когда деревья были большими

Шейн провожал взглядом каплю, медленно стекающую по запотевшей поверхности бутылки водки. Она стояла в центре стола, словно главный виновник торжества, и холодно отблескивала, окружённая тарелками с бутербродами и салатами. — Скоро будет горячее! — весело щёлкнула пальцами Ксения Задорова и поставила на стол ещё одну овощную тарелку. Комната наполнялась стуком настенных часов и скрежетом вилок по тарелкам. Никита — единственный сын в принимающей семье и пока что главный проводник Шейна в новой школе и вообще в России — толкнул его локтем в бок. — Давай, ешь. Это вкусно. Ням-ням, — сказал он и начал кривляться, изображая, как с аппетитом жуёт салат, подозрительно похожий на майонезную массу неопределённого происхождения. Но у Шейна кусок не лез в горло. Прямо напротив него сидел глава семьи — Сергей Задоров. Крупный мужчина с сединой в коротко стриженных волосах и аккуратной щетине. Его тяжёлый, немигающий взгляд буквально сверлил Шейна. Холландер изо всех сил пытался держать вежливую улыбку, но получалось плохо. Даже тёплое гостеприимство Ксении и лёгкость Никиты не могли его расслабить. — Хотя бы бутербродик возьми, — не унималась Ксения и принялась накладывать ему еду. — Вот с красной рыбой, вот с помидорами и сыром, вот с огурцами и шпротами… А ещё колбаски, буженинка… Она перечисляла всё подряд, не давая Шейну вставить ни слова, и быстро заполняла его тарелку. Тот же трюк она проделала с сырным ассорти. Мёртвый взгляд Сергея не отпускал, и Шейн невольно ёрзал на стуле. Никита снова хлопнул его по спине и пробормотал что-то ободряющее. Шейн знал русский язык. Он учил его в школе, занимался с репетитором, читал русскую литературу, смотрел фильмы и общался на форумах. К России он готовился ещё с подросткового возраста. Всё началось с Чехова — в детстве ему попалась «Каштанка», и с тех пор интерес к русской культуре только рос. В старших классах школа предложила программу обмена. Его преподаватели по русскому языку и литературе настояли, чтобы он поехал именно на полный учебный год. — Ты сумасшедший, — сказал тогда его друг Хейден, — Они там все сумасшедшие. Хотя… — Пайк театрально постучал пальцем по подбородку, — тогда всё сходится. И вот он здесь. Шейн мысленно вернулся на большую парковку у аэропорта, как Ксения радостно скакала вокруг него, расспрашивая, как долетел, как Никита и Сергей помогали грузить чемоданы в машину. Чёрное беззвёздное небо, яркие фонари, отражения в мокром асфальте. На плечи падали редкие снежинки и таяли мгновенно. Под ногами — слежавшийся, грязноватый снег, который всё ещё поскрипывал. — Как его зовут-то? — спросил тогда Сергей, не отрывая глаз от дороги. — Шейн Холландер, — тихо ответил он, поймав в зеркале заднего вида мрачный взгляд хозяина. — Я — Ксения, — улыбнулась женщина и пожала ему рук, — Это Сергей. А это наш сыночек, наша гордость — Никиточка. Никита с переднего сиденья показал знак мира. Вдруг, Сергею кто-то позвонил. Рингтон старого кнопочного телефона заставил всех замолчать. — Да, — громко, командно произнёс он, и встал из-за стола, обходя импровизированную барную стойку и покидая комнату. — Ладно, хватит тут тухнуть. Пойдём в твоё логово, — сказал Никита, вытирая рот салфеткой и бросая её в тарелку. Шейн не до конца понял, что значит «тухнуть», но послушно поднялся. Он растерянно переводил взгляд с Никиты на Ксению. — Мальчики, я же старалась, готовила! А вы даже толком ничего не попробовали, — расстроенно протянула Ксения. Шейн виновато сел обратно. В целом она была права. На столе ещё оставалось много еды: румяные пирожки, яркие овощные салаты с брынзой, оливками, перцем и томатами. Тарелка с бутербродами, сырами и мясным ассорти так и стояла почти нетронутой. Ему уже сильно хотелось домой. Нужно было хоть немного побыть одному — позвонить Дэвиду и Юне, рассказать, как долетел, как его тут встретили. Идеально было бы дать Ксении возможность поговорить с его родителями. Насколько он понял, в этом доме все, кроме Сергея, хоть немного владели английским. Дома сейчас он только-только вернулся бы с хоккейной тренировки, плотно поужинал, чем-то безумно вкусным по типу мисо-супа с тофу, и сел за уроки. — Извини, мам, — Никита звонко чмокнул её в щёку, — Мы всё съедим, мы же спортсмены, — Он схватил Шейна за локоть и слегка потянул, давая понять, что нужно вставать, — Надо показать Шейну комнату и помочь разобрать вещи. Малой, наверное, спать хочет. Они пошли по блестящему ламинату. Шейн ещё раз оглянулся на ярко-красный кухонный фартук Ксении, обилие ламп и странные красные плафоны. Это сильно отличалось от их кухни дома — тёплой, пахнущей деревом и папиной едой. Комната Шейна была выполнена в сиреневых тонах. Над огромной двуспальной кроватью висела пышная люстра с «бриллиантовыми» подвесками — такую он видел раньше разве что в театре. Стену у изголовья украшали рельефные белые панели с мягкой подсветкой. Напротив кровати стоял большой телевизор, в углу — огромный шкаф-купе с зеркалом и письменный стол. — Комната, знаешь, немного бабская, — сказал Никита, заходя первым и сразу падая на кровать в одежде, — Здесь раньше сестра жила, пока замуж не выскочила. Да ты заходи, чё в дверях стоишь. Он резко встал, подошёл к Шейну и практически вырвал сумки из его рук, поставив их на пушистый ковёр посередине комнаты. — Я за стеной. Если что — стучи, — Никита постучал кулаком по стене и кивнул, — Ну всё, располагайся. Оставшись один, Шейн сразу полез за телефоном. — Да, мама… — уже в сотый раз повторил он, слушая мамины наставления. Ему было невероятно приятно слышать её голос, шум хоккейного матча на фоне, который смотрел отец, привычный писк духовки и даже шум стиральной машины, — Мама, я тоже очень скучаю, — голос Шейна слегка дрогнул. Закончив разговор, он решил принять душ и лечь пораньше. Ванная комната напоминала мини-дворец: белый и золотой мрамор, маленький ангелочек на кране, который смотрел на него с лёгкой насмешкой. Постельное бельё пахло лавандой. Пуховое одеяло и мягчайший матрас мгновенно затягивали в сон. За окном, покрытым наледью, тихо жили спящие дворы. — Доброе утро, спортсмен! — Никита стоял возле кровати и громко свистел в свисток. Шейн подскочил от испуга, протирая глаза. — Ну, собирайся. Тренировка. Батя подвезёт, — весело бросил Никита и вдруг схватил его за ноги, стягивая с кровати прямо на ковёр, — Шевелись. Мама уже кухарит. Выйдя в коридор, Шейн сразу почувствовал запах свежей выпечки, кофе и женского парфюма. Из ванной как раз выходил Сергей в белой майке-алкоголичке и строгих брюках. — Здравствуйте. Доброе утро, — немного запнувшись, сказал Шейн. Сергей даже бровью не повёл и просто прошёл мимо. Шейн начал считать это типичной русской грубостью — её здесь хватало. — Садись, сыночек, — Ксения тут же притянула его к себе и поцеловала в щёку. Объёмные каштановые волосы коснулись его лба, а край халата чуть не попал в кружку, — Это травяной чай. Очень полезный! Никита откусил бутерброд и с интересом наблюдал за происходящим. — У тебя от этого чая будет понос, — тихо шепнул он Шейну на ухо. Шейн моментально отставил кружку. Сергей громко заржал, и у него изо рта вылетели крошки. — Никита, засранец! — Ксения сильно шлёпнула его полотенцем по шее. Шейн невольно дёрнулся. Его мама никогда бы так не сделала. Хотя могла схватить за ухо — и это было, наверное, ещё больнее. — Быстро скажи, что пошутил! — Ладно, ладно. Я пошутил, — засмеялся Никита, — Реально вкусный чай, я сам его пью. Понюхай. Он резко подвинул кружку к носу Шейна. Холландеру ещё многому предстояло здесь научиться. После завтрака, они поехали на арену. Пять утра: блять, Шейн только глаза разлепил. На улице — полная темнота, только люди, похожие на толстых гусениц в пуховиках бегут куда-то по улице, периодически поскальзываясь на непосыпанным песком участках. Они стоят на светофоре, и он сталкивается взглядом с ребенком в автобусе. Маленькая девочка с чупа-чупсом во рту машет ему, и он машет в ответ, а её мама резко одергивает её руку и автобус трогается вперёд. Теперь Холландер чувствует себя неуютно. Никита треплется на переднем сидении с Сергеем, обсуждая каких-то игроков из его команды и основной команды противника, игра с которыми состоится на этих выходных. Как оказалось, старший Задоров очень хорошо разбирается в хоккее, и интересуется им активно. В принципе, неудивительно — не зря же он отдал ребенка в эту секцию. Ледовый дворец «Кристалл» находился на окраине района — старое, ещё советское здание с потрёпанным фасадом и огромной вывеской, где половина букв давно облезла. Внутри пахло морозом, мокрым резиновым ковриком и едва уловимым запахом старого пота от амуниции. Шейн сидел на деревянной скамейке верхнего ряда трибун, кутаясь в свою канадскую куртку. Несмотря на то, что на улице было минус двенадцать, в зале казалось ещё холоднее — ледяной воздух пробирал до костей. На льду уже кипела тренировка. — Эй, вы чё там, как бабы на льду скользите?! — громко разносился по арене хриплый голос, — Быстрее! Работай ногами, блять! Михал Палыч стоял у бортика в старой синей олимпийке, с зажатой в зубах свистком и планшетом в руках. Ему было за пятьдесят, лицо красное от мороза и постоянного крика, густые седые усы и тяжёлый взгляд человека, который за свою жизнь видел тысячи мальчишек. — Никита! Куда ты шайбу хуёво бросаешь?! Сильнее! Это тебе не девочкам глазки строить! Никита, в полной амуниции, только тяжело дышал и кивал, снова разгоняясь по кругу. Команда из пятнадцати парней отрабатывала упражнения: «ёлочку», ускорения с шайбой, отработку бросков по воротам. Лёд звенел от ударов коньков, шайбы с громким стуком летели в борта и ворота. Шейн наблюдал за всем этим с лёгким трепетом. В Канаде он привык к современным аренам с мягкими сиденьями и хорошим кофе в буфете. Здесь же — жёсткие деревянные лавки, старый магнитофон у бортика, из которого орали странные русские песни, и бабушка-техничка в тулупе, которая периодически выходила подсыпать снег на лёд у ворот. Через какое-то время Михал Палыч заметил нового зрителя. Он повернулся, прищурился и поманил Шейна рукой. — Эй, канадец! Иди сюда, не сиди там, как сыч. Шейн спустился вниз, осторожно ступая по резиновому покрытию. Подойдя к бортику, он почувствовал, как холод от льда ударил в лицо. — Ну что, смотришь? — спросил тренер, не глядя на него, а продолжая следить за игроками, — Как тебе наш уровень? — Довольно жёстко, — честно ответил Шейн, — У нас тоже интенсивно, но… по-другому. Михал Палыч хмыкнул, сплюнул на пол и прислонился локтем к бортику. — Жёстко — это правильно. Здесь не Канада ваша. У нас если не будешь работать — тебя быстро сожрут. Видишь вон того, номер девятнадцать? — он кивнул на худощавого парня, — Год назад был как тростинка. А сейчас уже в основе юношеской играет. Потому что пахал, а не ныл. Тренер свистнул резко. — Ладно, перекур пять минут! — крикнул он команде. Парни сразу потянулись к бортику, снимая шлемы. Кто-то пил воду, кто-то просто тяжело дышал, опустившись на лёд. Михал Палыч повернулся к Шейну полностью. — Никита говорил, ты тоже играешь. Нападающий? — Да. Правый крайний. — Ого, — тренер приподнял бровь, — И как уровень? Шейн улыбнулся уголком рта. — В своей лиге я был одним из лучших. — Это хорошо, — кивнул Михал Палыч, — Значит, не разучился ещё. Если захочешь — приходи потренироваться. Посмотрим, чего ты стоишь на нашем льду. Только учти: у нас не будут сюсюкать, как у вас там. Здесь или работаешь, или пошёл нахуй. Он похлопал Шейна тяжёлой ладонью по плечу и снова повернулся к команде: — Всё, кончили отдыхать! По коням! Круги с ускорением! Кто последний — тот сегодня сетку моет! Шейн остался стоять у бортика, глядя, как парни снова разгоняются по льду под громкие команды тренера. В голове роем гуляло волнение, подскочивший адреналин и желание разделить лёд с другими игроками. — Фух, блять, пиздец я устал, — выпалил Никита, выходя из раздевалки в коридор, где его уже ждал Шейн. — А это кто? — сразу спросил один из его сокомандников, ткнув пальцем в Шейна. — Шейн Холландер, — ответил сам Шейн, решив не теряться. Он шагнул вперёд и уверенно пожал парню руку. — Лысый, — представился тот. Шейн растерянно моргнул, глядя на густую шевелюру парня, прилипшую ко лбу от пота. — Ромик я. Лысый — это кликуха. — Почему? — спросил Шейн, сделав поворот пальцем, как будто накручивает кудри. — Забей, Холландер, — Никита приобнял Шейна за плечи и слегка потряс. — Просто Лысый. Или Ромик. Не парься. На улице их уже ждал Сергей Задоров в своей большой чёрной машине. Никита с отцом сразу начали обсуждать тренировку. Радио тихо играло что-то блатное. Шейн пытался хоть немного вздремнуть по дороге до школы, но голова постоянно ударялась об холодное стекло на каждой яме. Школа представляла собой огромную серую коробку в три этажа. По территории носились дети, визжали, толкались и кидались снежками, совершенно не думая, что до звонка осталось минут пятнадцать. Шейн чувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, с последующими перешёптываниями. Никита прижал его к себе ближе и дружески встряхнул. — Не обращай внимания. В этой школе сто лет ничего не менялось. А тут вдруг — канадец. Ты теперь звезда, пользуйся моментом, — он кивнул в сторону двух симпатичных девчонок у входа. — Дамы, — Никита галантно открыл дверь и сделал приглашающий жест. — Спасибо, Задоров, — ответила одна из них и, прежде чем зайти, затушила сигарету о подошву своего сапога. — Хочет меня, — уверенно заявил Никита, обернувшись к Шейну. Тот всё ещё находился в лёгком шоке. — Ну чего стоишь? Тебе тоже приглашение надо? — Никита повторил жест, и Шейн вошёл внутрь. На пороге его встретил настоящий «русский обряд»: трое полных женщин с ярким макияжем и огромными начёсанными причёсками держали каравай хлеба и солонку. Они громко запели какую-то народную песню. Шейн невольно сделал шаг назад, но Никита крепко держал его за плечи и откровенно ржал прямо ему в ухо. Холландер отломил кусок хлеба, обмакнул в крупную соль под громкие аплодисменты. Страннее утра у него ещё никогда не было. — Подойдите ко мне, нужно кое-где расписаться, — быстро заговорила одна из женщин. И весь этот торжественный приём так же внезапно свернулся, будто его и не было пять минут назад. Шейн зашёл в раздевалку и повесил куртку на свободный крючок. Никита уже стоял у окна и болтал с друзьями. Холландер немного замешкался, чувствуя себя лишним и не зная, куда себя деть. — Эй, Шейн! — Никита махнул рукой, — Иди сюда. Это мой братик, — объявил он, — Его не обижать, ясно? Все вокруг рассмеялись. Девочки откровенно рассматривали новенького канадца. Блондин по кличке Сокол, стоявший напротив, вдруг схватил Шейна за край кофты, где болтался брендовый лейбл. — Настоящая? — Сокол, ты ебанутый? Конечно, настоящая, — Никита резко ударил его по рукам, — Убери свои грязные лапы, челядь нищая. Блондин толкнул Никиту в ответ и попытался подставить подножку. Задоров едва не упал, но в этот момент прозвенел звонок. Все резко сорвались с места и побежали по скрипучим коридорам. Шейн едва успевал за ними и так толком и не рассмотрел стены вдоль коридоров, увешанные какими-то портретами. Учительница математики проигнорировала их опоздание. Правда, на новенького она всё же взглянула исподлобья. Шейну показалось, что она закатила глаза. Женщина вальяжно ходила у доски и рассказывала про степени с рациональным показателем и их свойства. Холландер осмотрелся по сторонам. Кто-то старательно записывал, кто-то рисовал закорючки в тетради, кто-то просто играл в телефон под партой. Многие шептались, перекидывая друг другу записки. Никита, к удивлению Шейна, сидел относительно тихо и пытался вникать в материал, периодически заглядывая в учебник. — Нихуя не понимаю, — вдруг тихо выругался он. Для Шейна эта тема была простой. Алгебра вообще давалась ему легко — цифры складывались в чёткую, понятную картину. — К доске пойдёт… — протянула Алла Викторовна, водя длинной указкой по журналу. В классе мгновенно повисла гробовая тишина. Все опустили головы, избегая зрительного контакта. Только одна девочка активно тянула руку, но учительница упорно её не замечала. — Олеся, иди. Все облегчённо выдохнули. Олеся медленно пошла между партами под сочувствующими взглядами подруг. Если бы Шейн не знал, что это урок математики, он бы решил, что девушка идёт на эшафот. У доски она заметно дрожала. Пальцы тряслись, голос срывался — было очевидно, что тема ей совсем не давалась. Учительница не сдерживалась: — Опять ничего не знаешь? Таких даже в дворники не берут, — фыркнула она, усаживаясь за стол и постукивая ногтем по толстому стеклу, — Ты ничего в жизни не добьёшься. В классе стояла мёртвая тишина. Никто не заступился. Никто даже не шевельнулся. Шейн почувствовал, как внутри поднимается волна возмущения. Он поднял руку. — Что? — резко бросила учительница. — Вы её оскорбляете. Это бесчеловечно, —Шейн говорит это тихо. Но в классе, в этой школе, где всегда руководило терпеливое молчание, его реплика была самой громкой. Все головы повернулись в его сторону. Никита удивлённо смотрел на него, даже Олеся замерла у доски. — Иностранцы, — с кривой усмешкой протянула Алла Викторовна, — Сразу видно ваши манеры. Шейн Холландер, — произнесла она с нарочитым русским акцентом, то ли намеренно, то ли случайно, — Олеся, садись. Давайте посмотрим, сколько «интеллекта» в откровенном хамстве. Хамство? Это было хамство? Но Шейн просто сказал правду. Однако, он ничего не боялся — свои способности он знал, и он знал, что математика, а точнее, алгебра, ему подвластна точно. Поэтому он решает уравнения за чёртовы пять минут, оставляя Задорова и парочку его орлов, с открытыми ртами. Математичка явно недовольна: она водит пальцем по доске, проверяя и перепроверяя, Шейн слышит скрежет её зубов о зубы, и чувствует лёгкий запах спирта, исходящий от учителя. — Что ж… садись, — наконец процедила она, — Два плюс два сложить ты, оказывается, можешь. Шейн вернулся на место. Никита сразу приобнял его за плечи и взъерошил волосы кулаком. — Хорош, мужик, хорош, — тихо сказал он. Сокол с соседом показали большие пальцы. — Олеся, у тебя «два», — добавила учительница, словно желая оставить последнее слово за собой. — Какую оценку получил я? — спокойно спросил Шейн. — Уроки этикета получил ты, — она поправила очки средним пальцем, — Ещё одно слово — и ты за дверь. Мне всё равно, откуда ты, хоть с Сатурна. — Забей, — шепнул Никита, открывая перед Шейном учебник, — Просто забей. Холландер долго не протянет в этой школе, если здесь все учителя такие. Он посмотрел на стену, и Пифагор словно взглянул в ответ, кивая с огромным пониманием. Никита и его друзья показали Шейну кабинет биологии, пофоткались со скелетом на новый телефон Задорова, даже попытались всучить Холландеру в руки чучело орла, пока в кабинет не вернулась биологичка и не закатила истерику. — Перекур, — тихо говорит Сокол, прикладывая два пальца к губам. Никита кивает, бросает рюкзак на парту и тащит Шейна за собой. Стоило открыть дверь туалета, как Шейна окатила волна дыма и громкого мужского смеха. Никита жмёт всем руки, и Шейн повторяет за ним. Задоров достаёт пачку «Мальборо» — такую же курит его отец. Разумеется, предлагает и Шейну, но тот вежливо отказывается и кашляет в кулак. Если честно, его мутит от одного запаха сигарет. Там, дома, в его окружении почти никто не курил. Он прижимается спиной к стене и чувствует, как тупая боль медленно сдавливает виски. — Чё-то твой иммигрант позеленел, — говорит кто-то, и парни дружно ржут. Задоров тут же хмурится, тушит сигарету о нижнюю часть подоконника и выводит Шейна из туалета. — Ты чё? — он машет ладонью перед его лицом. Холландеру, конечно, стало чуть легче, но переизбыток дыма всё ещё мутил сознание. — Давай, пойдём в класс. У окна постоишь, воздух… как это… свежий подышишь. Он подхватывает одноклассника за локоть и ведёт по коридору. Навстречу им звонко цокает каблуками завуч — красивая, на первый взгляд, женщина, строго одетая, но почему-то напоминающая трансуху из «Шрека». — Здрасте, — Никита по-дурацки хихикает. Женщина останавливается напротив них и подозрительно принюхивается. Видимо, запах «ничего», исходящий от Шейна, успел впитать в себя табачную вонь, потому что завуч резко сворачивает в мужской туалет и тут же начинает истошно орать. — Ты мой талисман, Холландер, — Никита треплет его по волосам и смеётся. Шейну становится чуть легче. Никита и правда оказался отличным парнем. Во всяком случае, Задоров активно скрашивал его одиночество. Спустя два относительно спокойных дня их, как гром среди ясного неба, вызвали к завучу по воспитательной работе. Как оказалось, Алла Викторовна, математичка, нажаловалась на них. Точнее — на Шейна. Задоров и Сокол крутились возле чуть приоткрытой двери и слушали, как Холландера отчитывает женщина с ядрёно-рыжим начёсом, в котором кукушка спокойно могла бы свить гнездо. — Но я не грубил ей, — Шейн старательно подбирает слова. — Я просто… нормально отвечал. — Алла Викторовна — почётный учитель. Стаж — двадцать лет. Она столько золотых медалистов выпустила, — женщина с грохотом опускается за письменный стол. — Тебе это, конечно, ни о чём не говорит. Но она уважаемый педагог, и я ей доверяю. Пойми, это другая страна, и здесь, — она стучит ручкой по столу, — другие законы. Шейн молчит, только дёргает желваками. — Я понимаю, — наконец произносит он с заметным акцентом, — Но это не значит, что она может, — он щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить слово, — унижать Олесю перед весь класс. — Как об стенку горох, — тяжело вздыхая и закатывая глаза, говорит женщина, — Распишись. Она стучит пальцем по графе «Подпись» на листке с докладной от математички. — Нет, — спокойно отвечает Шейн. Женщина смотрит на него со всё нарастающей яростью. За дверью Задоров и Сокол одновременно выдают громкое: — Охуеть! Завуч медленно поднимается со своего места и с грохотом запирает дверь. — Что, прости? — Нет. Я не сделал плохого. Русские слова всё ещё давались ему тяжело, но сейчас он произносил их твёрдо, почти без запинок. Родителям, разумеется, тоже всё доложили. Ксения приехала в школу минут через пятнадцать. Влетела в коридор как ураган и сразу начала орать на Никиту, лупя его полосатым пакетом с силуэтом какой-то женщины. — Мам, да это не я! — орал Никита, пока Шейн пытался оттащить его в сторону. — У тебя всегда не ты! Всегда кто-то другой виноват! С каждым новым словом русский язык становился для Шейна всё менее понятным. Особенно когда Ксения переходила на повышенные тона. В какой-то момент её взгляд резко переключился на Холландера. Шейн внутренне напрягся. Даже морально приготовился получить этим пакетом по голове. Но вместо этого Ксения вдруг прижала его к себе и поцеловала в макушку. — Ну извини его. Он не злой, просто дурной. Никита так и застыл с ошарашенным лицом и разведёнными в стороны руками. — А меня, значит, лупить нормально? — искренне возмутился он. Шейн невольно улыбнулся и, слегка отклонившись от Ксении, спокойно объяснил ей всю ситуацию. Завуч по телефону рассказала примерно то же самое — только, как показалось Холландеру, в куда более драматичных красках. В итоге Сергей и Ксения наказали обоих: и Никиту, и Шейна. Вместо поездки на день рождения каких-то семейных знакомых их оставили дома. Все выходные они должны были драить квартиру, собрать новый шкаф и сделать уроки «по-человечески». — Старая русская традиция — протирать места, в которые даже домовой не заглядывает, — говорит Никита, прыгая на огромном кожаном диване в гостиной и размахивая тряпкой с кусками пыли. Шейн сидит на полу, листая инструкцию по сборке шкафа. — Домовой? — переспрашивает он, оборачиваясь через плечо, — Это как… — он неопределённо машет рукой, — домофон? Никита ухмыляется. — Не, домофон — это другое. Домовой — это такой дух. Типа… хранитель дома. Шейн понимающе кивает, запоминая очередную странную, но почему-то всё ещё ужасно интересную вещь о славянской культуре. Сборка шкафа затянулась. Конечно, они старались следовать инструкции, но периодически бесились, теряли гвозди и болты, которые то и дело закатывались под диван. Да и отвлекались постоянно: то Никите срочно приспичит «зарубиться на пару каток», то они начнут спорить, какая деталь куда вообще должна крепиться. В итоге со шкафом они возились до позднего вечера. — Ебучий случай, — выпалил Никита, глядя на настенные часы, — Нам же ещё в магаз надо. — Куда? — переспросил Холландер. — В магазин. Мамка список на столе оставила. Шейн тут же поднялся на ноги. — Я могу сходить один. А ты пока это… — он показал рукой вкручивающее движение, — болты делать. Никита хмыкнул и показал ему «окей», сомкнув пальцы кольцом. — Может, лучше я схожу? Заблудишься ещё, — спросил он, возясь с дверцей шкафа, пока Шейн застёгивал молнию на флисовой кофте. — Всё нормально. Я помню дорогу. Магазин Холландер действительно запомнил: его край было видно из окна, да и по пути в школу они проходили мимо почти каждый день. Топографическим кретинизмом он не страдал, память на места у него была хорошая, так что дойти пару метров казалось задачей несложной. Синеватая морозная дымка легла на бетонные плитки двора. Снег ярко отсвечивал под фонарями. Шейн остановился у подъезда, потёр носком ботинка обледеневшую дорожку и глубоко вдохнул холодный воздух. Пахло почти так же, как возле его дома в Канаде. Там тоже был лес неподалёку, куда они ходили с родителями гулять или кататься на лыжах. Метель неприятно хлестала по лицу. Люди с хмурыми лицами кутались в шарфы и куртки и быстрым шагом исчезали в подъездах. Иномарки, укрытые толстым слоем снега, будто спали под белыми одеялами, ожидая утра, когда хозяева снова будут яростно скрести их щётками после очередного снегопада. В магазине продавцы встретили Шейна без особого энтузиазма. Полы уже были вымыты, и по их лицам легко читалось: закрыться они хотели ещё минут двадцать назад. Аккуратно ступая только по сухим плиткам, Холландер быстро собрал всё по списку и подошёл к кассе. Кассирша невнятно пробормотала сумму. Шейн нахмурился, доставая смятые купюры. — Простите… Сколько? Усталость, залёгшая серыми тенями под глазами женщины, будто мгновенно превратилась в раздражение. Она резко привстала и громко, почти ядовито повторила сумму. Шейн даже немного отшатнулся. Он молча расплатился, дождался сдачи и поспешил наружу. Он правда пытался быть вежливым. Честно пытался. Но с каждым днём это становилось всё тяжелее. Возле магазина тем временем толпились какие-то шумные парни в дутых куртках и спортивках. — Эй! — кто-то свистнул ему вслед, — Сигаретки не найдётся? Толпа «Адидаса» развернулась в его сторону. У двоих в зубах уже торчали мятые сигареты, источающие едкий дым. — Нет. Простите, — быстро ответил Шейн, чувствуя, как внутри неприятно натягивается тревога. До дома оставалось минут пять быстрым шагом. — Да погоди ты, куда летишь? — один из них шагнул ближе. Они медленно начали брать его в кольцо. — Мне надо идти, — ломано произнёс Шейн, чувствуя, как предательски дрожит голос. Парень напротив ухмыльнулся. Не хватало переднего зуба. — Понимаешь, брат, — он по-хозяйски обнял Холландера за плечи и повёл куда-то в сторону, — нам тут немножко на сигареты не хватает. Мы сироты. Со всех сторон раздался гогот. Шейн дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка на плечах только усилилась. Он и сам был далеко не слабым. Возможно, в драке даже смог бы выстоять. Но гопник резко ударил его кулаком в живот. Воздух моментально выбило из лёгких. — Тихо-тихо, — быстро продолжил тот, удерживая Шейна за бока, пока он медленно оседал вниз, задыхаясь от боли. — Чё за хуйня тут происходит? Громкий низкий голос раздался откуда-то сбоку. Шейна резко толкнули, и он рухнул на землю, выронив пакет с продуктами. Живот жгло тупой болью. Он лежал на ледяном снегу и смотрел в чёрное небо, из которого медленно падали снежинки. — Ты в порядке? Шейн за секунду забыл вообще все русские слова. Над ним стоял парень с разбитой губой, ссадинами на скулах и нелепой шапкой, из-под которой выбивались кудри. Он смотрел на Холландера с лёгкой полуулыбкой. Почему-то в этот момент Шейну показалось, что вместо луны и солнца сейчас существует только его лицо. Парень помог ему подняться, одновременно что-то спрашивая. Гопники тем временем уже растворились где-то за домами. — Сейчас, сейчас, отряхнём тебя, — продолжал он успокаивающе говорить, стряхивая снег с его куртки голыми руками. От него пахло сигаретами и тяжёлым мужским парфюмом. Незнакомец быстро собрал рассыпавшиеся продукты обратно в пакет и подхватил Шейна под локоть. — Слышишь меня? Скажи что-нибудь. Последнюю фразу он повторил уже громче. Шейн моргнул. — Я… Шейн Холландер из Канады, — выдал он фразу с самого первого урока русского языка. Парень широко улыбнулся, и в уголках его глаз тут же появились морщинки. Может, Шейн всё-таки умер? Может, его пырнули ножом, и сейчас он истекает кровью возле круглосуточного магазина, пока мозг показывает ему какую-то предсмертную галлюцинацию? — А я Илья. Из России, — усмехнулся парень, — Ты тут рядом живёшь? Давай провожу. Шейн только кивнул. По дороге Илья болтал почти без остановки. Из-за растерянности Холландер едва мог связать два слова, поэтому в основном просто слушал. Так он узнал, что Илья идёт с тренировки по боксу, живёт неподалёку, а местные гопники — «конченые говнари». И что Шейну лучше больше не попадаться им на глаза. А ещё лучше — носить с собой перцовку или кастет. — У меня дома даже кастеты есть, — совершенно буднично сообщил Илья. — Тут, — тихо сказал Шейн, указывая на свой подъезд. Илья остановился и усмехнулся. — Да ты почти дошёл. Пару метров оставалось. Он достал сигарету, прикурил и затянулся, прикрыв глаза. Дым растворился в чёрно-белом морозном воздухе. — Береги себя, Шейн из Канады. Дружелюбно хлопнув его по плечу, Илья поправил лямку рюкзака и исчез в арке между домами.