Дипломная работа по укрощению бедствий

Вечером выяснилось, что подготовка к дипломатической, исследовательской и потенциально посмертной практике требует на удивление много носков. Гето Сугуру стоял посреди своей комнаты в общежитии, смотрел на разложенные по полу вещи и пытался понять, в какой момент его жизнь свернула от “перспективный студент магического колледжа” к “человек, подбирающий термобельё для встречи с летающей лошадью”. Комната была небольшой, но аккуратной. Не потому что Гето любил порядок так уж самозабвенно, а потому что беспорядок имел наглую привычку прятать важные вещи в самый неподходящий момент. На столе лежали стопки конспектов, в углу стоял свёрнутый дорожный футон, на стене висели защитные талисманы — больше для привычки, чем из настоящей необходимости. Один талисман слегка дымился после утреннего контакта с картой Долины. Гето погасил его двумя пальцами. — Не драматизируй, — сказал он талисману. — Я тоже не в восторге. Талисман обиженно шуршал ещё минуту. На кровати лежал список Яги. Тёплая одежда. Сменная обувь. Ритуальный нож. Соль. Серебряная нить. Печати связи. Амулеты от блуждания. Защитные перчатки. Пустые сосуды для образцов проклятой энергии. Снотворное. Противоядие. Средство от обморожения. Средство от ожогов. Средство от укусов. Средство от проклятых укусов. Средство от укусов существ, которые отрицают, что кусались. На последнем пункте почерк менялся. Это было добавлено рукой Шоко. Ниже она приписала: И не ешь неизвестную хрень. Особенно если её предложит красивый мужчина с наследственным титулом. Гето зачеркнул слово “красивый”. Потом подумал и зачеркнул ещё раз, сильнее. Потом понял, что это выглядит не как отрицание, а как уязвлённое признание, и с раздражением перевернул лист. Сумка уже была почти собрана. Одежда — аккуратно сложена. Инструменты — в боковом отделении. Печати — в жёстком футляре. Нож — под рукой. Письмо Годжо — в папке с отчётами, куда Гето сунул его исключительно потому, что улики положено хранить рядом с делом, а не потому, что он третий раз за вечер перечитывал это нахальное “желательно с чувством юмора”. Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда он пытался решить, брать ли вторую пару тёплых перчаток или это уже будет выглядеть как страх перед погодой. — Открыто, — сказал Гето. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Шоко с медицинской сумкой, бумажным пакетом из круглосуточного магазина и выражением человека, который пришёл спасать чужую жизнь так, будто делает одолжение мирозданию. — Ты не повесился на шарфе, — сказала она. — Уже хорошо. — Я рассматривал носки. — Понимаю. Самоубийственная тема. Она вошла без приглашения, поставила сумку на стол и протянула ему пакет. — Это тебе. Гето заглянул внутрь. Онигири, шоколад, растворимый кофе, обезболивающее, пластыри, две пачки сигарет и маленький дорожный набор с иголкой, нитками и пуговицами. — Сигареты мне зачем? — Взятки местным духам, успокоение нервов, обмен на информацию, костёр развести, пафосно закурить перед смертью. — Ты продумала мой конец лучше, чем учебный отдел. — Учебный отдел ограничен бюджетом. Шоко села на стул, отодвинула локтем стопку конспектов и раскрыла медицинскую сумку. — Руку. — Я здоров. — Я не спрашивала. — Шоко. — Сугуру. Он протянул руку. Шоко взяла его запястье, приложила два пальца к пульсу и нахмурилась. Её проклятая энергия была тонкой, спокойной и неприятно точной. Она не лезла внутрь грубо, не давила, не искала силой. Просто проходила по коже, как холодная нить, и сразу находила всё, что человек предпочёл бы оставить без внимания. — Спал плохо, — сказала она. — Ты пришла измерять мне пульс или читать мораль? — Я универсальная. — Сон был нормальный. — У тебя “нормальный” значит “лежал с закрытыми глазами и думал о вариантах собственной смерти”? — Только о самых вероятных. — Романтик. Она отпустила его руку и достала из сумки несколько бумажных конвертов. — Это медицинские данные пропавших. Неофициально. Гето сел напротив. Шоко разложила листы на столе, прижав угол кружкой, чтобы бумага не сворачивалась. — Первый: Кавабата Рэн, специалист по печатям. Сорок два. Опытный. До отправки в Долину — без серьёзных повреждений, без нестабильности энергии, без признаков заражения. Второй: Саэки Михо, исследовательница проклятых артефактов. Тридцать шесть. Очень умная, очень неприятная по отзывам, что, как мы знаем, повышает шансы на выживание, но не всегда спасает. Третий: Огава Тацуя, инспектор Совета. Пятьдесят один. Хроническая мигрень, старая травма плеча, сильный защитный контур. — Общие признаки? — До исчезновения — никаких. Но есть странность. Гето наклонился ближе. Шоко постучала ногтем по нижней строке каждого заключения. — У всех троих за неделю до командировки были зафиксированы краткие провалы в памяти. Незначительные. Кавабата забыл имя младшего ассистента. Саэки дважды пришла не в тот архив. Огава подписал документ старой печатью, которой не пользовался восемь лет. Гето медленно поднял взгляд. — Это было в общих отчётах? — Нет. — Почему? — Потому что в Совете работают люди, которые считают, что “чуть-чуть забыл, как зовут живого человека” — это не медицинский симптом, а рабочее выгорание. — А ты считаешь иначе. — Я считаю, что если три мага перед исчезновением начинают терять мелкие куски памяти, а потом уходят в долину, которую карта не хочет показывать, это не повод радостно махать им платочком. Гето взял лист Кавабаты. Провал памяти. Имя ассистента. Саэки. Архив. Огава. Старая печать. Мелочи. Как будто почти ничего. Такие вещи легко списать на усталость, стресс, возраст, перегруз энергии. Но проклятия редко начинали с чего-то большого. Большое было для людей. Люди любили гром, огонь, кровь, сломанные стены и театральные проклятия перед алтарём. Настоящая дрянь часто начиналась с того, что ты не мог вспомнить, зачем вошёл в комнату. — Ты думаешь, их пометили заранее? — спросил Гето. — Думаю, что кто-то или что-то могло зацепиться за них ещё до Долины. Или Долина достала до них раньше, чем они вошли. — Через документы? — Через карту. Через письма. Через имена. Через всё, что связано с местом. Я не знаю. Шоко откинулась на спинку стула и достала сигарету из пачки, но не зажгла. Просто покрутила в пальцах. — Я не люблю такие случаи. — Потому что нет тела? — Потому что нет симптомов. Симптомы должны вести себя прилично: появляться, ухудшаться, убивать пациента, если все вокруг идиоты. А тут они как будто постеснялись. — Очень японские симптомы. — Вежливые до смерти. Гето усмехнулся. Потом посмотрел на карту, лежавшую на краю стола. Он не разворачивал её после столовой. Не потому что боялся, конечно. Просто считал вредным лишний раз трогать вещи, которые могли хамить голосом незнакомых наследственных владык. Шоко проследила за его взглядом. — Карта снова чудила? — Нет. — Ты врёшь. — Немного. — Сугуру. — Когда я коснулся белого пятна, услышал дорогу. Копыта. И мужской голос. Шоко перестала крутить сигарету. — Что сказал? — “Ну наконец-то”. — Голос знакомый? Гето помолчал. Он мог сказать “нет”. Формально это было бы правдой. Он не слышал Годжо Сатору достаточно близко, чтобы узнавать его голос. Но воспоминание о письме, о холоде бумаги, о ленивой наглости в каждой строке слишком хорошо ложилось на тот смешок из тумана. — Возможно, Годжо, — сказал он. Шоко присвистнула. — А он зря времени не теряет. — Это могла быть Долина. — Долина говорит голосом красивого мужчины? — Я зачеркнул это слово. — Но запомнил. — Иэйри. — Что? Я врач, я замечаю симптомы. — Симптомы чего? — Раздражения, которое слишком похоже на интерес. Гето очень медленно взял ритуальный нож со стола. Шоко подняла руки. — Всё, молчу. Не режь врача перед командировкой. Плохая примета. — А после? — После зависит от того, привезёшь ли мне образец лошадиной проклятой энергии. — Ты хочешь образец лошади. — Я хочу образец существа с костяными крыльями, которое, возможно, ест память. Не будь жадным. Гето убрал нож. — Попробую договориться. — Если она разумная, предложи ей сигареты. — А если неразумная? — Тогда тоже. Вдруг начнёт. За окном общежития дождь наконец закончился. Ночь была влажной и почти прозрачной. Вдалеке, над тренировочными площадками, вспыхивали голубоватые барьеры: кто-то отрабатывал позднюю практику, и судя по крикам, барьеры отрабатывали в ответ. Шоко собрала медицинские листы, но копии оставила ему. — Ещё одно, — сказала она. — Мне уже страшно. — Если начнёшь забывать мелочи — сразу записывай. Имена, даты, дорогу, зачем приехал. Всё. Не полагайся на память. У тебя она хорошая, поэтому ты слишком ей доверяешь. Гето взял чистый блокнот с полки и положил в сумку. — Довольна? — Нет. Но меньше хочу тебя усыпить и привязать к батарее. — У нас нет батарей. Отопление духовое. — Привязать к духу отопления звучит даже лучше. Она поднялась, закинула сумку на плечо и посмотрела на него чуть внимательнее. — Сугуру. Гето тоже поднялся. — М-м? — Не геройствуй. — Это говорит человек, который в прошлом месяце зашивал Нанами во время рухнувшего барьера и называл его драматичной булочкой. — Нанами слушается. Ты — нет. — Я разумен. — Ты вежлив. Это не одно и то же. Он хотел ответить, но Шоко вдруг обняла его. Коротко, одной рукой, почти небрежно. Так, будто случайно потеряла равновесие и решила воспользоваться ситуацией. От неё пахло кофе, табаком и больничной чистотой. — Вернись, — сказала она ему в плечо. — Мне правда будет скучно. Гето на секунду закрыл глаза. — Вернусь. — С лошадью. — Не наглей. — С кусочком лошади. — Шоко. — Ладно, ладно. Сам вернись целым, лошадь по возможности. Она отстранилась первой, как будто ничего особенного не произошло, сунула руки в карманы халата и пошла к двери. Уже на пороге обернулась. — И если Годжо Сатору окажется настолько красивым, насколько пишут в слухах, веди себя достойно. — Я всегда веду себя достойно. — Не пялься с открытым ртом. — Выйди. — Не спи с ним до середины практики, это портит переговорную позицию. — Выйди немедленно. Дверь закрылась под её довольный смешок. Гето остался один. Тишина вернулась не сразу. Сначала ушли шаги Шоко, потом голоса в коридоре, потом далёкие хлопки барьеров с полигона. Комната снова стала небольшой, аккуратной и слишком полной ожидания. Он посмотрел на сумку — на карту, на письмо, на список вещей. Потом взял блокнот, открыл первую страницу и написал: Гето Сугуру. Дипломная практика. Долина Белого Тумана. Цель: расследовать исчезновение Кавабаты Рэна, Саэки Михо, Огавы Тацуи. Проверить храмовые печати. Определить природу чёрной лошади. Не дать Годжо Сатору вывести себя из себя. Он посмотрел на последнюю строку. Подумал. И дописал: Последний пункт маловероятен.

***

Утро началось с того, что колледж попытался его не отпускать. Сначала у Гето пропала левая перчатка. Нашлась она в чайнике. Потом дорожный амулет отказался крепиться к ремню и трижды падал на пол, издавая тонкий звук оскорблённого колокольчика. Затем сикигами-ворона, назначенная учебным отделом доставить ему пропуск, влетела в окно, уронила свиток в миску с лапшой, выкрикнула “СЧАСТЛИВО НЕ СДОХНУТЬ” и улетела, прежде чем Гето успел уточнить, это официальная формулировка или личная инициатива. В пропуске, к счастью, чернила были водостойкие. В настроении Гето — нет. На главном дворе колледжа стоял сырой предрассветный холод. Небо было светло-серым, как недоваренный рис. Каменные дорожки блестели после ночного дождя, с крыш капала вода. Бумажные сикигами под карнизами делали вид, что спят, но один всё-таки приоткрыл глаз, когда Гето прошёл мимо с сумкой. — Не вернётся, — прошелестел он соседу. — Вернётся, — ответил второй. — У него лицо злое. — Злые долго живут? — Из вредности. Гето остановился. Оба сикигами мгновенно обмякли, изображая мокрую бумагу. — Канцелярия, — сказал Гето с укором, — должна быть беспристрастной. Один сикигами тихо каркнул: — Должна, но не обязана. У ворот его ждал Яга. Разумеется, с папкой. На этот раз папка была тоньше, что не успокаивало. Некоторые виды смерти помещались и в конверт. — Опоздал на две минуты, — сказал Яга. — У меня перчатка пыталась утопиться. — Уважительная причина. — Я тоже так считаю. Яга протянул ему деревянную дощечку с выжженной печатью колледжа. — Основной пропуск. Не теряй. Он подтверждает твой статус, если местные старейшины решат сделать вид, что тебя никто не звал. Гето взял дощечку. Она была тёплой. — Могут? — Обязательно. — Рад, что дипломатия начинается так бодро. — Не спорь с ними о традициях, если не уверен, что готов выслушать три часа лекции. — Я студент. Я обучен страдать на лекциях. — Их лекции старше колледжа. — Тогда я готов уважительно умереть. Яга достал из внутреннего кармана конверт. На нём был билет: плотная бумага цвета старого молока, чёрные иероглифы, красная печать транспортного управления и тонкая серебряная линия по краю. Гето нахмурился. — Это билет на поезд? — На поезд до Кирикубо. Потом автобус до Окумори. Потом пеший переход до старой станции. — Старой станции? — Она не отображается в обычных расписаниях. — Конечно. — Там покажешь билет проводнику. — Какому проводнику? — Поймёшь. Гето посмотрел на него. — Сэнсэй, я хочу напомнить, что загадочность — плохой метод инструктажа. — Это не загадочность. Это отсутствие информации. — Ещё хуже. Яга помолчал. Потом сказал: — Дальше Окумори начинается пограничная зона Долины. Обычные карты ненадёжны. Обычная связь тоже. Если увидишь дорогу, которой не было, не иди по ней без проверки. Если услышишь, что тебя зовут по имени, не отвечай сразу. Если встретишь лошадь… — Не предлагать ей сигареты? — Что? — Ничего. Яга прищурился, но продолжил: — Если встретишь лошадь, не пытайся её изгнать, пока не поймёшь, что она такое. — А если она попытается меня убить? — Тогда действуй по обстоятельствам. — Прекрасная инструкция. Краткая, смертельная, универсальная. Яга протянул ему маленький свёрток. Внутри лежала кукла. Совсем маленькая, размером с ладонь. Уродливая, с круглой головой, короткими лапами и выражением лица, похожим на плохо скрываемое осуждение. Гето уставился на неё. — Это что? — Передатчик. — Это кукла. — Проклятый передатчик. — Она на меня смотрит. — Значит, работает. Кукла действительно смотрела. Пуговичные глаза были чёрные и слишком сосредоточенные для предмета, которому полагалось не иметь мнения. На животе у неё была вышита печать Яги. — Она будет передавать краткие сообщения, если связь через стандартные печати сорвётся, — сказал Яга. — Достаточно вложить записку ей в рот и активировать печать. — В рот. — Да. — Сэнсэй, вы делаете учебный процесс всё более травмирующим. — Она не кусается. Кукла медленно открыла рот. Внутри были маленькие острые зубы. Гето взял куклу двумя пальцами. — У неё имя есть? — Нет. Кукла тихо пискнула. — Теперь есть, — сказал Гето. — Будешь Бюрократ. Кукла замерла. Потом оскорблённо отвернулась. — Вы поладите, — сказал Яга. — Я уже ненавижу её как родную. Со стороны общежития послышались быстрые шаги. Шоко шла через двор, кутаясь в белый халат, как в плащ. В одной руке у неё был термостакан, в другой — ещё один пакет. — Я успела, — сказала она. — К сожалению, — ответил Гето. Она сунула ему пакет в руки. — Завтрак. Еда в дороге может быть отвратительной, а один несчастный онигири, который я вчера заботливо всучила Сугуру, только разогреет аппетит. Ему нужно подкрепление. — Ты заботишься обо мне или планируешь откормить для лошади? — Одно другому не мешает. Яга кашлянул. Шоко невинно посмотрела на него. — Что? Ему нужны калории. — И дисциплина, — сказал Яга. — С дисциплиной он несъедобный. Гето зажал переносицу. — Я стою здесь. — Мы знаем, — сказала Шоко. — Поэтому и обсуждаем. Яга протянул ему последний документ. — Отчёт отправляешь раз в три дня. Если связи нет — пишешь в блокнот. Если начинаются провалы памяти — немедленно фиксируешь. Если ситуация становится критической — уходишь. Гето поднял взгляд. — А пропавшие? — Живые не нуждаются в мёртвых спасателях. Это было сказано жёстко. Слишком жёстко для утреннего двора, мокрых крыш и сонной канцелярии с клювами. Гето кивнул. — Понял. Яга положил ему руку на плечо. Тяжёлая ладонь. Короткий жест. Никакой сентиментальности. — Возвращайся с материалом для диплома, а не как материал. — Я постараюсь разочаровать учебный отдел и выжить. — Хороший план. Шоко подняла термостакан в салюте. — Если умрёшь, явись призраком и расскажи, был ли Годжо красивым. — Я явлюсь призраком и буду двигать твою мебель на сантиметр каждую ночь. — Жестоко. Вернись живым. — Ради твоей мебели? — Ради моего любопытства. Гето почти улыбнулся. Потом закинул сумку на плечо, убрал билет во внутренний карман и вышел за ворота колледжа. На улице пахло мокрым асфальтом, утренним дымом и городом, который ещё не успел проснуться окончательно. Первые автобусы шипели на остановках, фонари гасли один за другим, где-то за стеной обычного мира начинался день, в котором люди ехали на работу, покупали кофе, ругались в телефоны и не знали, что в старом магическом колледже одного студента только что отправили в долину, о которой молчали карты. Гето шёл к станции и чувствовал, как за спиной остаётся привычный мир.

***

Поезд до Кирикубо был почти пуст. В вагоне пахло пылью, мокрыми зонтами и пластиковыми сиденьями. За окном город постепенно редел: сначала исчезли высокие дома, потом широкие дороги, потом магазины с яркими вывесками. Остались низкие крыши, узкие улицы, рисовые поля под серым небом и горы на горизонте — тёмные, неподвижные, как спины спящих зверей. Гето сидел у окна, положив сумку рядом, и перечитывал отчёты. Не потому что надеялся найти что-то новое. Он уже знал основные факты. Три человека. Провалы памяти. Последний контакт у границы. Лошадь. Туман. Просто отчёты были безопаснее тревожных мыслей о ближайшем будущем. И о Годжо Сатору. Мысли, оставленные без дела, начинали возвращаться к письму. Желательно с чувством юмора. Или хотя бы красивого. Гето закрыл папку. Напротив него сидела пожилая женщина в тёмном кимоно и вязала шарф. Вязала она быстро, ловко и с таким выражением лица, будто от скорости зависела судьба страны. Клубок шерсти лежал в корзине у её ног. Чёрный кот, устроившийся рядом с клубком, время от времени открывал один глаз и смотрел на Гето. Слишком внимательно. Гето посмотрел в ответ. Кот медленно моргнул. На его лбу проступил маленький знак — он не был похож на печать или метку, скорее естественный узор шерсти, подозрительно похожий на глаз. — Хорошая погода для дороги, — сказала женщина. Гето перевёл взгляд на окно. За стеклом моросил дождь. Поля утопали в серой воде, горы впереди были закрыты низкими облаками. — Если дорога провинилась, — сказал он. Женщина тихо хмыкнула. Спицы в её руках щёлкали ровно, как маленький метроном. — Молодой господин едет далеко? Гето не любил случайные разговоры в транспорте. Особенно когда случайные пожилые женщины с подозрительно умными котами задавали случайные вопросы на пути к закрытым магическим территориям. — В Кирикубо, — ответил он. — Все едут в Кирикубо. Вопрос в том, кто выходит раньше, а кто дальше. — Мудро. — Нет, — сказала женщина. — Скучно. Мудрость обычно скучная, если ей больше двухсот лет. Гето посмотрел на неё внимательнее. Проклятой энергии в ней почти не было. Или она так хорошо её скрывала, что это уже само по себе было ответом. Кот зевнул, показав слишком длинные клыки. — А вы едете далеко? — спросил Гето. — Я? — женщина улыбнулась. — Я уже приехала. Поезд качнулся. Гето инстинктивно положил руку на сумку. Вагон был прежним. Серые сиденья. Тусклый свет. Реклама горячих источников над дверью. Дождь за окном. Женщина напротив. Кот. Только шарф в её руках вдруг оказался белым. Совсем белым. Хотя секунду назад был тёмно-синим. — Белый цвет быстро пачкается, — сказал Гето. Женщина подняла шарф, оценивая длину. — Зато на нём хорошо видна кровь. — Практично. — В Долине всё практично. Даже красота. Она произнесла это спокойно. Как говорят о погоде. Гето не двинулся. — Вы из Долины? Кот снова открыл глаз. Женщина улыбнулась шире. — Нет. — Но знаете о ней. — Все старые вещи знают друг о друге. — Вы старая вещь? — Невежливо спрашивать возраст у женщины. — Я спросил категорию. — Ещё хуже. Гето чуть наклонил голову. — Вы хотите меня предупредить? — Молодые маги всегда думают, что старые женщины в поездах существуют, чтобы их предупреждать. — А вы не для этого? — Я еду вязать. — В поезде. — У каждого свои развлечения. Она оборвала нить зубами. Слишком острыми для человеческих. Или ему показалось. Гето не любил, когда ему показывалось. Женщина протянула ему шарф. — Возьмите. — Зачем? — Там холодно. — У меня есть шарф. — Этот лучше. — Он проклят? — Разумеется. Гето посмотрел на белый шарф. Тот лежал в её руках мягко, невинно и почти живописно. Никакой агрессии. Никакого давления. Проклятая энергия была тончайшей, почти незаметной, спрятанной в нитях. Не нападение. Не ловушка. Скорее… условие. — Что он делает? — спросил Гето. — Согревает горло, если туман попытается забрать голос. — Цена? Женщина одобрительно кивнула. — Умный мальчик. — Я совершеннолетний студент с дипломной практикой и усталостью в глазах. — Для старых вещей все мальчики. — Это не ответ о цене. — Когда дойдёте до первой развилки, не выбирайте дорогу, где цветут красные камелии. — Это совет. — Это цена. Вы заплатите тем, что послушаетесь. — А если не послушаюсь? Кот тихо фыркнул. Женщина погладила его по голове. — Тогда шарф останется просто шарфом. Белым, красивым, бесполезным. Как некоторые владыки. Гето взял шарф. Ткань была прохладной, но не неприятной. На пальцах остался запах снега и старого дерева. — Спасибо. — Не благодарите слишком рано. — Это у вас местная традиция? — Это у всех традиция, просто молодые её забывают. Поезд начал тормозить. Объявление станции зашипело из динамиков, но вместо названия вышел только белый шум. Гето повернулся к окну. На платформе стояла маленькая станция: деревянная крыша, мокрые скамейки, один фонарь, табличка, на которой иероглифы расплывались, если смотреть прямо. Когда он снова посмотрел напротив, женщины уже не было. Кота тоже. На сиденье лежала только короткая чёрная шерстинка. Гето взял её двумя пальцами. Шерстинка тут же свернулась в маленький знак, похожий на глаз, и исчезла. — Великолепно, — сказал Гето пустому вагону. — Не прошло и половины пути, а я уже принимаю подарки от подозрительных бабушек. Сумка рядом едва слышно пискнула. Гето открыл боковой карман. Кукла-передатчик смотрела на него с очевидным осуждением. — Ты вообще молчи, Бюрократ. Тебя мне дал преподаватель, который считает “действуй по обстоятельствам” полноценной инструкцией. Кукла закрыла рот. Поезд остановился. Двери открылись. Снаружи пахнуло дождём, мокрой листвой и чем-то белым. Не цветом. Белизна не должна была пахнуть. Но эта пахла — холодом, камнем и далёким дымом. Гето вышел на платформу.

***

Кирикубо оказался посёлком, который явно не хотел привлекать внимание. Он лежал между холмами и рисовыми полями, низкий, серый, влажный. Дома жались друг к другу, как люди, пережидающие непогоду. Узкие улицы были почти пусты. Над лавками висели выцветшие вывески, фонари даже днём горели тусклым жёлтым светом. На столбах сидели настоящие вороны и одна бумажная, которая при виде Гето поспешно отвернулась. Автобус до Окумори стоял у дальней стороны станции. Маленький, старый, зелёный, с треснувшим зеркалом и табличкой маршрута, где конечная остановка была написана так бледно, будто сама стеснялась существовать. Водитель курил у дверей. Невысокий мужчина лет шестидесяти, в кепке, с лицом, обветренным до состояния старой коры. Он окинул Гето взглядом, задержался на сумке, на белом шарфе в руке, на пропуске колледжа, торчащем из внутреннего кармана. — В Окумори? — спросил он. — Да. — Дальше? — Возможно. Водитель затянулся и выпустил дым в сторону. — Все “возможно”. Потом идут. — А надо не идти? — Мне-то что. Я автобус вожу, не людей за рукав держу. Гето достал билет. Водитель посмотрел на него, но брать не стал. — Это не мне. — А кому? — Поймёшь. Гето вздохнул. — Это, видимо, официальный девиз региона. Водитель неожиданно усмехнулся. — Токийский? — Заметно? — Очень. У вас лицо такое, будто вы ждёте расписания от гор. — Я бы не отказался. — Горы расписаний не любят. Им лет много, они торопиться перестали. Он докурил, бросил сигарету в жестяную банку у столба и поднялся в автобус. — Садись. Если стошнит, не в проход. Если увидишь за окном кого-то знакомого — не маши. Если автобус остановится не на остановке — не выходи. Гето поднялся следом. — А если вы скажете выходить? — Я скажу два раза. Если скажу один — это не я. — Становится уютно. — Было бы уютно — туда бы туристы ездили. В автобусе сидели пять человек. Две старушки с одинаковыми корзинами. Мужчина в рабочей куртке, дремавший у окна. Девочка лет двенадцати с красным зонтом на коленях. И монах в сером дорожном одеянии, который перебирал чётки и делал вид, что не замечает Гето. Гето сел ближе к середине. Автобус тронулся. Кирикубо быстро остался позади. Дорога пошла вдоль полей, потом между холмами, потом в лес. Чем дальше они ехали, тем уже становилась трасса. Асфальт трескался, обочины зарастали мокрой травой, деревья подступали ближе. Небо исчезало за ветвями. В салоне было тихо. Только двигатель гудел, дворники скрипели по стеклу, да чётки монаха едва слышно щёлкали в сухих пальцах. Гето смотрел в окно. На стекле отражалось его лицо, а за ним — лес. Иногда между деревьями мелькали каменные статуи: маленькие дзидзо в красных шапочках, старые лисьи фигуры, покосившиеся тории, ведущие в никуда. На некоторых статуях висели белые полоски бумаги. Они не шевелились, хотя автобус ехал, а воздух снаружи был влажный и ветреный. Девочка с красным зонтом повернулась к нему. — Вы маг? Старушки одновременно замерли. Монах перестал перебирать чётки. Водитель, кажется, чуть сильнее сжал руль. Гето посмотрел на девочку. — Почему ты так решила? — У вас сумка тяжёлая, но вы несёте её легко. И шарф белый. — По шарфу теперь определяют магов? — По белому — тех, кто идёт в Туман. Она сказала это с большой буквы. Это было понятно не по звуку, конечно. По тому, как в салоне сгустился воздух и воцарилась напряженная атмосфера. — А ты? — спросил Гето. — Тоже идёшь в Туман? Девочка крепче сжала ручку зонта. — Нет. Мне нельзя. — Почему? — Я ещё не видела смерть. Одна из старушек тихо шикнула: — Мио. Девочка опустила глаза. Гето не стал спрашивать дальше. Но фраза осталась. Я ещё не видела смерть. Лошадь, которую видят те, кто сталкивался со смертью. Белый шарф от старой женщины в поезде. Туман, который может забрать голос. Дорога, которой нельзя доверять. Гето достал блокнот и записал: Белый шарф. Старая женщина в поезде. Цена: не идти дорогой с красными камелиями. Девочка Мио: “Мне нельзя в Туман. Я ещё не видела смерть”. Монах поднял глаза. — Не всё стоит записывать, господин студент. Гето не обернулся сразу. — Если не записывать, можно забыть. — Иногда забыть — милость. — Иногда милость — удобное слово для чужой трусости. Чётки в пальцах монаха остановились. Водитель тихо кашлянул. Старушки вжались в сиденья. Девочка Мио смотрела на Гето с испуганным восторгом, как дети смотрят на взрослых, которые сказали что-то запретное и пока не взорвались. Монах улыбнулся. — Острый язык для человека, который ещё не дошёл до ворот. — Я тренируюсь заранее. — Кто ваш наставник? — Яга Масамичи. — Тогда понятно. — Что именно? — Почему вы говорите так, будто уже недовольны всем миром. — Это не от Яги. Это врождённое. Монах рассмеялся. Смех у него оказался неожиданно живой, человеческий. Напряжение в автобусе немного ослабло. Старушки снова зашевелились. Водитель выдохнул носом. Девочка Мио улыбнулась в свой красный зонт. — В Окумори вам лучше не задерживаться, — сказал монах. — После полудня дорога меняется. — В каком смысле? — В обычном для тех мест. — То есть неприятном. — Вежливый юноша сказал бы “непредсказуемом”. — Вежливый юноша остался в Токио. Монах снова улыбнулся. — Тогда невежливому стоит помнить: если туман спросит, кто вы, отвечайте не именем, а целью. Гето повернулся к нему. — Почему? — Имя легче забрать. — А цель? — Цель тяжелее. Если она настоящая. Автобус резко качнуло. Снаружи дорога стала круче. Лес вокруг потемнел, хотя до вечера было ещё далеко. На стекле начали оседать мелкие белые капли. Не дождь. Не снег. Просто влага из воздуха, густая, молочная. Туман. Он появился не сразу стеной, а просочился между деревьями. Сначала лёгкими полосами. Потом клочьями. Потом белыми рукавами, тянущимися к дороге, как ленивые пальцы. Девочка Мио опустила голову. Старушки начали шептать молитву. Мужчина в рабочей куртке проснулся и сразу сделал вид, что всё ещё спит. Водитель включил фары. Луч света ударил в белизну и растворился через несколько метров. Гето почувствовал, как белый шарф в его руках слегка потеплел. — Наденьте, — сказал монах. — Вы тоже из тех, кто предупреждает? — Нет. Я из тех, кто потом говорит: “Я же говорил”. Гето накинул шарф на шею. Ткань легла легко. Холод у горла сразу исчез, хотя в автобусе стало ещё сырее. Впереди на дороге что-то мелькнуло. Водитель выругался себе под нос и ударил по тормозам. Автобус дёрнулся, старушки вскрикнули, девочка прижала зонт к груди. Гето схватился за поручень, одновременно другой рукой удерживая сумку. Перед автобусом стоял олень. Белый. Совершенно белый, с тонкими ногами, мокрой шерстью и ветвистыми рогами, на которых висели красные ленточки. Он смотрел прямо на лобовое стекло. В его глазах отражались фары — два маленьких жёлтых огня. — Не выходить, — сказал водитель. Никто не шевельнулся. Олень опустил голову. Из его пасти медленно вывалился человеческий голос: — Гето Сугуру. Тишина в автобусе стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Гето не ответил. Пальцы сами нашли край пропуска колледжа. Во внутреннем кармане тихо нагрелась защитная печать. Олень сделал шаг ближе. Копыта стукнули по мокрому асфальту. — Гето Сугуру, — повторил он голосом, который не принадлежал ни оленю, ни человеку. — Выходи. Девочка Мио тихо всхлипнула. Монах зашептал что-то под нос. Гето медленно поднялся. Водитель не повернул головы, но сказал сквозь зубы: — Я сказал: не выходить. — Я и не собирался. — Стоишь зачем? — Мне легче быть грубым в вертикальном положении. Он сделал шаг к проходу, остановился рядом с водительским сиденьем и посмотрел через стекло на оленя. Не отвечать именем. Не отвечать сразу. Если туман спросит, кто ты, отвечай целью. Олень открыл пасть шире. Внутри не было языка. Только белый туман. — Гето Сугуру. Гето чуть наклонил голову. — Неправильно. В салоне кто-то перестал дышать. Олень замер. — Я не понял, — сказал он чужим голосом. — Это заметно, — сказал Гето. — Если хочешь позвать человека, сначала разберись, кто он. А если хочешь украсть имя, хотя бы не произноси его так, будто читаешь список покупок. Туман за стеклом дрогнул. Водитель прошептал: — Парень… Гето достал из рукава узкую бумажную печать. — Я студент Токийского магического колледжа, направленный расследовать исчезновения у Долины Белого Тумана. И я очень не люблю, когда меня зовут без должного уважения. Олень отступил. Совсем немного. Гето приклеил печать к стеклу. — Проваливай. Печать вспыхнула чёрной тенью. По стеклу пошли тонкие тёмные линии, сложились в пасть, распахнулись, и из неё вырвался короткий, резкий рык — голос одного из проклятий Гето, маленького, но крайне неприятного. Автобус тряхнуло. Старушки заорали. Девочка Мио пискнула. Монах хлопнул себя чётками по пальцам. Белый олень распался — развалился клочьями тумана, как плохо слепленная кукла. На мокрой дороге остались только красные ленточки. Они секунду лежали неподвижно, потом почернели и превратились в грязь. Водитель медленно повернул голову к Гето. — Ты всегда так с дорожными духами? — Только если они хамят. — Это был не дух. — Я заметил. — Это была приманка. — Тоже заметил. — Тогда зачем злил? Гето сел обратно. — Чтобы понять, кто злит в ответ. Снаружи, глубоко в тумане, что-то рассмеялось. Не похоже на мужской голос из карты. Голос был другой — тоньше, старше, голоднее. Монах посмотрел на Гето с уже совсем другим выражением. — Яга Масамичи плохо выбирает тихих студентов. — Он вообще плохо выбирает все синонимичное “тихому”. Автобус снова тронулся. Девочка Мио несколько минут молчала. Потом повернулась к Гето и прошептала: — Вы страшный? — Сегодня — нет. — А когда? — Когда меня пытаются съесть до обеда. Она кивнула так серьёзно, будто записала важное правило взрослой жизни. Старушки больше на него не смотрели. Монах, наоборот, смотрел слишком внимательно. Гето достал блокнот и записал: Белый олень. Красные ленточки. Звал по имени. Внутри пасти — туман. Распался после теневой печати. Смех в лесу. Приманка. Перо на секунду замерло. Потом он дописал: Не отвечать на имя. Цель лучше. Белый шарф на шее был тёплым.

***

Окумори был последним населённым пунктом перед Долиной, если слово “населённый” можно было применять к деревне, которая выглядела так, будто жители давно договорились не выходить из домов без крайней необходимости и желательно не одновременно. Автобус остановился у маленькой площади. Дождь здесь не шёл. Вместо него в воздухе висела мокрая белая пыль. Дома стояли низкие, деревянные, с тёмными крышами и закрытыми ставнями. У дороги тянулись верёвки с бумажными оберегами. На каждом перекрёстке стояли каменные лисы. У некоторых были отбитые морды. У одной во рту торчал свежий цветок. Никто из пассажиров не вышел, кроме Гето и монаха. Девочка Мио смотрела на него из окна. — Не идите к камелиям, — сказала она. Гето посмотрел на неё. — Не пойду. — Даже если там будет красиво. — Особенно если там будет красиво. Она явно одобрила этот ответ. Водитель закрыл двери, но окно своё опустил. — Дорога за святилищем, — сказал он. — До старой станции час, если дорога обычная. Если не обычная — не знаю. — Спасибо. — Не благодари. Я тебя обратно ещё не вёз. Автобус уехал. Его гул быстро растворился в белизне. На площади остались Гето, монах и мокрые лисы. Монах поправил сумку на плече. — Вам к станции. — А вам? — Мне в храм. Я служу при границе. — Удобно. — Нет. Гето почти улыбнулся. Монах протянул ему маленькую бумажную полоску с написанной от руки сутрой. — Возьмите. — Она проклята? — Освящена. — В последнее время подарки без подвоха кажутся подозрительными. — Подвох есть. — Какой? — Если вы умрёте, я узнаю. — Вдохновляет. — Я помолюсь. — Лучше заранее. Монах рассмеялся. — Вы далеко пойдёте, Гето-сан. Это прозвучало обыденно. Фамилия с вежливым суффиксом. Гето принял бумажку и чуть поклонился. — Благодарю. — Не злите Владыку Долины слишком быстро. — А медленно можно? — Медленно он сам любит. — Я уже начинаю понимать, почему Совет отправлял туда старых идиотов. — Старых идиотов легче хоронить. Все успевают привыкнуть. Монах пошёл по узкой дороге к храмовым воротам, исчезая в белой влажности. Гето остался один. Окумори молчал. Не так, как молчат пустые места. Пустые места просто не имеют голоса. Окумори молчал намеренно: за закрытыми ставнями кто-то был, кто-то смотрел, кто-то ждал, пока чужак уйдёт туда, куда чужаки обычно уходили. И не всегда возвращались. Гето затянул белый шарф потуже и направился к святилищу. Дорога за деревней поднималась в гору. Каменные ступени были старые, неровные, поросшие мхом. По обеим сторонам стояли фонари, но огня в них не было. Тории у входа в святилище были выкрашены красным, однако краска облезла, и местами дерево проступало серыми ранами. За воротами начиналась тропа. Сначала она была обычной: мокрая земля, корни, камни, сосны. Потом деревья стали выше. Ветки переплетались над головой, заслоняя небо. Туман лежал между стволами плотными слоями, иногда отступал, иногда подползал к ногам. Гето шёл медленно не из страха, а из уважения к местности, которая уже дважды намекнула, что любит играть нечестно. Через двадцать минут он увидел первую развилку. Левая дорога уходила вниз, между камней. Правая — поднималась к светлому просвету в деревьях. На правой цвели красные камелии. Очень красивые. Слишком красивые для поздней сырой весны. Крупные, влажные, тёмно-красные, почти как свежая кровь. Они росли вдоль тропы ровными кустами, а лепестки лежали на земле плотным ковром. В глубине правой дороги виднелся фонарь. Тёплый, золотой. И что-то похожее на крышу чайного дома. Гето остановился. — Даже не старайтесь, — сказал он. Слева дорога была грязной, крутой и неприятной. Справа — сухая, красивая и, вероятно, смертельная. Он пошёл налево. За спиной что-то тихо вздохнуло. Потом женский голос, мягкий и печальный, сказал: — Гето-сан, вы забыли дорогу. Он не обернулся. — Нет, — сказал он. — Это она забыла, что я предупреждён. Туман зашипел. Левая дорога тут же стала ещё грязнее. — Мелочно, — заметил Гето. Корни цеплялись за обувь. Ветки хлестали по рукавам. Один камень под ногой подозрительно попытался повернуться, но получил печатью по поверхности и притворился обычным. Через полчаса подъёма лес резко закончился. Гето вышел к старой станции. Она стояла на узкой площадке между скалами, как воспоминание о железной дороге, которую давно забыли достроить. Небольшое деревянное здание с покосившейся крышей. Платформа, заросшая травой. Рельсы, уходящие прямо в белый туман и обрывающиеся в нём через несколько метров — или не обрывающиеся; понять было невозможно. На табличке станции не было названия. Только пустое белое поле. На платформе стоял человек. Проводник, наверное. Высокий, худой, в старой форме без знаков отличия. Лицо закрывала белая тканевая маска. В руках он держал фонарь с синим огнём. Гето остановился у края платформы. — Добрый день. Проводник поклонился. Не слишком низко. Ровно настолько, насколько требовала вежливость к чужаку, которого уже можно было считать пассажиром, но ещё не стоило считать выжившим. — Билет. Голос был сухой, шуршащий, как бумага. Гето достал билет Яги. Проводник взял его двумя пальцами, поднёс к синему огню. Иероглифы на билете поплыли. На секунду там проступило другое название. Гето успел разобрать только один знак: имя. Потом бумага вспыхнула синим и не сгорела. Просто стала чуть светлее. Проводник вернул билет. — Один пассажир. Один голос. Одна тень. Один долг. — Долг? — Билет оплачен. — Кем? Проводник молчал. Гето убрал билет. — Я начинаю скучать по автоматам, которые просто кусаются. Синий огонь в фонаре дрогнул. Проводник, возможно, улыбнулся под маской. Из тумана донёсся звук. Сначала тихий, далёкий. Стук колёс. Потом скрежет металла. Потом дыхание — тяжёлое, глубокое, как у огромного животного. Гето посмотрел на рельсы. Поезд появился из белизны без объявления. Не современный поезд. Старый вагон с деревянными стенками, тёмными окнами и железными ступенями. Фонари на его передней площадке горели синим. Под колёсами не было видно рельсов, но он всё равно ехал, медленно, уверенно, будто дорога под ним появлялась только потому, что он этого требовал. Он остановился у платформы. Дверь открылась сама. Внутри было темно. Проводник поднял фонарь. — До границы Долины. — А дальше? — Дальше вас встретят. — Кто? Проводник наклонил голову. — Кто первым успеет. — Обнадёживающе. Гето поднялся в вагон. Внутри пахло пылью, старым деревом и снегом. Сиденья были обиты тёмной тканью. На стенах висели бумажные фонари, но светили они не огнём, а слабым голубым свечением. Вагон был пуст, если не считать чёрной тени в самом дальнем углу. Гето остановился. Тень была похожа на человека. Потом повернула голову, и стало ясно, что это не человек. Слишком длинная шея. Слишком тонкие руки. Лицо гладкое, без глаз, но с широкой нарисованной улыбкой. — Место занято? — спросил Гето. Существо молча покачало головой. — Прекрасно. Он сел ближе к двери. Проводник вошёл следом, закрыл дверь, и поезд тронулся. За окнами был только туман. Иногда в белизне тумана мелькали тени: деревья, ворота, чьи-то руки, лица без черт, красные ленточки, рога белого оленя. Один раз за стеклом появилась дорога с камелиями. Цветы были такие яркие, что от них заболели глаза. Гето отвернулся. Существо в углу тихо захихикало. — Смешно? — спросил Гето. Оно кивнуло. — Рад, что развлекаю. Оно подняло длинный палец и нарисовало на запотевшем стекле знак. Гето посмотрел. Знак был простым: круг, перечёркнутый шестью линиями. Печать из письма Годжо. — Ты знаешь Владыку Долины? Существо снова кивнуло. Потом нарисовало рядом второй знак. Лошадиную голову. С костяными крыльями. — И её знаешь. Кивок. — Она опасна? Существо задумалось. Потом нарисовало на стекле два иероглифа: смотря кому — Очень полезно. Спасибо. Существо явно гордилось собой. Поезд качнулся. Сумка Гето шевельнулась. Кукла-передатчик вылезла из бокового кармана сама, упала на сиденье и села, уставившись на существо в углу. Существо уставилось в ответ безглазым лицом. Кукла медленно открыла рот. Существо медленно открыло свой. Гето положил ладонь кукле на голову. — Бюрократ. Не начинай международный конфликт в общественном транспорте. Кукла закрыла рот. Существо тоже. Через минуту оно нарисовало на стекле кривое сердечко. — Нет, — сказал Гето. — Абсолютно нет. Существо беззвучно затряслось от смеха. Поезд шёл долго. Или недолго. Время в тумане вело себя неприлично. Гето несколько раз смотрел на часы, но стрелки то останавливались, то перескакивали вперёд, то показывали время, которого не существовало. Один раз вместо цифр на циферблате проступили мокрые следы копыт. Он записал и это. Писать становилось сложнее. Не физически — рука слушалась, чернила ложились ровно. Но мысли начинали путаться. Название станции, откуда он сел, ускользнуло первым. Гето нахмурился. Открыл первую страницу блокнота. Гето Сугуру. Дипломная практика. Долина Белого Тумана. Он прочитал вслух, тихо: — Гето Сугуру. Дипломная практика. Расследовать исчезновения. Белый шарф на горле потеплел. Мысли стали яснее. Существо в углу перестало смеяться. Проводник, стоявший у двери, чуть повернул голову. — Хороший шарф. — Подарок подозрительной женщины. — Лучшие подарки такие. — Худшие тоже. — Разница видна позже. Поезд начал замедляться. Снаружи белизна стала темнее. В ней появились серые очертания скал. Потом деревья. Потом высокий каменный столб у дороги, покрытый старыми печатями. Проводник поднял фонарь. — Граница. Дверь открылась. В вагон ворвался холод. Гето поднялся, убрал куклу обратно в сумку, хотя Бюрократ явно хотела остаться и обменяться с безглазым существом дипломатическими оскорблениями. — Спасибо за поездку, — сказал он проводнику. Проводник поклонился. — Не теряйте голос. — Постараюсь. — Не теряйте тень. Гето посмотрел на пол. Его тень была на месте. Почти. На секунду показалось, что у неё слишком длинные волосы. Он вышел. Поезд сразу тронулся, не дожидаясь, пока он отойдёт от платформы. Синий свет фонарей растворился в тумане. Стук колёс стих. Гето стоял на дороге. Перед ним поднимались ворота Долины. Не тории, не обычные ворота. Две высокие белые колонны из камня, между ними — перекладина, на которой висели сотни узких бумажных полос. Они не шевелились, хотя ветер тянул туман через дорогу. На каждой полосе было написано имя. Старые чернила. Новые. Выцветшие. Свежие. Некоторые имена были зачёркнуты. Некоторые — стёрты почти полностью. За воротами дорога уходила вниз, в широкую долину, скрытую белым туманом. Где-то далеко звенела вода. Где-то ещё дальше кричала птица. В воздухе пахло сосной, снегом, дымом и чем-то сладким — цветами, которых не было видно. Гето сделал шаг к воротам. Бумажные полосы зашуршали не от ветра, а от внимания. — Гето Сугуру, — прошептали они. Он остановился. Вспомнил монаха. Вспомнил оленя. Вспомнил первую страницу блокнота. — Студент Токийского магического колледжа, — сказал он спокойно. — Направлен расследовать исчезновения и проверить печати Долины. Имена зашуршали сильнее. На одной бумажной полосе чернила потекли вниз, складываясь в новые знаки. Гето Сугуру. Он посмотрел на неё. — Я уже представился иначе. Полоса дрогнула. Потом сверху, откуда-то из белого тумана над воротами, раздался мужской голос. Ленивый. Насмешливый. До невозможности довольный собой. — О, какой упрямый. Гето поднял голову. На верхней перекладине ворот сидел человек. Нет. Не просто человек. Даже на фоне белого тумана он был белее всего вокруг: волосы, свободное хаори, повязка на глазах, длинные рукава, одна нога небрежно свешена вниз, будто сидеть на древних пограничных воротах было совершенно нормальным способом встречать официальных гостей. Годжо Сатору выглядел так, как о нём говорили слухи, что было просто ужасно! Потому что слухи, как выяснилось, всё-таки кое в чём не врали. Он был красив. Красив так раздражающе, что первое желание любого здравомыслящего человека должно было состоять в том, чтобы найти в его лице недостаток, зацепиться за него и вернуть миру равновесие. Гето недостатка не нашёл. Это его сразу разозлило. — Годжо-доно, полагаю, — сказал он. Годжо наклонил голову. Улыбка появилась медленно. Очень довольная. Очень плохая. — А ты, значит, тот самый студент Яги. — Зависит от того, какой именно. — Молодой, умный и не совсем бесполезный. — Вы забыли пункт, ради которого, судя по письму, и затевали переписку. — Не забыл, — сказал Годжо. — Просто проверял при личной встрече. Туман вокруг ворот будто прислушался. Гето медленно улыбнулся. Вежливо. Опасно. — И как результаты проверки, Годжо-доно? Годжо спрыгнул с перекладины. Он приземлился бесшумно, слишком легко, почти лениво. Хаори взметнулось белым крылом и опало. Теперь он стоял по другую сторону ворот — всё ещё в Долине, всё ещё за границей, всё ещё настолько явно у себя дома, что даже камни под ногами, казалось, старались лежать красивее. — Про чувство юмора пока не уверен, — сказал он. — Но смотреть действительно не скучно. Гето посмотрел на него. На белые волосы. На повязку. На улыбку. На позу человека, которого в детстве не просто недостаточно били по рукам — ему, вероятно, ещё и аплодировали, когда он этими руками что-нибудь ломал. — Тогда у нас уже проблема, — сказал Гето. — Какая? — Я приехал работать, а не украшать пейзаж. Годжо улыбнулся шире. — В Долине ценят многофункциональность. Гето сделал шаг вперёд. Бумажные имена над воротами снова зашуршали. Годжо поднял руку и щёлкнул пальцами. Шорох тут же стих. Так просто. Так небрежно. Будто древняя пограничная защита была не системой печатей, а шумным ребёнком, которому сказали не мешать взрослым разговаривать. Гето отметил это. И ещё отметил, что под раздражением у него проснулся интерес, что было совершенно недопустимо. — Добро пожаловать в Долину Белого Тумана, Гето-сан, — сказал Годжо. Фамилия. Суффикс. Почти прилично, если не считать тона, в котором приличие было раздетым, обутым не в те сандалии и выставленным на мороз. — Надеюсь, вы переживёте гостеприимство. — Я тоже, — ответил Гето. — Иначе отчёт получится неполным. Годжо рассмеялся. Где-то в тумане, далеко внизу, ему ответил стук копыт. Один. Второй. Третий. Гето не отвёл взгляда от Годжо. Годжо, к его раздражению, улыбнулся так, будто ждал именно этого звука. — А вот и ещё одна причина, почему у нас редко скучают, — сказал он. Из белого тумана на дороге за его спиной появилась чёрная фигура. Высокая. Тонкая. Слишком большая для обычной лошади. Грива её была похожа на дым, ноги — на тени, а за спиной, сложенные плотно и остро, выступали костяные крылья. Лошадь остановилась у ворот. Повернула голову. И посмотрела прямо на Гето пустыми чёрными глазницами. Гето медленно выдохнул. — Годжо-доно. — М-м? — В вашем письме не было сказано, что лошадь встречает гостей лично. — Я хотел оставить сюрприз. — Как мило. — Правда? — Нет. Лошадь оскалилась. Зубы у неё были белые. Слишком человеческие. Годжо шагнул в сторону, освобождая проход. — Ну что, Гето-сан, — сказал он легко. — Войдёте? Гето посмотрел на ворота. На имена. На туман. На лошадь. На белого владыку, который стоял между всем этим и улыбался так, будто лично придумал неприятности и теперь ждал оценки. Потом достал блокнот, открыл новую страницу и написал: Прибыл к границе Долины. Годжо Сатору раздражает с первой минуты. Лошадь существует. К сожалению, оба выглядят довольными. Он закрыл блокнот. И шагнул через ворота.