуми отвечал за северное крыло и архивы под скалой, — сказал Мацуда. — После его смерти часть печатей пришлось перепривязывать. — Почему умер? — спросил Гето. — Официально — сердце. — А неофициально? Мацуда посмотрел на Годжо. Годжо молчал. Мацуда ответил сам: — Его нашли в комнате без зубов. Служанки у стола не дрогнули. Гето — тоже. Но внутри у него что-то тихо собралось в холодный узел. — Все зубы? — Все, — сказал Мацуда. — Даже те, которых у него уже давно не было. — Что значит “даже те”? Годжо ответил: — Молочные. Гето медленно повернулся к нему. — У взрослого человека нашли молочные зубы? — В ряд на подушке. — И это тоже не сообщили Совету? — Семь лет назад Совет интересовался в основном тем, чтобы Долина не создавала политических неудобств, — сказал Мацуда. — Мёртвый управляющий с дурной посмертной эстетикой не был для них достаточным поводом. — А для вас? Мацуда чуть опустил глаза. — Для нас это было первым признаком, что северная скала снова проснулась. Гето сжал блокнот. — Снова. Годжо тихо выдохнул. — Да, Гето-сан. Снова. На ужин их всё-таки отправили. Не потому что у Гето пропало желание немедленно идти к северной скале. Наоборот, после истории с Кацуми желание стало почти физическим. Но Мацуда встал у двери с выражением человека, который пережил трёх правителей, две трещины в храмовом контуре, одну эпидемию говорящих грибов и Годжо Сатору в подростковом возрасте, а значит, был неподвижнее большинства гор. — Северная тропа после сумерек закрыта, — сказал он. — Потому что опасна? — спросил Гето. — Потому что закрыта. — Это не ответ. — Это расписание. — Мацуда-сан, у нас только что из бумажного уха выросли зубы. — Именно поэтому вы поужинаете. — Логика ускользает. — Голодные маги принимают плохие решения. Голодный Годжо-сама принимает решения, которые потом приходится объяснять в письмах. — Я стою рядом, — сказал Годжо. — Тем более, Годжо-сама. Гето посмотрел на управляющего. — Вы правда думаете, что ужин важнее? — Я думаю, что если северная скала хочет, чтобы вы побежали к ней ночью, сразу после политического совета, дороги, нападения остатка и заражённого уха, то северной скале стоит отказать хотя бы из вежливого упрямства. Гето помолчал. Аргумент был неприятно разумным. — Хорошо, — сказал он. — Ужин. — Благодарю. — Но после ужина мне нужны архивы. — После ужина вам нужна горячая ванна и сон. — Архивы. Мацуда посмотрел на него. Годжо посмотрел на Мацуду. Гето посмотрел на обоих. — Архивы, — повторил он. Мацуда вздохнул. — Вы с Годжо-сама отвратительно быстро нашли общий недостаток. — Какой? — спросил Годжо. — Полное отсутствие уважения к здравому режиму. — У нас гостевой культурный обмен. — У вас взаимное разложение дисциплины. — Видишь, Гето-сан? — Годжо просиял. — Нас уже считают командой. — Я подам жалобу. Ужин подали в малой столовой, что, по словам Мацуды, означало “без старейшин” и потому автоматически делало его лучшим событием дня. Комната была тёплой, с низким столом у открытой стены, выходящей на сад. За садом уже сгущалась ночь. Фонари под навесами горели мягким золотом. Где-то в темноте пела вода. Долина на расстоянии казалась почти мирной, но Гето уже не доверял мирным видам. Особенно после дверей с зубами. Еда действительно оказалась хорошей. Рис, благословлённый — Мацуда подтвердил с таким видом, будто это не шутка, а санитарная необходимость. Рыба, маринованные овощи, суп с грибами, которые не разговаривали, что Гето проверил первым делом. Чай. Сладкие бобы. Маленькие рисовые лепёшки, на которые Годжо сразу посмотрел с неприличным интересом. Гето сел напротив него. — Вы едите сладкое перед основным? — Я Владыка Долины. — И? — Это значит, что я страдаю ради народа. Народ может позволить мне рисовую лепёшку. — Народ в курсе? — Мацуда против. — Мацуда — голос разума. — Мацуда — тиран расписания. Управляющий, стоявший у двери, даже не повернул головы. — Годжо-сама однажды попытался заменить завтрак сладкими каштанами и заявил, что это древний обряд очищения. — Это был обряд очищения, — сказал Годжо. — От чего? — От скуки. Гето взял чашку чая. — Вам пять лет? — Иногда шесть. — Это многое объясняет. — А ты всегда такой серьёзный за едой? — Я ем в доме, где стены подслушивают, двери кусаются, а из ушей растут зубы. — То есть да. — Яга-сэнсэй говорил, что пищеварению помогает спокойствие. — Яга-сэнсэй выглядит как человек, который переваривает гвозди из принципа. — Он бы сказал, что это укрепляет характер. Годжо рассмеялся. Смех снова оказался лёгким. Гето поймал себя на том, что ждёт его. Это было недопустимо. Он тут же сосредоточился на супе. Суп был хороший. Слишком хороший. Сложно было ненавидеть Долину, когда её грибы не пытались вести переговоры и сочетались с мисо лучше, чем большинство столичных ресторанов. Это раздражало отдельно. Годжо снял с блюда рисовую лепёшку, успел откусить половину и только потом заметил взгляд Мацуды. — Что? — Годжо-сама. — Она была одинока. — Это была последняя лепёшка с красной фасолью. — Значит, её одиночество было особенно трагичным. Гето, не думая, подвинул к нему свою. Годжо замер. Действие было мелким. Совсем. Просто лепёшка. Просто жест из автоматического нежелания слушать ещё пять минут спора о десерте. Но в комнате почему-то стало чуть тише. Годжо повернул лицо к нему. Повязка скрывала глаза, но Гето вдруг очень ясно почувствовал взгляд. — Что? — спросил он. — Ты отдал мне сладкое. — Я не люблю красную фасоль. — Врёшь. — С чего вы взяли? — У тебя лицо человека, который любит красную фасоль, но готов пожертвовать ею ради тишины. — Тишина стоит дороже фасоли. — Практично. Годжо взял лепёшку, но съел не сразу. Мацуда наблюдал за этим с выражением, которое Гето не смог прочитать. Не удивление. Не неодобрение. Осторожное, почти грустное узнавание чего-то, что он не ждал увидеть. Это было неудобно. Гето решил заговорить о делах. — Северная скала. Что известно о старом дереве? Мацуда закрыл глаза. — Разумеется. — Что? — Я почти поверил, что мы поужинаем спокойно. — Можете продолжать верить. Я буду спрашивать между глотками. Годжо откусил лепёшку. — Упрямый. — Сосредоточенный. — Упрямый. — Владыка в белом, который спорит с десертом, не имеет морального права меня оценивать. — Я не спорю с десертом. Я его слушаю. — И что он говорит? — Что ты зануда, но симпатичный. Гето поставил чашку. Мацуда слегка кашлянул. Годжо улыбался так, будто только что лично выиграл маленькую войну. — Годжо-доно. — Да? — Если вы продолжите делать такие комментарии в присутствии управляющего, я сочту это попыткой сорвать расследование через создание невыносимой рабочей среды. — Не рабочей, а творческой. — Невыносимой. — Ты покраснел? — Это свет фонаря. — Фонарь в восторге. Гето очень медленно повернулся к Мацуде. — Северная скала, Мацуда-сан. — Да, — сказал управляющий слишком быстро. — Северная скала. Он сел у края комнаты, что, видимо, означало: разговор перешёл из ужина в рабочее совещание. — Под скалой находится старое святилище Нэ-но-кути. — Рот корней? — уточнил Гето. — Нижний рот, — поправил Годжо. — Прекрасно. Даже название мерзкое. — Тебе понравится. — Сомневаюсь. Мацуда продолжил: — Святилище не используется в открытых обрядах уже несколько поколений. Оно запечатано. Доступ туда имеют только глава храмового совета, Владыка Долины и управляющий резиденции. — И прежний управляющий Кацуми имел. — Да. — Он умер после контакта со святилищем? Мацуда посмотрел на Годжо. Годжо покрутил в пальцах чашку. — После попытки вскрыть нижний архив. — Зачем? — Вот это он не объяснил. Потому что умер. — Удобно. — Для него не очень. — Для тех, кто остался, — сказал Гето. Годжо чуть склонил голову. — Да. Это короткое “да” было слишком спокойным. Гето отметил: когда Годжо шутил, он создавал шум. Когда отвечал честно — отбирал у комнаты воздух. — Нижний архив связан со святилищем? — спросил Гето. — Он под ним, — сказал Мацуда. — Хранит старые записи о первых печатях Долины. — Почему не открыть его сейчас? — Потому что последнего человека, который пытался, нашли без зубов. — Логично. — И потому что ключи утрачены. Годжо усмехнулся. — Не утрачены. Мацуда медленно повернулся к нему. — Годжо-сама. — Что? — Вы сказали это тоном, который предшествует беде. — У меня все тона предшествуют беде. Это вопрос статистики. Гето отложил палочки. — У вас есть ключи. — Нет. — Но вы знаете, где они. — Тоже нет. — Но можете найти. Годжо улыбнулся. — Вот теперь ты мне нравишься как следователь. — Я был бы польщён, если бы не считал, что это ухудшает мою репутацию. — Её уже испортила Бюрократ, когда вступила в драку с зубами. Бюрократ, сидевшая рядом с сумкой, гордо выпятила грудь. Гето указал на неё палочками. — Не поощряйте. — Поздно, она герой. — Она едва не съела заражённый корень. — У всех героев есть недостатки. Мацуда тихо сказал: — Ключи к нижнему архиву были разделены между тремя линиями хранителей. Одна линия прервалась. Вторая покинула Долину. Третья… — Третья? — спросил Гето. — Третья принадлежала семье Кацуми. Гето сел ровнее. — У него есть потомки? Мацуда помолчал. — Внучка. — Где она? — В Долине. — Она знает? — Ей четырнадцать. — Это не ответ. — Нет, — сказал Мацуда. — Не знает. И не должна узнать от чужака за ужином. Гето принял поправку. — Согласен. Годжо молчал. Это снова было странно. Гето посмотрел на него внимательнее. Годжо сидел расслабленно, но его пальцы сжимали чашку чуть крепче, чем нужно. Повязка на глазах была безупречно завязана, однако у виска проступила едва заметная тень напряжения. Свет фонарей падал на его лицо сбоку, мягкий и золотой, но Годжо всё равно чуть отвернул голову от ближайшего источника. Не любит свет? Или после дневных нагрузок глаза болят даже под тканью? В слухах о Шести Глазах говорили многое: что они видят проклятую энергию до самой основы, что считывают техники, что позволяют владельцу воспринимать мир почти как систему связей, потоков и формул. В слухах это звучало красиво. Как дар. Как оружие. Как благословение рода. Но слухи редко интересовались, сколько стоит благословение тому, кто носит его за собственными веками. Гето отвёл взгляд, прежде чем это стало слишком заметно. — Архивы внешнего контура сегодня, — сказал он. — Северная скала утром. Внучка Кацуми — после того, как мы поймём, есть ли повод её тревожить. Мацуда посмотрел на него. — Разумно. — Не звучите так удивлённо. — После угроз дверям мои ожидания сместились. — Дверь первая высунула язык. — Да, это у нас записано. Годжо подавился чаем. — Где записано? — В служебном журнале происшествий, Годжо-сама. — У нас есть журнал происшествий? — Семьдесят четыре тома. Гето медленно повернул голову к Годжо. — Семьдесят четыре? — Резиденция старая. Мацуда сухо добавил: — Последние двадцать три тома в основном посвящены Годжо-сама. Гето закрыл глаза. Годжо выглядел гордым. — Впечатляюще, да? — Я только что понял, что дипломная работа может не вместить приложение. — Я могу дать избранное. — Нет. — С иллюстрациями. — Нет. — Там есть случай с оммёдзи, тремя обезьянами и моей нижней одеждой. — Категорически нет. Мацуда откашлялся. — Этот случай засекречен. Гето открыл глаза. — Я ничего не спрашивал. — Но подумали, — сказал Годжо. — Я подумал, что мне нужно больше чая. — Это здоровая защитная реакция. Ужин закончился тем, что Гето всё-таки получил разрешение на час в архиве внешнего контура, Годжо украл ещё одну сладость из закрытой коробки, а Мацуда сделал вид, что не заметил, потому что, судя по лицу, на сегодня уже исчерпал запас административной боли. Архив внешнего контура находился ниже жилого крыла, но выше тех мест, где, по словам Мацуды, “лучше не задерживаться без причины, крови и письменного разрешения”. Лестница вниз была узкой. Стены — каменными. На каждой третьей ступени лежала печать, вмурованная в камень. Светильники горели синим, как в поезде, но здесь их свет был слабее и холоднее. Гето шёл за Мацудой. Годжо шёл за Гето. Это раздражало. Не потому что Гето не доверял ему за спиной. Как раз наоборот — после остатка на дороге он уже понимал, что Годжо за спиной означает, что большая часть мира, вероятно, не успеет его убить. Раздражало другое: Годжо молчал, а его молчание почему-то ощущалось почти физически. Как присутствие белой тени. — Вы всегда ходите так тихо? — спросил Гето, не оборачиваясь. — Завораживает? — Настораживает. — Почти одно и то же. — Нет. — Тебе виднее, ты у нас специалист по отрицанию очевидного. Гето остановился на ступени и обернулся. Годжо стоял на две ступени выше. В синем свете повязка казалась не белой, а почти серебряной. Лицо снова было полуудивлённо-весёлым, но Гето теперь видел за этим напряжение. Не полностью. Краем. В том, как он держал голову. В том, как избегал смотреть прямо на светильники, хотя глаза были закрыты. — Очевидного? — переспросил Гето. — Что я тебе нравлюсь. Мацуда впереди споткнулся. Гето медленно вдохнул. — Годжо-доно. — Да? — Я прошу прощения у вашей семьи, ваших предков и местной системы образования, но кто-то должен был сделать это раньше. — Что? — Сказать вам “нет”. Годжо приложил руку к груди. — Жестоко. — Запоздало. — А если мне нравится? — Тогда у вас проблемы глубже северной скалы. — Наконец-то личный интерес. — Клинический. Мацуда, не оборачиваясь, сказал: — Архив рядом. — Спасибо, Мацуда-сан. — Я благодарю вас обоих за то, что вы хотя бы на лестнице не начали выяснять, кто кому нравится в терминах дипломатического протокола. — Мы можем, — предложил Годжо. — Не можем, — сказал Гето. — Видишь? Уже команда. — Я подам вторую жалобу. Архив оказался круглой комнатой с низким потолком и запахом старой бумаги, камня и соли. Вдоль стен стояли шкафы с деревянными ящиками. Каждый ящик был подписан годом, участком границы и типом печатей. В центре комнаты находился каменный стол, покрытый тонкой сеткой вырезанных линий: карта Долины, но не географическая, а энергетическая. Гето подошёл к столу и замер. Линии были живыми. Они едва заметно светились, пульсируя под камнем. Основные контуры шли от ворот к резиденции, от резиденции к храмам, от храмов к реке, от реки к северной скале. Внешний барьер охватывал всю Долину неровным кольцом. На нём было несколько тёмных мест. Трещины. Гето наклонился ближе. — Вот. Годжо оказался рядом. На этот раз не слишком близко. — Видишь больше? — Внешние повреждения концентрируются не у ворот, а по линии северо-восточного склона. Но остаток вышел на внутреннюю дорогу. Значит, трещина не только во внешнем барьере. Есть перенос через внутреннюю сеть. Мацуда молча подошёл к одному из шкафов и вынул три ящика. — Отчёты за последние три месяца. — Благодарю. Гето разложил бумаги. Сначала всё выглядело скучно. Скучные отчёты были прекрасны. Скука в документах означала систему. Система означала, что её можно сломать об колено и посмотреть, где она хрустит. Северный сектор: незначительное снижение отклика печатей. Восточная дорога: ложные голоса у третьей развилки. Западный мост: следы копыт без сущности. Южные ворота: исчезновение имени на одной пограничной полосе, восстановлено вручную. Северная скала: доступ закрыт. Северная скала: доступ закрыт. Северная скала: доступ закрыт. Слишком много закрытого доступа. Гето сделал пометку. Годжо, конечно, наклонился посмотреть. — Ты пишешь “подозрительно” так, будто это оскорбление. — Это комплимент по сравнению с тем, что я думаю. — Напиши, что думаешь. — Мой блокнот не заслужил таких слов. Мацуда поставил перед ним маленький поднос с дополнительными листами. — Это копии донесений стражи. Неофициальные. Гето поднял глаза. Управляющий смотрел спокойно. — Почему неофициальные? — Потому что официальные прошли через храмовый совет. — А эти? — Через меня. Годжо тихо сказал: — Мацуда. — Вы хотели, чтобы Гето-сан помог, Годжо-сама. — Я хотел, чтобы ты не подставлял себя под старейшин. — Тогда вам следовало выбрать другого управляющего. На несколько секунд между ними повисло что-то старое. Не конфликт. Привычка к нему. Гето не вмешался. Просто взял донесения. И почти сразу понял, почему Мацуда дал их отдельно. В официальных отчётах было написано: “следы копыт без сущности”. В неофициальном: Страж Минамото утверждает, что видел чёрную кобылу у западного моста. Существо стояло над телом лисицы. Лисица была разорвана от горла до живота. Внутренности отсутствовали. На камнях вокруг обнаружены детские зубы — семнадцать штук. При попытке приблизиться существо повернуло голову, после чего страж временно забыл имя собственной матери. Восстановил память через три часа после возвращения в резиденцию. Гето медленно перечитал. Потом ещё раз. — Годжо-доно. — Да? — Вы говорили, она не лошадь. — Да. — Вы не говорили, что рядом с ней находили выпотрошенных животных и детские зубы. — Не хотел портить первое впечатление. Гето поднял на него взгляд. — Оно и так было сомнительным. — Зато теперь цельное. Гето отложил донесение. — Она ела лисицу? — Не думаю. — Почему? — Она не ест. — У неё есть зубы. — У дверей тоже. — Вы сейчас не помогаете. Годжо провёл пальцем по каменной карте, не касаясь линий, но те всё равно отозвались: голубоватое свечение дрогнуло под его рукой. — Она стоит там, где что-то уже случилось. Иногда до. Иногда после. Но я ни разу не видел, чтобы она сама рвала живое. — А мёртвое? — Мёртвое здесь часто рвётся само. — Это должна быть вывеска при въезде в Долину. — “Добро пожаловать, мёртвое рвётся само”? — Туристов станет меньше. — Их и так нет. Гето вернулся к донесениям. Второе: Дорога у рисовых террас. Найдена собака без нижней челюсти. Следы копыт вокруг тела. В пасти собаки — человеческий коренной зуб, перевязанный красной нитью. Третье: Старая мельница. Кровь на стене изнутри. Тела нет. На полу отпечатки босых человеческих ног и копыт. Слышался смех ребёнка. Четвёртое: Девочка из семьи Кацуми трижды видела сон о дедушке. В каждом сне он просил вернуть ему зубы. После третьего сна у девочки выпал молочный зуб, хотя возраст не соответствует. Зуб исчез до утра. Гето остановился. Вот оно. Внучка Кацуми. — Как её зовут? — спросил он. Мацуда ответил не сразу. — Кацуми Нана. — Она под защитой? — Да. Годжо резко сказал: — Под моей. Гето посмотрел на него. В голосе впервые за всё время прозвучало не раздражение, не насмешка, не усталость. Личная угроза. Кому именно — Долине, старейшинам, северной скале или всему миру сразу — было пока неясно. — Значит, к ней не пойдём без необходимости, — сказал Гето. Годжо повернул к нему лицо. Молчал. Потом произнёс: — Спасибо. Слово было простым и от этого неожиданно неловким. Гето убрал взгляд в бумаги. — Не благодарите. Это следственная логика. — Конечно. — Именно. — Очень холодная, сухая, профессиональная логика. — Рад, что вы понимаете. — В ней вообще нет заботы о ребёнке. — Ни капли. — И о моём душевном спокойствии. — Тем более. Мацуда тихо закрыл глаза, будто благодарил всех местных богов за то, что хотя бы это они обсудили без ругани. Гето продолжил читать. Через двадцать минут у него было больше вопросов, чем до архива. Это всегда означало, что работа наконец началась. Связи выстраивались не полностью, но уже проявлялись. Зубы. Имена. Дороги. Память. Северная скала. Старая линия хранителей. Лошадь, которая появлялась там, где что-то теряло форму. Детские зубы рядом с мёртвыми животными. Пропавшие маги, у которых до исчезновения были провалы памяти. Гето записал всё в блокнот, затем открыл первую страницу и добавил: Проверять собственные воспоминания каждый вечер. Особое внимание: имена, цель, последовательность дороги, лица встреченных людей. Потом подумал и дописал: Годжо Сатору раздражает, но даёт данные, когда перестаёт изображать стихийное бедствие. Рекомендация: провоцировать на серьёзность осторожно. — Я это видел, — сказал Годжо. — Вы должны были стоять дальше. — У меня хорошее зрение. Гето поднял голову. И впервые за весь вечер пожалел о фразе сразу после того, как она прозвучала. Потому что Годжо замолчал. Не резко. Не обиженно. Просто на секунду весь его блеск ушёл в тень. Мацуда тоже стал очень тихим. Синий свет архива лёг на белую повязку, и Гето вдруг остро понял, что “хорошее зрение” для Годжо Сатору, возможно, было примерно таким же удачным выражением, как “интересная смерть” для человека в ящике с зубами. — Простите, — сказал Гето. Слово вышло раньше, чем он успел его обдумать. Годжо повернул к нему лицо. — За что? — За неточность. Пауза. Потом Годжо улыбнулся. — Неточность? — Я не знаю, как это работает. Значит, не должен использовать как шутку. Мацуда смотрел на него с таким видом, будто Гето только что сделал что-то одновременно простое и невозможное. Годжо молчал чуть дольше, чем требовалось для ответа. Потом сказал: — Работает отвратительно. Гето не шевельнулся. Годжо провёл пальцами по краю повязки у виска. — Но полезно. — Это разные вещи. — Очень разные, Гето-сан. Снова фамилия. Снова вежливый суффикс. Но почему-то теперь это прозвучало не как насмешка, а как аккуратно поставленная граница. Не холодная. Просто граница. Гето кивнул. — Учту. — Учтёшь лучше, чем дорогу с камелиями? — Я её не выбрал. — Умный. — Не начинайте. — Уже перестал. Мацуда тихо кашлянул. — Архив закрывается через десять минут. — Архив закрывается? — спросил Гето. — Он что, лавка? — После полуночи некоторые записи читают посетителей в ответ. — И что в этом плохого? — Иногда они делают выводы. Годжо хмыкнул. — Один раз архив решил, что мой прадед был бездарным самодовольным козлом, и три дня показывал это всем, кто открывал северный ящик. — И был прав? — спросил Гето. — Безусловно. — Тогда в чём проблема? — Прадед обиделся из портрета. Гето на секунду закрыл лицо рукой. — Я перестану спрашивать. — Нет, — сказал Мацуда. — Не перестанете. — Нет, — согласился Гето. — Не перестану. Они собрали копии, закрыли ящики, погасили каменную карту. Когда последний свет в линиях погас, Гето показалось, что где-то далеко под северной скалой щёлкнули зубы. Не в архиве. Глубже — в земле. Раз. Раз. Раз. Годжо повернул голову в ту же сторону. — Вы слышали? — спросил Гето. — Да. — Это было из-под скалы? — Да. — Хорошо. — Хорошо? — Значит, я не схожу с ума. Годжо улыбнулся. — Утешительный стандарт. — После сегодняшнего дня — вполне. Они вышли из архива. Лестница наверх казалась длиннее, чем вниз. Усталость наконец добралась до Гето полностью: в плечи, в спину, в глаза. День начался с колледжа, а закончился в подземном архиве резиденции Годжо, среди отчётов о зубах, выпотрошенных животных и ребёнке, которому снился мёртвый дед. Дипломная практика уверенно превращалась в некролог здравому смыслу. На середине лестницы один из синих светильников вспыхнул ярче. Годжо едва заметно остановился. Только на миг. Почти незаметно. Но Гето шёл рядом и увидел, как его пальцы снова коснулись повязки. Как губы сжались тоньше. Как плечи остались расслабленными слишком намеренно. Мацуда уже поднялся выше и не видел. Гето молча вытянул руку и накрыл светильник своей тенью. Не техникой. Просто встал так, чтобы заслонить свет. Годжо повернул к нему лицо. — Что? — спросил Гето сухо. — Вы слишком долго стояли на пути. Я не хочу, чтобы Владыка Долины упал с лестницы и сорвал мне расследование. Пауза. Потом Годжо тихо рассмеялся. Ощущалось как удар почти под дых. — Конечно, Гето-сан. — Именно. — Никакой заботы. — Следственная логика. — Холодная, сухая, профессиональная. — Рад, что вы усвоили. Годжо прошёл мимо светильника. Когда они оказались на верхней площадке, он вдруг остановился у самого выхода и сказал: — Я всё вижу. Даже когда не хочу. Гето не ответил сразу. Коридор наверху был тёплым, полутёмным, с запахом дерева и ночного сада. Где-то далеко шуршали слуги. Дом дышал. Долина слушала. — Поэтому повязка? — спросил он. Годжо улыбнулся, но не весело. — Поэтому повязка, плохой характер и неприличное количество сладкого. — Сладкое помогает? — Нет. Но с ним страдать приятнее. Гето почти улыбнулся. — Запишу как медицинское наблюдение. — Шоко Иэйри оценит? — Она скажет, что вы идиот. — Страшная женщина. — Я предупреждал. Они вышли в галерею. Ночь была уже полной. Сад под ними лежал тихий, белый гравий светился слабым лунным светом. Пруд снова отражал небо, хотя небо закрывала крыша. У двери комнаты Гето стоял Мацуда. — Горячая ванна готова, — сказал он. — Комната очищена. Стол заменён. — Уже? — спросил Гето. — Резиденция привыкла. — К зубам из ушей? — К Годжо-сама. — Опять несправедливо, — сказал Годжо. — Опять статистика, Годжо-сама. Гето устало провёл рукой по лицу. — Мацуда-сан, архивные копии можно оставить у меня? — Да. Но я поставлю дополнительную защиту на комнату. — От подслушивания? — От оптимизма. — Настолько опасно? — В вашем положении — смертельно. Годжо потянулся, как довольный кот. — Мацуда, а мне ванну? — Вам, Годжо-сама, совет старейшин просил передать три письма, два предупреждения и одно требование немедленно явиться утром для обсуждения “неуместной самостоятельности”. — Скучно. — Я могу добавить ванну после скуки. — Жестокий человек. Мацуда поклонился. — Я учился у лучших. Годжо повернулся к Гето. — Спи, Гето-сан. — Вы говорите так, будто Долина позволит. — Она любит новых. Первую ночь обычно только пугает. — Обычно? — Я буду рядом. Гето поднял бровь. Годжо улыбнулся. — В соседнем крыле. Не радуйся так явно. — Я радовался перспективе тишины. — Врёшь. — Привыкайте. Годжо развернулся и пошёл по галерее в сторону западного крыла. Белое хаори мелькнуло в темноте, как кусок тумана, который научился ходить на двух ногах и портить людям нервы. Гето смотрел ему вслед чуть дольше, чем собирался. Потом Мацуда тихо сказал: — Гето-сан. — Да? — Не позволяйте ему шутить слишком много, когда речь зайдёт о северной скале. Гето повернулся к управляющему. — Почему? Мацуда посмотрел туда, куда ушёл Годжо. — Потому что чем страшнее ему становится, тем смешнее он говорит. Это было сказано без осуждения. Почти с болью. Гето ничего не ответил. Только кивнул. Комната действительно была очищена. Стол заменили. Бюрократа отмыли, хотя кукла явно считала, что чёрная слизь придавала ей боевой вид, и теперь сидела на полке, всем своим существом выражая недовольство наведённой гигиеной. На столе лежали архивные копии, чистая бумага, тушь, новый чайник и маленькая тарелка с двумя рисовыми лепёшками. С красной фасолью. Гето посмотрел на них. Потом на дверь. Потом снова на лепёшки. — Мацуда-сан, — пробормотал он, — вы опасный человек. Бюрократ щёлкнула зубами. — Не тебе. Ты уже ела заражённый корень. Кукла отвернулась. Гето сел за стол, открыл блокнот и начал писать отчёт первого дня. Не официальный. Личный. День первый. Он остановился. День первый. Это было почти смешно. Он записал всё: дорогу, ворота, Годжо, лошадь, которой не было, пустолицый остаток, старейшин, ящик с зубами, бумажное ухо, Кацуми, архив, Нану, светильник на лестнице, повязку. Последний пункт он записал отдельно. Годжо Сатору. Повязка не только традиционный/визуальный атрибут. Вероятно, необходима из-за сенсорной нагрузки Шести Глаз. Реакция на яркий свет даже через ткань. Не комментировать без необходимости. Потом подумал и добавил: Не смотреть как на объект исследования. Чернила чуть расплылись на последнем слове. Гето нахмурился. Он устал. Очень. И именно поэтому следующая мысль пришла слишком честно: Спросить, когда будет доверять достаточно, чтобы ответил сам. Он тут же закрыл блокнот. — Нет, — сказал он комнате. Комната не ответила. Зато из коридора донёсся тихий стук. Раз. Раз. Раз. Не копыта. Слишком близко. Гето медленно поднял голову. Стук повторился. Из стены рядом с токонома выдвинулся маленький деревянный ящик, которого раньше там не было. Он был старый. Обвязанный красной нитью. На крышке лежал зуб. Маленький. Молочный. И рядом — сложенная бумажная полоска с одним словом. Нана. Гето встал так резко, что Бюрократ упала с полки. Где-то в западном крыле резиденции, далеко, но отчётливо, Годжо Сатору сказал: — Чёрт. И весь дом проснулся.