Партизан

В руке граната. А вокруг лес. Шум ветра в кронах деревьев маскировал шаги – друг.  И нога пошла вперед. Пятка, перекат, носок. Вторая повторила. И тишина. Иллуги, коснувшись холодного ствола березы – мох под рукой сырой, склизкий – прислушался. Вроде чисто, только удары собственного сердца, которые ужасно сбивали. Казались настолько громкими, что фашист мог услышать.  Юноша шагнул вперед. Пятка, перекат, носок. Рукой он поймал ветку, отводя от лица – ни шум ее, ударившей по лицу, ни звук словно струны ее, возвращающейся на место, ему не нужен был. И ветка вернулась на место, едва Иллуги прошел вперед.  Взгляд нежно-голубых глаз метался от куста к кусту, заглядывал за стволы деревьев. Но мечтал видеть сквозь. Сквозь весь лес, лишь бы найти эту... эту мразь, наверняка хохочущую на своем немецком. Нет. Она не хохотала. Она дышала на немецком на русской земле.  Иллуги втянул носом воздух – не почует ли он немецкого табака, немецкого огня? Но лес, мох и ничего чужого. Шаг вперед – пятка, перекат, носок – и юноша прижался грудью к стволу дерева. Ему повезло... нет, не повезло. Он сам, сам выискивал, куда ступить, чтобы ветка под ногой не хрустнула. И Иллуги заглянул вперед, прячась за деревом. Нежно-голубые глаза бегали от крон деревьев до травы, не знавшей ноги людской. И хорошо. Значит, никого... И взгляд упал на сосну, перед которой сидела фигура.  Фашист! Фашист! И сердце, то, которое он ругал за каждый громкий удар, завелось словно мотор советского самолета У-2, который он видал в полях. За которым наблюдал с открытым ртом, мечтая покорить небо. Не покорит. Нет, не покорит. Умрет здесь, умрет сейчас, но заберет эту мразь с собой. И думать тут не нужно было.  Вдох.  Рука сильнее сжала гранату. А Иллуги полетел вперед, не спотыкаясь, не обращая внимания на ветки. Не они здесь главные. Да даже когда одна хлестнула по лицу, он не заметил. Фигура впереди. Вот там его цель.  Ноги отталкивались от земли, несли его сами к тому, кто смел портить русскую землю. Юноша летел вперед. Без мысли, без страха. Только родина, только ради нее.  Но его схватили. Толкнули в землю, заломив руку. Лицо упало в сырой, склизкий мох, такой же, которого он касался ранее. Спина почувствовала чужое колено, придавливающее еще сильнее к родной земле. К его родной земле! Которую он защитить не смог! И гранату вырвали, отбрасывая подальше.  — Не... – Иллуги хотел крикнуть "не смей!". Хотел привлечь тех, кто был в лесу, своих товарищей, которые могли прийти и завершить его дело. Их дело. Но рот зажали, – мхфп! — Свои, – тихо сказали сверху, – не дергайся.  На его языке. На чистом языке.  — Отпускать могу? – продолжил человек шепотом. Иллуги дернулся. Он хотел выбраться из этой хватки, хотел подняться с земли, отскочив от фигуры. Но острая боль пронзила плечо, что не зажмуриться, не замычать не получилось.  Чужие руки медленно отпустили его. Может, боялись, что, резко отпустив, причинят боль, а может, что юноша создаст слишком много шума. Но Иллуги не забывал о том, что они в лесу. Хоть и подскочил тут же, но под ноги все равно смотрел – наступив на ветку, предашь тишину. А тишина – друг.  Но нежно-голубые глаза не доверяли. Разум понимал, что рядом свой, взгляд находил кобуру, висевшую на ремне, пристегнутую к широкому поясу. Там вроде... наган? Не важно. Важно то, что пуля все еще не в его голове.  Но нежно-голубые глаза не доверяли. Взгляд исподлобья бегал по лицу мужчины. А в них, в глазах, неверие. Юношеское, открытое неверие. И солдат... нет, это был не солдат. Иллуги их видел, они не выглядели как тот, кто стоял перед ним.  И этот мужчина видел его недоверие. Но поделать с ним ничего не мог. Только стоять и смотреть в ответ. Его глаза оттенка холодного солнца изучали юношу, возникшего из ниоткуда, бросившегося на него. Подмечали про себя его действительно юношеские черты. Слишком юн... — Как оказался здесь? Флинс знал ответ на свой вопрос. И ответ был один – партизан. Но что-то внутри надеялось, что юноша, которому за партой сидеть да книжки читать – на крайний случай, на заводе работать – лишь заблудившийся паренек. Иначе... война забрала еще одного ребенка.  — Я командир отряда партизанов, – прошептал Иллуги. Но шепот не помешал ему поднять руку к голове. Жест пионера. В своем возрасте он уже перешел бы в комсомолы, но... война.  Мужчина перевел взгляд на его ладонь, посмотрел на то, как юноша выпрямился, словно отчитываясь. Сейчас, когда чуть не убил их обоих.  — Тогда, командир отряда партизанов, совет тебе дам, – он смотрел в нежно-голубые глаза, что резко, после представления, утратили недоверие, приобретя гордость за звание, – не выдавай себя дыханием. Гранаты держи там, где не звенит. Я услышал тебя за тридцать шагов.  — Спа... "Спасибо!". Вот, что хотел выкрикнуть Иллуги. Скорее по привычке, из-за позы. Из-за того, что он, пионер, забыл, где находился.  Но рот накрыла чужая ладонь. Затылок почувствовал чужую руку, которая не хотела, чтобы юноша отшатнулся. — И еще кое-что, – едва слышно проговорил мужчина, – ни при каких условиях не кричи, когда нашел своего. Сердце, которое еще пару минут назад билось, желая выпрыгнуть из грудной клетки, упало вниз. Припало к родной земле, к той, на которой он оказался бы, если бы выкрикнул. Этот мужчина спас их обоих. Их обоих от него самого. Стало холодно, но не в лесу, нет. Не снаружи, а внутри. Страх залез в душу, пуская по телу холодок. Он, партизан, забылся. Посмел забыться. И Иллуги с испугом в нежно-голубых глазах закачал головой.  Мужчина, оторвав руки от юноши, задержал их рядом с его лицом лишь на пару секунд. Может, сомневался, что юный партизан понял его, что не закричит при любой удобной возможности. И взгляд глаз оттенка холодного солнца бегал по лицу Иллуги. Выискивал что-то? — А Вас как зовут? – прошептал юноша. Он обязан знать имя того, кто спас его от верной гибели, – какое звание?  Последний вопрос не был чем-то удивительным. Военные имели свои должности, а мужчина уж точно не был обычным солдатом. И взгляд опять упал на наган, висящий справа, чуть позади, чтоб не мешался при ходьбе. — Флинс, – он прикрыл глаза, – остальное неважно. Не говорил имени. Не говорил. Ни звания, ни имени. И Иллуги отшагнул назад. Шпион? Нет, не может быть. И все вокруг замерло. Птицы умолкли, кроны деревьев замолчали – больше некому маскировать шаги. Даже сердце, едва успевшее восстановиться после резкого испуга, в котором был полностью виноват он. А в груди страх когтями выцарапывал слово "шпион". Иллуги поверил шпиону. И взгляд нежно-голубых глаз метнулся в сторону, туда, куда улетела его граната. Пропадет, если резко побежит за ней, тут без вариантов.  Нужно быть хитрее. Но как?  — Думаешь, я шпион? Все тело юноши вздрогнуло, не дав возможности подавить это, сделать вид, что страха нет, как и подозрений. Взгляд нежно-голубых глаз медленно, бросив место, где предположительно лежала граната, нашел Флинса. — Молодец, командир отряда партизанов, что не доверяешь каждому встречному, – мужчина кивнул. Но, несмотря на похвалу, юность не пора для недоверия. Не пора для войны. И он открыл свою сумку, – держи, поешь, а то исхудал ты, командир отряда партизанов.  И Иллуги увидел в чужой руке кусок хлеба. Хлеб! Хлеб! Еда! Рот тут же наполнился слюной, желудок – предатель тишины – заурчал. Его хотели покормить... Шпион бы не помогал тем, против кого шел. Да? Ведь так? Взгляд нежно-голубых глаз метался между куском хлеба и лицом мужчины. Кому верить? Кому верить!? Себе, своему голоду или разуму? И Иллуги протянул руку.  Он схватил хлеб, чуть ли не вырывая его из чужих рук, и позабыв о всяких мыслях, бившихся в голове с криком "ты что делаешь!?", откусил его. Еда... Юноша не видел ее со вчерашнего дня, когда утром сидя среди товарищей, соскребал со стенок тарелки последние крупицы каши – все доесть без остатка, не дать ничему остаться. А хлеб... это роскошь, которую он не видел уже месяц. Иллуги опустился на колени, откусывая еще один кусок хлеба. Глаза прикрылись сами по себе, а руки задрожали, рассыпая крошки по земле. Нельзя! Нельзя хлебу оставаться на земле! И юноша начал собирать крошки с мокрого мха.  Стыд уколол сердце. Он, командир отряда партизанов, сидел на коленях перед неизвестным мужчиной, подбирая хлеб с земли словно воробей. Но стыд ушел, едва крошка коснулась языка.  Иллуги подставил руку, прежде чем укусить еще раз – и крошки посыпались прямо в ладонь. Но это умно, да, действительно умно.  — Спасибо, – юноша бегал взглядом по мху перед собой, ища хоть единую упавшую крошку. Заметил ли это Флинс? Конечно заметил. Но не сказал ни единого слова юному партизану – знал, что голод его сильнее, чем всякая осторожность, особенно в его молодом возрасте. Слишком юн. Он слишком юн, и его забрала война, задушил голод, смерть шагала за ним по пятам.  — Как звать тебя, командир отряда партизанов? – мужчина дождался момента, когда юноша вновь выпрямился перед ним. Когда смог продолжить диалог. И он не смог шепотом не спросить, – лет шестнадцать есть хоть?  — Иллуги, – едва слышно ответил юноша, нахмурившись. За кого его тут держали, если не верили, что ему есть шестнадцать? – и шестнадцать уже есть, – прошипел он, сжав кулаки.  — Иллуги, – прошептал Флинс. Пробовал ли он это имя на вкус? Хотя... понадобится ли оно ему хоть еще раз в жизни? Иллуги был уверен, что нет, – запомню.  Мужчина, сделав шаг назад, посмотрел за спину. Но едва ли задержал там взгляд. Глаза оттенка холодного солнца вновь нашли юношу. — Держись, – Флинс окинул взглядом Иллуги с головы до ног, – ты нужен живым.  И он развернулся, ступая – пятка, перекат, носок – глубже в лес. Юноша смотрел ему вслед, пока чужая фигура не скрылась за стволами деревьев. Он был нужен живым. Взгляд нежно-голубых глаз опустился на землю. Он обязательно выживет! Он защитит свою родину! И Иллуги пошел в другую сторону – пятка, перекат, носок.  В руке больше не было гранаты. А вокруг лес. Шум ветра в кронах деревьев маскировал шаги – друг.  *** Иллуги потер глаз, устало облокачиваясь на окно автобуса. Сегодня учеба принесла ему огромную головную боль, какой он еще не помнил. Правая рука – в особенности запястье – болела просто кошмарно, напоминая о том, что лекции сегодня были важными и требующими полного погружения. А еще исписанной тетради, чьи уголки листов загнулись по неосторожности юношеского локтя.  Автобус подскочил на, казалось бы, ровной дороге, и голова больно ударилась о стекло. Иллуги тут же, зажмурившись, поднес руку к ушибленному месту и глянул на водителя, явно привыкшего к этой дороге – сколько раз он уже тут проезжал?  ЗИС-6, автобус, к которому юноша привык, ведь каждый день от общежития катался до института и обратно, остановился на остановке, подбирая уставших рабочих. Эта остановка вообще была странной – называлась школа, а школы тут не было. Может и была, но где-то в глубине, за домами, Иллуги не выходил здесь никогда. Но зато здесь стояло высокое здание без табличек, без указаний на то, что это какое-то министерство или что-то вроде того. Лишь флаг СССР и мужчины и женщины, измотанные, но выглядевшие слишком серьезно.  Иллуги проследил за каким-то мужчиной, зацепившимся за деревянный поручень, и вновь отвернулся к окну. Насмотрелся он уже на этих сотрудников. Хотя сотрудников чего? И на соседнее, свободное место у прохода кто-то опустился.  Однако юноша, уставший и не настроенный на диалог с незнакомцем о погоде или своей учебе, не поднял голову. Студенчество выдавали в нем потрепанная кожаная сумка через плечо, набитая тетрадями. А еще синяки под глазами. Институт – не шутка. Взгляд нежно-голубых глаз провожал деревья, постройки, людей, шедших может домой, а может к остановке.  Но запах, чужой, ударил в нос. Терпкий, древесный аромат наполнил легкие, увлекая за собой юношу, чей интерес увидеть человека, опустившегося рядом, возрос до небес. И голова резко повернулась.  — А...   Сердце пропустило удар. И Иллуги часто заморгал, стараясь смахнуть с глаз наваждение. Ему не показалось? А внутри вдруг что-то резко запрыгало. От волнения что ли? От радости? От радости, что... этот человек жив?  — Товарищ Флинс? – юноша вытянулся по струнке, и спина, что ранее пародировала дугу, выпрямилась.  На чужих губах мелькнула улыбка. Но лишь мелькнула.  — Иллуги, – мужчина кивнул. Он... он запомнил его имя? Там, в лесу, ну минут пять или десять от силы прошло! Но товарищ Флинс... запомнил. Запомнил командира отряда партизанов, шестнадцатилетнего мальчишку, подбирающего крошки хлеба с земли.  — Рад, что ты жив.  Рука мужчины дрогнула. Приподнялась над коленом сантиметров на десять. Но рядом кто-то громко прокашлялся, сбив Флинса. И рядом стоявший человек, вцепившийся в деревянный поручень, резко перевел взгляд на окно, едва на него обратили внимание. Глаза оттенка холодного солнца на секунду отвлеклись на незнакомого мужчину, и рука опустилась на колено.  Что хотел сделать товарищ Флинс? Иллуги опустил взгляд на чужую руку, прикусив кончик языка. Потрепать его по голове, словно мальчишку, которым был горд? Или пожать руку, как взрослому человеку? Кем сейчас юноша представал перед ним?  — Учишься? – Флинс, окинув взглядом чужую кожаную сумку, набитую книгами и тетрадями, вернул внимание юноше. Он знал ответ и тогда, в лесу, и сейчас. Но сейчас ответ, хоть и был очевиден, ему нравился больше. Иллуги хлопнул по кожаной сумке. Где-то в ней лежали две ручки – одна основная, а вторая запасная, мало ли – чернильница-непроливайка. И среди всех затерялась газета "комсомольская правда", да маленький складной ножичек, оставшийся привычкой с партизанских годов. Не таких далеких, если честно.  — Еще как! – юноша активно закачал головой, – с института и еду.  — Хорошо учишься? Иллуги довольно улыбнулся. Конечно он хорошо учился. Военные годы не отобрали в нем стремление к знаниям, жажды узнать новое. И посему учеба, отнимающая добрую часть жизни юноши, успела украсть еще и большую часть его сердца.  — Конечно! Все в срок сдаю! – пальцы подхватили замотанный изолентой замочек сумки. И вместе с этим на плечи юноши легла печаль, – только в общежитии трудно готовиться. Много человек в комнате, все своим заняты, разговаривать любят много.  Флинс поджал губы, глянув на человека, наблюдающего за разворачивающимся перед ним диалогом. Он мешал ему?  Автобус резко дал по тормозам. И тут же на кочку налетел. И Иллуги по инерции подпрыгнул на месте, схватившись за сиденье впереди. Юноша не по-доброму вновь взглянул на водителя. Ну кто так водит!?  — Мне выходить, – Иллуги вернул внимание знакомому мужчине, – был рад нашей с Вами встрече, товарищ Флинс.  Юноша, еще держась за переднее сиденье, встал, выпуская из рук замочек сумки. Риск упасть был велик, но идти пешком по улице одну остановку, потеряв драгоценное время на подготовку, ему не особо-то и хотелось. И поэтому он принялся вставать заранее. — Мне тоже выходить. И едва Флинс встал, имея желание лишь выйти на собственной остановке, незнакомый мужчина, который все это время развлекал себя чужим диалогом, шарахнулся от него, отпуская поручень. Руки его легли по швам, а взгляд карих глаз, что, казалось, сейчас вылезут из орбит, бегал по лицу Флинса. Он... он боялся его?  Иллуги нахмурился. Может он испугался, что по шапке надают за то, что подслушивал? И, следя взглядом за этим мужчиной, едва стоящим на ногах – от страха что ли? – прошел за Флинсом к выходу.  Двери автобуса открылись, и Иллуги, позволив мальчишеской стороне взыграть в себе, спрыгнул на твердую поверхность двумя ногами. Вышло достаточно мягкое приземление – и ни одного камешка не попало под подошву.  Улыбка сама, даже не скрываясь, украсила его губы. Взгляд нежно-голубых глаз поднялся выше, ожидая, что никого там не встретит. Но... ах, да.  Товарищ Флинс вышел вместе с ним.  И стыд уколол сердце, ядом распространяясь по венам. Щеки неприятно закололо – точно покраснели – а пальцы мелко задрожали. Что он творил!? Он же больше не маленький мальчик, он был командиром отряда партизанов, а сейчас и вовсе комсомол и студент! И вот так перед взрослыми вел себя!?  Автобус закрыл двери, отъезжая от остановки. И взгляд нежно-голубых глаз метнулся к ЗИС-6, а потом перескочил к газетному киоску. К стеклу приклеен был свежий выпуск газеты "Вечерняя Москва", которую Иллуги никогда не покупал. Но сейчас желание появилось, лишь бы убежать подальше от Флинса, видевшего его позор.  — Приходи заниматься ко мне, – Флинс отвлек юношу от мечты бежать к газетному киоску. — Что? – Иллуги перевел взгляд на мужчину и пару раз невинно, непонимающе похлопал ресницами.  — Ты говорил, в общежитии тебе тяжело заниматься, – Флинс поджал губы, прищурив глаза. И взгляд на секунду метнулся в сторону.  И пауза затянулась. Юноша в непонимании нахмурил брови, чуть приоткрыв рот, и опустил взгляд на землю. Где здесь связь? — Хорошего вечера, – мимо проходящая женщина кивнула Флинсу. — Хорошего вечера, – в ответ кивнул он. Иллуги захлопнул рот, глядя вслед женщине, уверенной походкой направляющейся к магазину.  — Приходи ко мне, если в общежитии тяжело заниматься – едва та отошла на приличное расстояние, продолжил Флинс. Так вот в чем дело.  — Не думаю, что в коммуналке мне будет легче, – слабо улыбнулся Иллуги, – но спасибо. — У меня своя квартира.  И юноша широко распахнул глаза. Своя... квартира? Рука поднялась, чтобы почесать затылок – так же лучше думалось, да? В наследство досталась? Да... да, наверняка. Нежно-голубые глаза медленно нашли не сдвинувшегося с места Флинса.  И как же там будет хорошо готовиться к экзаменам! Тишина, покой! Только он, его тетрадь и учебник! Иллуги улыбнулся собственной мысли. Попивая чай, прочитает пару раз свой конспект, потом прикроет глаза и расскажет все невидимому преподавателю, словно сейчас сидел на экзамене. Так и запомнится лучше, в тишине!  Нет, подождите. Пользоваться чужой вежливостью?  Это же было из вежливости, да? Иллуги спрятал руки за спину, отшагнув назад. Товарищ Флинс едва ли хотел видеть его в своем доме, а предложение это так... просто продолжение диалога.  — Благодарю Вас, – Иллуги замотал головой в отрицании, – но я все же у себя позанимаюсь. — Как знаешь, – Флинс глянул в сторону, – Советская улица, дом шесть. Квартира шестьдесят четвертая, – он вернул внимание юноше, смотря на него с полной серьезностью, – буду тебя ждать. Хорошего вечера. И мужчина развернулся, ступая по направлению к Советской улице. Советской улице, которая была соседней к общежитию Иллуги.  *** Иллуги отхлебнул горячего чая. Его вкус, противный, едва ли походил на тот, что заваривала ему мама в детстве, в деревне. В деревне, что была сожжена фашистами, в деревне, что была стерта с лица земли. Его дом, его родной дом был воспоминанием, оставшимся лишь в нем. Нежно-голубые глаза опустились вниз. Больше никто не знал о его маленькой комнатке, из окна которой он наблюдал за звездами. О маленькой комнатке, что была окутана не криками, не смехом, а тишиной, которую он так любил. И никто бы не вошел в нее, в комнатку, с упреком загоняя спать. Ведь мама и папа...  — Эй, Иллуги! – один парень окликнул юношу, – сделай хоть вид, что рад.  И юноша вздрогнул, резко поднимая взгляд. Что там рассказывал один из его соседей? Э-э, наверное... о девушке, кажется, с которой у него было замечательное свидание в кинотеатре "Родина"? Вроде с этого он начал, едва забежал в комнату.  И нежно-голубые глаза опустились на тетрадь, что лежала на покрывале перед ним. Рука потянулась к табуретке, пошарпанной, стоявшей здесь не первый десяток лет. Служившей ему прикроватной тумбочкой. И кружка со звоном опустилась на ее деревянную поверхность. Чай наверняка остынет так.  Но сейчас важен был не он, а учеба. — Что у тебя там? – один из парней под всеобщий смех сделал кувырок прямо на полу. Хотел подойти поближе таким "интересным" способом, – надеюсь ты впишешь в доклад имя новой дамы сердца нашего товарища.  — Отстань уже, а, – Иллуги перевернул страницу. А комната взорвалась смехом, заливистым, может даже гогочущим. Таким, что вызывал лишь раздражение, жгучей болью отзывающимся в сердце.  — Да, отстань от него! – один из парней резко вскочил, угрожая пальцем, – мы и без него тихо посидим! Иллуги шумно выдохнул, скрывая под веками эту невыносимую комнату. Тихо, конечно. Тихо настолько, что слуха коснулась чужая барабанная дробь по столу пальцами. Ну только не это!  "Иллуги любил учиться, не любил девицу. Выходил на улицу, раздражая курицу, Что бегала за ним, но он не победим. Кидал тетрадь и убегал вспять. Но возвращаясь и вновь кланяясь, забирал листок и забивал на посошок" — Рот закрой. Эту песню про него сочинили через неделю. Через неделю, как только он заселился. И пели каждый раз, едва Иллуги начинал готовиться к учебе, отклоняя предложение соседей поиграть в карты, порассказывать истории. Они мешали ему. Мешали учиться.  Отвлекали. Постоянно отвлекали, находя свое время для учебы лишь ночью. И Иллуги зажмурился, падая лицом в тетрадь. Может... может все-таки принять предложение товарища Флинса? Он уже не мог находиться с ними в одной комнате... *** Иллуги сидел на лавочке перед вторым подъездом дома шесть на Советской улице. Опрятно одетый, с кожаной сумкой через плечо, содержимое которой так и не поменялось – тетради, авторучки, чернильница-непроливайка. А в руках его лежала коробка конфет, что была куплена на деньги из только сегодня полученной стипендии. Красивый красный бант, завязанный продавщицей гастронома, развевался на ветру, но вот мысли... мысли не развевались из головы юноши, как это делали ленты.  Точно ли его там ждали?  Иллуги поднял голову, отследив, как голубь важно вышагивал по навесу над подъездной дверью. И взгляд опустился обратно. Юноша потратил огромные деньги на эти конфеты, подарочную коробку которых сейчас нервно сжимал в руках. Рука поддела красную ленту, наматывая ее на палец.  Идти или не идти?  Сидя здесь, он только время драгоценное терял. Да и коробка конфет уже куплена... не сам же он будет ее есть. И Иллуги встал с лавочки, направляясь к подъездной двери, из которой вышла элегантная, нарядная пожилая дама.  А в подъезде лифт. Лифт? Железная коробка с кнопками? Юноша глянул в сторону лестницы – лучше уж по ней. Он не знал ни этажа, ни тем, как пользоваться лифтом. Да и где в его деревне поставить лифт? Да и в лесах в партизанские годы едва ли он понадобился бы. По дереву вверх-вниз ездить? А общежитие? Еще чего, лифт им ставь. И Иллуги открыл дверь, что вела к лестнице. К лестнице с резными перилами, чистыми ступеньками... странно... это во всех домах так чисто? Не то, что у него в общежитии.  Кулак остановился у двери. Иллуги уже стоял перед шестьдесят четвертой квартирой, прижимая коробку конфет как можно ближе к себе. А вдруг товарищ Флинс не откроет? Или откроет и скажет, мол зачем пришел? Иллуги опустил руку и откинул голову назад, разглядывая потолок лестничного пролета.  Юноша никогда не был в жилых советских домах. Он, мальчишка из деревни, только и видел деревянные дома родного села до лет пятнадцати. А потом война. И от родного поселения остались лишь щепки.  А сейчас он прорвался в город, да еще в какой! В саму столицу! А там уже не до посещения чужих домов – учеба. Общежитие едва ли шло в сравнение к квартирам, да даже коммуналкам. Поэтому сейчас... сейчас все в новинку. И в эту новинку хотелось нырнуть с головой. Изучить ее, ведь жажда ко всему новому никуда не пропала.  И Иллуги постучал, ровно, без лишних пауз, три раза. И шаг назад, нервно сглотнув. Страх ли оттолкнул юношу от двери, подговаривая его сбежать вниз по лестнице? Да, он. Летал вокруг, тряс за плечо, крича на ухо: "беги!". Пробежался по пальцам юноши, уколов острой иголочкой каждый из них так, что дрожь пробежала. И Иллуги отшагнул в сторону лестницы еще раз.  А в двери щелкнул замок. Ее собирались открыть, из нее собирались показаться, приветствуя того, кто посмел нарушить покой.  А вдруг товарищ Флинс соврал? И он вовсе не жил здесь, в этом доме? Просто разыграл, выдумав квартиру, зная, что такая точно есть на советской улице дома шесть?  Иллуги нервно сглотнул, хватаясь за перила позади себя. Нет-нет-нет! Бежать, бежать как можно скорее! И нога спустилась на ступень ниже.  Дверь открылась. Чуть-чуть, так, чтобы можно лишь подглядеть, кто стоял за ней в ожидании увидеть владельца квартиры. И если такая надобность будет, с силой захлопнуть ее, едва заметив незваного гостя. И нежно-голубые глаза забегали по лицу мужчины, который поначалу глядел вперед себя. Не замечал того, кто стоял на лестнице, судорожно сжимая и перила, и коробку конфет. Глаза оттенка холодного солнца едва ли смотрели на лестничную площадку с интересом. Но вот... наткнувшись на юношу, в их глубине зацвели желтые розы. Символ дружбы. — Иллуги?  И Иллуги резко покачал головой. Его не ждали? Его не ждали! Или ждали? — Добрый день, – юноша поднялся на ступеньку вверх. — Рад тебя видеть, – Флинс распахнул дверь, отходя в сторону, – проходи.    Эй, Иллуги соберись! Будь увереннее! Что тебя останавливает? И юноша подошел к двери, протягивая коробку конфет – ему хотелось отблагодарить за гостеприимство. А Флинс опустил взгляд, рассматривая красную ленту, что красиво улеглась на коробке. Едва ли Иллуги мог позволить себе такие конфеты, и было жалко рассматривать огромную часть чужой стипендии. Но Иллуги резко отдернул коробку. Через порог же не передают! Но... что это такое? Сначала предложил, а потом убирал!? И нежно-голубые глаза глянули в сторону, пытаясь найти утешение в лестнице. Что бы она дала, он не знал. Но хотя бы юношеский стыд не видел чужой улыбки, что выросла на его сопротивление. На перемену в настроении, метавшуюся по разуму. И Иллуги шагнул в квартиру. Остановился на коврике, вновь протягивая коробку.  — Благодарю, – Флинс протянул руку к коробке, – но не стоило. — Стоило, – юноша слегка опустил голову, глядя прямо в чужие глаза. Может это помогло бы ему? Но в чем заключалась эта помощь, он он знал.  Он хоть что-то знал?  Ну, например, что в квартире было слишком чисто... Ни одной пылинки, ни одной соринки.  — Можешь пока повесить пальто, – Флинс отошел на шаг, все еще держа в руке коробку конфет, – я достану тебе тапочки. И Иллуги нервно сглотнул, кивая головой. Говорить не было возможности – в горле пересохло. А вокруг мебель, шкафы, тумбочки, что были выполнены из массивного темного дуба с резными колоннами по бокам. Такое он видел лишь в кабинете проректора. И теперь у товарища Флинса.  — Спасибо, – шепотом выдавил из себя Иллуги. Но не потому, что не хотел, нет, а потому что дух захватывало. Такая дорогая мебель... Иллуги упер один ботинок в другой, снимая обувь. Едва ли он увидит хоть где-то еще раз... С плеч соскользнуло пальто. Да и чисто так... Товарищ Флинс выглядел серьезным, чистоплотным человеком. И руки повесили верхнюю одежду на вешалку. Нежно-голубые глаза бегали по всей прихожей, цепляясь за картины, цепляясь за порядок. Позолоченные ключи на крючке, зонт в углу, черный, чистый, с аккуратной деревянной ручкой. Флакон одеколона "Шипр"... "Шипр"!? Тот аромат, что являлся самым дорогим и статусным!? Что это такое...  — А можно узнать, – Иллуги, оторвав нежно-голубой взгляд от одеколона, перевел его на мужчину. Что ж, он не будет спрашивать об аромате... может, опять в наследство такие финансы? – как Вас зовут? И послышалось тихое хмыкание. Тихое, такое, что слух едва уловил его. Что такое? А в глаза оттенка холодного солнца прибежала тихая, горькая усмешка. Его имя... Было совершенно логично, что юноша интересовался.  Но он не мог назвать. Если оно промелькнет в разговоре, сорвется с губ юноши, может случиться что угодно. И это что угодно могло принести не самый лучший исход для Иллуги. Он был государственной тайной. А юноша нет.  — Зови меня Флинс, так проще, – мужчина шагнул вперед, подхватывая гостевые тапочки. Новые, по виду только купленные, – не люблю свое имя. Слишком неприятные воспоминания.  Иллуги нахмурился. Неприятные воспоминания? Обращаться по фамилии? И кончик языка оказался зажат меж зубов. Что же творится такое? — Я могу предложить позаниматься в зале, – Флинс поставил тапочки перед юношей, – или на кухне. В зале больше света, а на кухне чай. Его речь была спокойной, не вспоминающей о былой боли от государственной тайны. Просто свет, просто чай – и ни намека на внутренние чувства. Показывать кому-то это? Смеетесь? Ему нельзя говорить даже глазами. Не то, чтобы словами. А Иллуги присел, подхватывая один из тапочек. Новые? Нежно-голубые глаза отследили аккуратный шов, пальцы прощупали мягкий материал. Дорогие? Ну... Вероятно, гости у Флинса бывали важные, раз он предпочел выбрать такую домашнюю обувь. И ноги, едва тапочки коснулись пола, опустились в них.  Юноша поднял взгляд, пробегаясь по полкам без вещей. Где же все предметы? Или Флинсу просто не хотелось ничего ставить? Нежно-голубые глаза нашли вешалку, на которой висело его поношенное армейское пальто. Выцветшее до серо-зеленого, противного и старого цвета – уж точно показывающего, что он бедный студент. И оно... оно очень сильно выделялось на фоне чужой верхней одежды. Плащ, длинный, примерно до колен. С идеально ровными швами. Качественный? И Иллуги мысленно ударил себя по рукам, чтобы не потянуться и не потрогать. Ну где все его благоразумие, манеры!? А потом взгляд упал на обувь. На его, потрепанную, живущую на последнем издыхании, и на... хромовые сапоги, начищенные до блеска. До блеска, что свет лампы отражался в носке. Эту обувь... э-э-э... ее носили вроде офицеры? Или сотрудники МГБ? Не суть.  Юноша поджал губы, возвращая внимание к Флинсу. Флинсу, ждущему ответ от него. Ответ!? Нежно-голубые глаза дрогнули, испугавшись. Чем он тут занимался!? Рассматривал чужую одежду как диковинку! А от него ждали ответ! И пальцы подхватили замок сумки, обмотанный изолентой.  — Если Вам не сложно, я предпочел бы кухню.  И Флинс спокойно кивнул – он не считал любопытство Иллуги чем-то запретным, чем-то неприличным.  *** Флинс оперся спиной о подоконник, скрестив руки на груди. Глаза оттенка холодного солнца не бегали по кухне – здесь и так все было знакомо. Они остановились на юноше, отпившем горячий, чуть ли не кипящий в самой кружке чай. Раз попросил, значит нужно было так сделать. Годы в лесу наверняка натолкнули его на тоску по горячей пище, да и вообще по пище. А особенно по сладкому, сладкому, которое сейчас лежало перед ним. Но рука Иллуги так и не тянулась к конфетам. Он лишь сидел за столом, грея одну руку о кружку кипящего чая, второй ведя тексту в тетради, что принес с собой. Учится.  Флинс, после войны, не знал, выжил ли тот партизан, которого он встретил в лесу. Он бы достиг семнадцати, когда в стране прогремела новость о победе. А значит новая жизнь ждала юношу, юношу, бывшего командира партизанов, путь которого лежал в институт. Флинс очень надеялся на это.  И несколько месяцев он искал Иллуги по документам. Область, в которой они встретились, сорок четвертый год, все отряды партизанов. И каждый раз глаза оттенка холодного солнца находили лишь две фразы – пропавший без вести и погиб. Но Флинс продолжал искать по документам. И нашел, нашел спустя три месяца.  Иллуги Дата рождения: 23 декабря 1927 года Место рождения: село Березовка Звание: командир отряда партизанов  Статус: жив Жив. И сейчас взрослым двадцатилетним юношей сидел перед ним. Флинс прикрыл глаза. Он не знал, что они столкнутся в автобусе, не знал, что живут на соседних улицах.  И руки подхватили ждущую своего часа новостную газету. В ней не было ничего, что Флинс не ожидал – наоборот, он знал, о чем там напишут. Но посмотреть на то, как журналисты раздували какое-нибудь незначительное событие на несколько страниц было... интересно. Глаза оттенка холодного солнца пробежались по заголовку – да, да, да, он это знал – перекинулись к сводке культурной жизни. Все как всегда. И раздался шелест страницы, означающий новый текст, что предстанет перед глазами. Но не его пальцы поддели лист, отрывая взгляд от цитаты Ленина. От цитаты Ленина, что прокричалась перед народом в далеком двадцать третьем году.  Нет, Иллуги, щекой оперевшись о ладонь, перекинул свое внимание на следующую страницу книги. Ему хватило пяти минут, чтобы усвоить новую информацию. И приоткрыв едва рот, проговорить про себя, едва шевеля губами.  К юноше скользнул взгляд Флинса. Поверх газеты он глядел внимательно, изучающе, так, словно видел впервые. Что он там читал, грызя кончик ручки?  Учился, вчитывался. Значит... тяга к знаниям была, не пропав после войны.  И глаза оттенка холодного солнца вновь вернулись к газете "Вечерняя Москва". Они пробежались по заголовку, гласившему о новости, не такой важной как первая, скользнули к тексту, перечитывая цитату Ленина.  Но кружка чая, едва удалось прочитать две строчки, звонко ударилась об стол. И внимание Флинса перебежало на Иллуги.  Юноша коснулся шеи, пальцем нащупывая шрам. Шрам от... войны? Флинс приблизил газету к лицу, поверх нее наблюдая за чужими действиями. Он же был слишком юн. Да, фашистам не было дела до возраста, но все же. Ему было шестнадцать. Он был просто ребенком, которого забрала война. Можно было просто отпустить его, он же не приносил угрозы... Ах, да. Командир отряда партизанов. И глаза оттенка холодного солнца вновь вернулись к газете. Рассматривать своего гостя? Верх неприличия. Естественнее было просто смотреть в газету, не уделяя внимание юноше.  — Не отличаются... – тихий, едва слышный шепот скрасил молчание.  Сколько прошло? Минут пять? Десять? Флинс поднял глаза, откликнувшись на чужое дыхание. Хмурился. Иллуги хмурился. Может не понимал чего-то? Или не получалось запомнить?  И глаза вновь упали на цитату Ленина.  Он не перевернул и страницы. Читал, читал и начинал заново. Мысли не были о тексте, они были о чем-то другом, об отвлеченном. О том, скольких таких юных парней забрала война. И сколько из них выжило. Иллуги не был единственным, но он был самым юным командиром отряда партизанов – и это было указано в его деле.  Флинс взглядом вернулся к юноше. Тяжело ли ему было там, в лесу, едва прослушав лекцию о том, как пользоваться гранатой, да и наставление о том, что они должны защищать Родину. А если и погибнут, то умрут героями и их имена не забудут. В шестнадцать, мать его, лет. А может и раньше. Иллуги могло быть лишь двенадцать... И взгляд вновь упал на шрамы. Флинсу хотелось спросить, что с ним делали, как он сбежал. Может, он совершил подвиг, о котором не написали в газете?  Но глаза вернулись к газете, вновь к тем же строчкам. Наверное... надо перевернуть страницу? *** Поначалу Иллуги боялся приходить. Просто боялся, заглядывая поучиться лишь в критических моментах – сдача доклада, а сосед впервые поцеловал свою избранницу, важный тест, а соседи сходили в кино, которое необходимо обсудить прямо в комнате.  Да и приходил он всегда не с пустыми руками, предлагая то вновь конфеты – однако не такие дорогие – то печенье, которые сумел купить на последние деньги.  Пока они впервые не поговорили. Поговорили не о погоде, не об учебе, не о лекциях или семинарах. А просто поговорили за чашкой очень горячего чая.  И тогда Иллуги просто понесло. Он рассказал о военных годах, когда признав своего, раненого солдата, дотащил его до мед пункта на руках – а это вызвало легкую улыбку у Флинса, успевшего ее скрыть. Признал. А его не признал.  Рассказал о соседях, которые не давали дышать, рассказал о маме с папой... А потом зажал себе рукой рот. Что он наговорил!? Почему он вообще открыл рот!? А Флинс рассказал свою историю. Не о работе, не о войне. Просто историю. Но остановился на самом интересном месте, пообещав, что повествование закончит в следующий раз, и Иллуги, если он желал успеть в общежитие до закрытия входа, стоило уходить.  И прошло уже три месяца.  *** Флинс закрыл дверь за юношей, который, склонив голову и за ней потянув корпус, попрощался с ним. Он же, улыбнувшись с выдохом, кивнул, пробегаясь взглядом по Иллуги. Время было десять часов вечера, и юноше было уже пора в общежитие.  Флинс выдохнул. Но не от облегчения, нет, ни в коем случае. Он выдохнул, прислонившись лбом к закрытой, отрезавшей его от Иллуги двери. И в нем, в выдохе, проскочили едва уловимые ноты сожаления. Почему-то стало пусто, слишком пусто в его одинокой квартире. Флинс направился в зал, желая опуститься на диван, на котором Иллуги не так давно научным языком объяснял тему, что обсуждали на семинаре. И неважно, что он не понял ни слова – его обучение не фокусировалось на направлении юноши.  Пальцы с силой потерли уставшие глаза. Тишина. Он любил тишину. Но почему... почему сейчас она давила? Почему без чужого присутствия ему было как-то... было как-то не так. Вообще как-то не так.  Голова откинулась на спинку дивана. А перед глазами потолок, не поменявший своего облика с начала его проживания в этой квартире. Что же не так? Почему ему так нравились чужие нежно-голубые глаза?  Почему ему вообще нравилось чье-то присутствие?  Он не любил вообще видеть хоть кого-то в своей квартире. Он и только он. Один в этой квартире, что годилась для целой семьи. Об этом ему сказали, когда выдавали ее. А еще сказали, что лучше, чтобы у него не было семьи. И он был абсолютно не против этого. В одиночестве ему было лучше, ведь так? А когда состарится, то будет смотреть страну, а не сидеть и противно ворчать на внуков. Да и какие внуки в его-то ситуации. В ситуации, которую он осознал еще юношей.  Какая ему жена, если ему противно было.  Семье он сказал, что никаких детей от него ждать не надо, лучше сестре уделили бы внимание, и уехал в эту квартиру не попрощавшись. Так будет лучше для всех. Для родителей, которые не узнают, кто он на самом деле. Извращенец, которого на расстрел.  Извращенец, которого на расстрел. И который почему-то привязался к юноше, которого лишь из добрых побуждений пустил в квартиру. Красивого юношу... Нет! Флинс ударил себя по щеке. Да, он красивый, но... нет, нет, нет, не думать об этом.  Его улыбка, которую он дарил ему, едва появлялся на пороге. Красивая, красивая улыбка. Такая, что внутри все кричало от ее обворожительности. Нет! Его сосредоточенное лицо, когда он приступал к учебе. Такое, что уже его губ касалась легкая улыбка. Нет! То, как он грел руки о кружку очень горячего чая. Интересно, они у него ледяные? Он бы согрел их в своих ладонях... Его расстроенная мордашка, когда Флинс, улыбнувшись, клал голову на подставленную ладонь со словами "потом дорасскажу". Она была такая... такая...  Его пепельные пряди с красными кончиками, что вечно лезли в глаза. А он их смахивал резко, небрежно. Но они все равно лезли обратно. Выглядело забавно... Его шаги – пятка, перекат, носок – чтобы ходить тише, которые Флинс все равно слышал. Это осталось с партизанских годов, но все равно... Его, свой запах, чайный, казалось. Такой, что хотелось уткнуться носом в чужую макушку и просто дышать.  Его прикусанные губы, когда он задумывался. Розовые, наверняка мягкие... Такие, что Флинс задерживал на них взгляд дольше положенного. Нет!  Он накрыл лицо ладонями. Нет, пожалуйста, нет. Нет. Нет, нет, нет. Глаза с силой зажмурились. Флинс уже знал, он уже понимал почему. Почему ему все это нравилось, но признавать не хотелось. Вообще.  Только не опять, пожалуйста, не опять. Он оградил себя от этого, заперся, заставил сердце молчать на столько лет. А тут... а тут по его доброте. Зачем!? Зачем он тогда позвал!?  Но тогда он лишь переживал. Почему-то думалось, что ничего не будет, что просто убедится, что у Иллуги все хорошо. И они забудут друг о друге после лета, когда юноша прекратит приходить учиться. Но сейчас не хотелось этого лета. Не хотелось.  Потому что... юноша был ему симпатичен.  Он не был этим шестнадцатилетним мальчишкой, о котором он думал как о ребенке. Он был двадцатилетним юношей. Чертовски, чертовски красивым юношей. Чертовски приятно было проводить с ним время. Чертовски хотелось смотреть на него постоянно. Чертовски хотелось коснуться. Нет, нет, нельзя! — Я просто пропал, – Флинс со злостью стукнул кулаком по колену, – пропал, пропал, пропал. Нет, мне нельзя! *** Иллуги прикрыл глаза. Всего на секунду, всего на секунду. Да? Ну почти. И голова опустилась на тетрадь. Сейчас, сейчас, он поднимет ее снова и продолжит читать... Не получилось. Он очень мало спал за последние два дня. А горячий чай с сахаром, скучный конспект по непрофильному предмету и атмосфера этой квартиры, тишина... закрывали глаза сами. Флинс опустил журнал и, скользнув взглядом по открытой тетради, посмотрел на Иллуги. По всей видимости, заснувшего Иллуги. И к губам подступила улыбка, которую хотелось сдержать. Вдруг юноша проснется?  Но через пять минут он не открыл глаза. Уснул, точно уснул. И Флинс отложил журнал. Стоило сходить за пледом, который укроет юношу, да? Да. И на плечи Иллуги легла ткань, мягкая, теплая, что могла защитить его от прохлады. И глаза оттенка холодного солнца задержались катастрофически дольше чем положено. Задержались на чужом спокойном, спящем лице.  Пепельные пряди путались в ресницах, вновь лезли в глаза, но уже в закрытые, уставшие. И пальцы Флинса убрали волосы с лица юноши. Он... коснулся его? Коснулся его? Он? Спящего, уставшего Иллуги, чей сон едва ли хотелось потревожить. И пальцы коснулись чужой щеки. Кожа такая... мягкая. Гладкая, приятная. Такая, какой и выглядела.  Сердце стучало как бешеное. А глаза, дрожа, смотрели на собственное прикосновение. Он касался его... И ладонь полностью легла на щеку. Пальцы, предатели, дрожали, стуча по чужой коже. Боялись прижаться полностью, боялись разбудить. Он же не объяснит потом...  И ладонь повела выше, рука коснулась ресниц, словно пересчитывая их. Такие мягкие, темные... скрывали глаза, что могли в любой момент открыться. Страшно, но так желанно касаться Иллуги. — Флинс... – и губы юноши дернулись, расплываясь в нежной улыбке.  И он, обжегшись от собственного имени из чужих уст, отдернул руку. Резко, так, что если бы кто и стоял позади, остался с синяком. А сердце, забившись слишком часто, упало вниз, припало к полу. Остановилось лишь на секунду, чтобы вновь, с новой силой застучать в горле. Иллуги спал? Спал? Или проснулся? Или спал? Он не открыл глаза, лишь улыбнулся, продолжив лежать на его столе. Он думал о нем во сне? Думал? Во сне? И улыбался? Флинс медленно отшагнул от Иллуги. Боже, Боже. Боже! А глаза оттенка холодного солнца жили на лице юноши. Нервно бегали от ресниц, в которых путался сон, к губам, что задержали улыбку на пару секунд лишь от одного его имени.  Он думал о нем во сне.  Думал, что именно он накрыл его этим пледом, касался его. Ни соседи, ни кто-то из его прошлого. Он. Он! Флинс нервно сглотнул, метнув взгляд в сторону окна. Там охладить мысли? Там подумать? Но он подошел к кухонной столешнице, хватая чашку, из которой сам пил чай. И лоб коснулся  деревянной дверцы навесного кухонного шкафчика. Чай остыл? Флинс бросил взгляд на кружку. Неважно. И рука еще крепче сжала посудину – может, так и сломает. Не суть. Пусть разобьется в его руке, пусть осколками вонзится в его ладонь, ведь это то, что отрезвит разум.  Флинс не знал, что делать. Не знал, просто не знал. Юноша спал в то время, как с придыханием произнес его имя. Или он это выдумал? Иллуги спал, едва ли он знал, о чем говорил. Нет, там не было придыхания. Он выдумал. И Флинс отставил кружку от себя, судорожно выдыхая.  Почему он раньше не замечал, как красиво звучало его имя именно из юношеских уст? Так складно, так по-родному, так, как ему нравилось. Не сухо, не строго. А так, как называл его только он. С какой-то... теплотой? С каким-то исключительно мягким, домашним, что ли, звучанием. Так... ласково. Лучше, если он называл бы его "мой любимый", но...  Но есть огромное "но". Флинс не его любимый, он вообще ему никто. Просто знакомый. А жаль... Флинс вновь схватил кружку, скрыв за веками этот мир.  "Флинс, а как Вы считаете..." "Флинс, я вот думаю..." "Флинс, я могу попросить Вас..." Флинс, Флинс, Флинс, Флинс. Пожалуйста, Иллуги, продолжай. А лучше зови его по настоящему имени. И так же, как ты умеешь. Нежно, так, что перехватывало дыхание. Хотя... нет, лучше не надо – это все еще опасно. И он повернул голову, заглядывая через плечо. Кирилл из его уст... это было самое прекрасное, что он услышал бы.  "Кирилл, а как ты считаешь..." "Кирилл, я вот думаю..." "Кирилл, я могу попросить тебя..." Боже, его имя, настоящее, данное при рождении... Жаль, что скрывать – это необходимость для безопасности Иллуги. Но он скажет, обязательно скажет. Может, через полгода, объяснив, что за стенами этой квартиры он все еще Флинс. Даже если они останутся просто знакомыми, лишь бы слушать это заветное "Кирилл".  И он развернулся, сделав шаг в сторону юноши. А после еще один. А потом он и вовсе оказался рядом с Иллуги.  Казалось, плед слегка съехал – и Флинс поправил его, вновь оставив пальцы катастрофически дольше, чем положено. И захотелось обнять, обнять так, чтобы вновь услышать собственное имя. Оно, оказывается, приятное.  *** angel (radio edit) - massive attack Шея хрустнула – юноша слишком долго сидел на одном месте, склонив голову над столом. Учеба? Да, конечно, она. В квартире Флинса. И Иллуги вытянул руки наверх, зажмурившись. Как все мышцы тянуло! Ныли, они просто ныли! Корпус развернулся в правую сторону, разминая спину. Ох... когда-нибудь он перестанет сидеть в одной позе два часа.  Нежно-голубые глаза приоткрылись на секунду, чтобы найти Флинса, сидящего напротив. Он вроде вновь читал "вечернюю Москву"?  Нет, он больше ее не читал. Он смотрел на юношу, и смотрел как-то... странно... Серьезно, тяжело. Как-то так, что руки резко опустились – а Иллуги тут же вновь посмотрел в тетрадь. Занять себя, занять хоть чем-то.  Он раньше не видел такого взгляда в глазах оттенка холодного солнца. И они почему-то потемнели, луна перекрыла их, выводя затмение на юношу. И Иллуги метнул взгляд к ним, к глазам. Веки полуопущены, в ресницах путались чужие мысли о чем-то странном, непонятном. Что он хотел сказать этим взглядом?  Иллуги встал из-за стола, хватаясь за его угол. Пальцы сжали деревянную поверхность слишком крепко, до побелевших костяшек. Что-то не так. Надо как-то разрядить обстановку, да? Да, да, пожалуй, да... И нежно-голубые глаза метались с одного предмета на другой. С кружки на раковину, с плиты на стул. И нашли спасение, спасение в окне. В его подоконнике, его раме. Вид! Вид, вот что могло привлечь – или отвлечь.  Иллуги схватился за подоконник, наклоняясь как можно ближе к стеклу. Проспект, оживленный, наполненный машинами, людьми. Деревья, что качались от сильного весеннего ветра. С пятого этажа открывалось то, что юноша и представить себе не мог – что-то он никогда не смотрел в это окно... — Никогда не замечал такого красивого... И сзади подошел Флинс. Его выдали неспешные шаги, странное, частое дыхание. И взгляд глаз оттенка холодного солнца, который Иллуги чувствовал спиной. И он был... был другим, не таким как раньше. Ощущения от него, обжигающего, темного, были другие. И руки Флинса, напряженные, опустились рядом с ладонями юноши, обжигая кожу на расстоянии. Согревали, не касавшись, сжимали подоконник, не боясь сломать.  — ...красивого вида... Что-то неестественное было в этом – не было легкости, не было спокойствия. Было лишь давление, давление, которое Иллуги чувствовал спиной. Нет, это не было угрозой, к которым привыкли на войне, это было что-то другое, непостижимое. То, о чем юноша не задумывался и никогда. Запах, чувства от этого были другие – дрожащие в душе и ускользающие вниз живота.  И Иллуги испугался. В груди пробежала щекотка, сжимая сердце в ладони страха, по горлу проехалась веревка, затягиваясь в крепкий узел. Острыми коготками что-то кололо щеки юноши, с каждой секундой алевшими лишь от одной мысли. Мысли о том, что Флинс стоял позади него. Он был между чужим телом и подоконником, между источником тепла и холода. Игра на контрастах, игра на внутренних ощущениях, что тянулись к чужому жару. Желание тела почувствовать спиной чужое тепло. Вот оно... Вот, почему ему было страшно. Ему было страшно от мечты собственного тела.  Руки резко поменялись местами, помогая юноше развернуться. Но тело шло в разрез желанию успокоиться – и костяшки пальцев побелели, ухватившись за подоконник. Он был напряжен, его тело, жаждущее чужого прикосновения, выдавало его. Но разум, отрицающий это, твердил прижаться к подоконнику, упереться больно спиной.  А Флинс нависал над ним, сократив дистанцию одним маленьким, тихим шажком. Шум, принесенный в эту квартиру с улицы, о которой юноша хотел так восторженно отозваться, умолк. Умолк настолько, что слышен был лишь собственный пульс, явно выходящий за пределы нормы.  Глаза оттенка холодного солнца едва ли задержались на виде из окна. В них не было интереса к улице, к тому, что было за стеклом. И их взгляд, пристальный, тяжелый – не имеющий ни единой надежды, что это закончится – перебежал к нежно-голубым глазам. Искал в них что-то? Ответ на какой вопрос? Какой вопрос не озвучил Флинс?  И взгляд опустился ниже. На губы юноши.  — И правда красивый, – тихий, севший голос подтвердил его слова.  Взгляд нежно-голубых глаз, напуганный, но идущий вразрез желаниям разума юноши, бегал по лицу напротив. Бегал по ресницам, смахивающим чужое желание смотреть, по щекам, где играли тени в свои загадки. Цеплялся за скулы, что заострились из-за напряженных желваков. Опустился на... на чужие губы. Отследил язык, скользнувший по ним. То, как рот чуть приоткрылся, позволяя вдохнуть поглубже.  И Иллуги отвернулся, нервно сглотнув. Здесь, сейчас, в нем самом было что-то странное, то, о чем он никогда ни с кем не говорил. То, что никогда никому нельзя говорить.  Слишком громко. Он слишком громкий. Громче чем тогда, на войне, маленьким мальчишкой пробирался по тихому лесу. Внутри него сердце качало кровь оглушающе, так, как никогда прежде. И пульс, его пульс был слишком высок.  Что с ним...?  Грудь вздымалась слишком часто. Чаще, чем когда он, безоружный, сидел за деревом с зажатым ртом, лишь бы его не услышали фашисты.  Флинс сделал еще один тихий шаг. Их тела были ближе, воздух на кухне обжигал легкие. Но грудь сдавливало от... от... от...  И Иллуги накрыл рот ладонью. Не по собственному желанию, инстинктивно. Сам не понимая, что наделал. Но так ему легче было бы восстановить дыхание, да? Легче собраться с мыслями. Да? И этому последовал чужой шумный выдох. Руки Флинса, с проступившими венами, отпустили подоконник. И шаг, неуверенный, совершенно неохотный, назад. Что-то было не так. Ладонь Флинса коснулась лба, зачесав синие пряди назад.  Иллуги метнул взгляд к Флинсу, не отпуская руку от рта. Что он хотел найти в глазах оттенка холодного солнца? Ответ ли на вопрос, что творилось с ним от такой близости с мужчиной? И ладонь дернулась, уводя за собой все тело.  Флинс... выглядел разбито. Что-то явно было не так. В его взгляде, скрывающем бурю, что укротить не подвластно ни одному богу, скользила темнота. Но не от злости, нет. От того, что Иллуги не умел называть, чего он пока не знал.  — Вид... – Флинс остановил собственную речь. Его голос с хрипотцой не позволил ему сказать дальше, он сам не позволил себе сказать дальше. И он прокашлялся, – вид и правда красивый. Продолжим пить чай?  Иллуги медленно кивнул, убирая руку от рта. Точно, чай... Чай, который уже наверняка остыл настолько, что нужно заваривать новый.  Флинс подошел к столу, обхватывая кружку юноши ладонью – проверял, горячий ли тот? Да, ему действительно нужно налить новый. Иллуги не любил ничего остывшего.  И кружка, от которой шел клубами пар, оказалась перед юношей, сидевшим за столом уже некоторое время. Флинс заварил новую, пока Иллуги перекладывал руки с одного места на другое – то убирал несуществующие крошки в ладонь со стола, то теребил край рубашки. Он не знал куда себя деть, когда в кухне стояла гробовая тишина. Оглушающая, пугающая, нервная. Она залезала своими цепкими пальцами в разум, сдавливая его словно мягкую игрушку, что не имела возможности сопротивляться.  К Иллуги подвинули сахар. Обычный, такой же как и всегда. Но в отражении стекла сахарницы, не поменявшей свой облик, виднелся силуэт Флинса, задержавшего руку у посудины. Ему хотелось что-то сказать. Но он предпочел тишину.  Иллуги поднял на него глаза. На него, подавленного. Он сделал что-то не так? Это его вина?Флинс, Вы только скажите!  Но в кружку опустились ровно две ложки сахара. Все как всегда, ничего не поменялось, да? Но на юношу давил сам воздух, тяжелым весом оседающий на плечах. Он не церемонился, желая придавить его к полу, заставить сжаться.  И тишина. Она давила сильнее.  Флинс не проронил ни слова, молча попивая чай. С первым глотком он поднес руку к горлу, едва касаясь кожи – пересохло? И движения были резче. Это было странно. Если бы раньше Флинс медленно, не желая побеспокоить воздух, поднес руку к шее, то сейчас... сейчас он сделал это резко.  Иллуги опустил в кружку ложку. Кисть повела ее по кругу, звонко ударяя по стенкам. И нежно-голубые глаза устремились в пол. Что это было? Что он сделал не так? Почему он желал, чтобы то, что было, не прекращалось? Почему на руках еще чувствовалось чужое тепло, почему телом он желал этого прикосновения? Желал, чтобы его прижали к себе. Нежно-голубые глаза медленно расширились. Он желал, чтобы его прижали к себе? Желал прикосновения?  — Что-то не так? – казавшийся спокойным, слишком спокойным голос Флинса разрезал тишину. Кисть Иллуги дернулась от этого голоса. И пара капель чая слетели с ложки прямо на стол. — Я не... – Иллуги запнулся. Что-то было с его голосом не то, – я не знаю. Все как обычно. И пальцы Флинса дрогнули. Сжались в кулак от чужих пророненных слов. Все как обычно значит. Но юноша этого не заметил – его взгляд был устремлен в пол.